Песнь о северном море

Я иду рядом с Харрисом, поддерживая его под руку. Ройл — зеленоглазый паранойик — ускакал в деревню, чтобы передать какие-то важные новости. То, что меня оставили с раненым дядькой, удивительно и безрассудно. Против пережившего, уверена, многие сражения я, конечно, не пойду в атаку, однако вдруг я окажусь волком в овечьей шкуре? Да, маловероятно, но процент же есть! А если меня прирезать захотят? А? Но ведь могли ещё тогда, когда я помогала, отвернувшись от вооружённого дяди. Это говорит о том, что они могут быть благодарными. В общем, всё строилось на хлипком доверии. И я до сих пор не могла поверить, что таки повезло. Насколько сильно — вопрос насущный, но жизнь моя при мне, руки-ноги-голова тоже. Всю дорогу Харрис молчит и подозрительно зыркает на меня. Ждёт подставы. Эй, милый мой, забыл про то, что я христианка так ещё и женщина? Уверяю тебя, я мухи не обижу. Кишка тонка людям глотки резать. Однако на его — как же так? — подозрительность лишь кривила губы и порою закатывала глаза. Доковыляли до приличных размеров деревни где-то за полчаса — всё-таки перевязанная нога с вероятным переломом сильно стопорила движение. Люди оборачивались на нас и испытывающе наблюдали за дружественным тандемом, ни капельки не заинтересованные в помощи. Некоторые даже в домах попрятались. Почти что оскорблённо перекосилась — страшная что ли такая? Опасная? С топором наперевес? А компаньон у меня Брюс Ли дарк версия? Люди, мужик не пять килограммов весит, я тут на последнем издыхании. Значится, для здешнего люда этот человек либо дерьмо собачье, либо непредсказуемый посыльный, видимый ими впервые. Боги, что же за вести он несёт? А ведь Ройл уже передал их старосте деревни... Мурашки прошлись по плечам. Поле боя с убитыми воинами тут явно не для наслаждения проезжающих мимо странников развалилось. Война? Слишком глобально. Стычка деревень? Не поделили что-то? Но одеяния солдат было слишком помпезным. Возможно, наёмники. И тут же осеклась. Кровавая баня происходила далековато от ближайшего места жительства. Неужели две враждующие стороны договорились о месте проведения сражения? Боги, голова кругом идёт! Гадать можно сколько угодно, всё равно до истины вряд ли доберёшься! Искоса глянула на лицо Харриса, потное от прилагаемых к ходьбе усилий. Если я спрошу у него, что за новости они с таких спехом пытались донести, меня могут подвесить за длинный нос. Потому что это не моё дело, а излишняя заинтересованность вызовет больше подозрений. Да и моя просьба не предполагает такие размахи... Но как выведать информацию? Она ведь поможет решить, что же мне делать дальше! Я ещё не знаю, какой сейчас год, месяц, день. Не знаю, где нахожусь, где находится рынок рабов. Так ещё и военные действия не кстати. Прервав мои размышления, из большого на фоне остальных дома вышел Ройл. Хмурый и явно на взводе, еле сдерживающий свои порывы, вслед за ним вылетел еще один мужчина. Сердце пропустило удар при взгляде на него. Кого-то он мучительно напоминал. Острый взгляд голубых глаз, мечущихся по пространству, впился в моё лицо. Черные волосы-перья, словно лохматая ворона свила гнездо из своего тела. Приняла достойный вид — попыталась, нацепив спокойное выражение. — Кто это? Звук его голоса вызвал дрожь. Он не рычал, но тембр был устрашающий. Такому только командовать войском, не меньше. Ройл ровно ответил: — В лесу шасталась. По её словам, заблудилась. Просит еды и крышу над головой. Долгий взор "командира" выдержала с трудом. Он, хмыкнув, что-то про себя решил и громко позвал кого-то позади и — приказал — сказал отвести меня к какому-то Пасценцию (ну и имечко). Харриса вырвали из моих объятий и отвели в неизвестном направлении. Я начала переживать, когда конечным пунктом нашего с молоденьким и ясноглазым нарочито строгим воином стала церковь с большим крестом на макушке. Мальчик не до конца поломанным голосом приказал стоять на месте и дожидаться, пока один из послушников не отворит ворота. Монастырь? Послушник? Мужской, получается, монастырь? Что там со мной сделают? Женщинам разве можно заходить в подобные места? Может сказать, что у меня месячные? Я не хочу туда заходить..! Именно на этом моменте скрипя дверь открылась. Показался бритый парень со слишком миролюбивым — я точно в раннем средневековье? — личиком и улыбкой на нём. Прямо-таки ангел, способный расположить к себе и чертей, и демонов, и кого повыше. Как уже понятно, настроена я была заведомо скептически к церковным служителям. В это время вера сильна, патриархат усердно, пусть и не так, как в последующие века, душит женщин, а некоторые аббаты упорно рвутся до власти. Криво улыбнулась в ответ. Пока не произошёл раскол церкви, но весь вид представшего предо мной парня вобрал в себя больше от католицизма, чем от православия, и потому я ощущала от него холод и чуждость. Я не могла с этим ничего поделать: будучи выращенной в среде православных христиан, я сильнее тянулась к этому теплому ощущению, связанному с душой, возникающему в присутствии добрых батюшек, проводящих службу в своих расшитых золотом одеждах. А войдя внутрь монастыря, я прочувствовала не тепло, а отторжение. Слишком пусто, строго, аскетично. Да, так и должно быть, и нельзя путать убранство современных церквей разных ветвей с убранством монастырей десятого-одиннадцатых веков. Однако душе моей здесь неспокойно... Не успела сделать шага, как платок мне всучили движением резким и вовсе не радушным и буквально выперли к другому выходу. Вновь оказавшись на улице, поняла, что теперь моё местонахождение — внутренний дворик. Рядом хрюкали в загоне свинюшки, а где-то подальше кудахтали куры. Непонимающе заозиралась и, напуганная, обратила внимание к монаху, мысленно спросив, какого хрена. — Прошу, посидите здесь, пока отец-настоятель не уйдёт вместе с господином Рёриком. Другими словами, спрячься от чужих любопытных глаз, нет пока времени разбираться с тобой. Усадив меня на пенёк в приятной полутени огромной яблони, инок умчался, не сказав больше ни единого словечка. И почему я должна прятаться, если меня явно отправили к настоятелю? Неужели он настолько плохой человек, что даже земные ангелы планируют против него диверсию? Я не вижу смысла прятаться. Его просто нет. Когда отгремели рои мужских и явно солдатских голосов, я поняла свою неправоту. Потеряв кучу жидкости из-за обильного потоотделения, пока за заборчиком шагали — откуда только взялись? — единым войском нагруженные металлически звякающим оружием дяденьки, я мысленно воззвала за помощью к своему тщательно упрятанному самоконтролю и рациональности. Стоило пометить в голове, что я попала к саксам. У язычников очень маловероятно стояла бы церквушка в центре поселения. Однако в гостеприимстве людей, в общество которых я попала во время их подготовки к массовому мочилову, мягко говоря, разочаровалась. Сумерки, по ощущениям наступив мне на хребет, ознаменовались желудочным воем. Вонища от домашней скотины здоровски пропитала волосы, и теперь, когда невольно нюхала их, косило меня ещё более здоровски. Фу. Наконец послышались одинокие шаги. Шелест длинных одежд дал понять, что нарушит мой покой представитель духовенства, а не чего-то ещё. И правда — дверь тихо распахнулась, и я увидела лысенького от возраста мужичка с гусиными лапками у бархатных глаз, одетого в чёрную рясу. — Добрый вечер. Кивнула, настороженно наблюдая за каждым вздохом нового лица. — Пройдёмте в трапезную. Там и поговорим, — и, элегантно взмахнув подолом платья, пошёл в темноту коридора. Поднять отсиженную задницу пришлось постараться. Немного смешалась от пронявшего чувства, двойственного и потому дурного. Вроде и радоваться надо, что не в темницу бросили, но как-то и не выходит искренне... — Вы, верно, в недоумении, почему же вас так холодно встречают? — эхом в голых стенах. Отрицательно кивнула головой, но, опомнившись, бросила короткое "нет". — Боюсь, в другом месте меня вряд ли бы довели до монастыря и впустили бы внутрь, — спасибо на том, что встречают не вилами, направленными острыми кольями на меня. — Это вы верно подметили. И всё же я прошу прощения, вы пришли несколько не вовремя. Я понимаю, что столь образованной, по словам моего доброго друга, даме наше отношение может быть оскорбительно, однако поймите нас. Не знаю, как ответить. В голове полный штиль, и я полностью смутилась. Господи, что говорить? Я же в церкви, ответь! Дошли, однако же, до тёмного и пугающего помещения в тишине. Даже живот не решился нарушить затяжное молчание. Впрочем, оно нарушилось просьбой пока неизвестного надеть платок. Шустро накинула его на макушку, завязав бантиком подбородком. На длинном столе, предназначенном для трапезы человек десяти, стояли хлеб, вино и что-то похожее на суп. Похлёбка? Баланда..? Отмела мысли брезгливого содержания. Мне-то что? Главное, накормят! — Меня зовут Пасценций. И я библиотекарь здешнего монастыря, — произнёс оный, пригласив присесть напротив него. Повиновалась, не видя в его лице и движениях намерения навредить или хотя бы воткнуть в мягкое место булавку. — Здравствуйте. Я Анастасия, фармацевт, — и неловко улыбнулась на удивлённый изгиб редких бровей: — Семейное это у нас. Ха. И смущённо потупилась. Говорить полуправду почему-то не хотелось, но правда слишком странная и непривлекательная. Ну кто в здравом уме поверит, что сидящая напротив девушка — пришелец из будущего, имеющая своей целью найти полумёртвую девицу-рабыню (не факт, что она живая или существует здесь) и по пути встретиться с командиром йомсвикингов, которому намерена сказать о своих чувствах? Да, в это поверят вероятнее всего. — В любом случае, я бы хотел узнать о ваших знаниях ... языка, — не стал томить Пасценций, лукаво прищурив тёмные зенки. Сейчас он походил на Шайтана, побуждающего на грех одного из пророков: — К сожалению, носителей столь древнего языка встретить достаточно сложно. Я видела на дне его глаз неподкупный интерес и поняла, почему до сих пор цела. На мгновение холодок пробежал по спине: что сталось, если бы я сболтнула чего иного? — Моя семья уделяла большое внимание образованию своих детей, — аккуратно начала, робко стреляя глазками, рисуя образ невинной и милой девицы: — Знание молитвы, наиболее популязированной, на разных языках дало бы успокоение душе, знающей, что она услышана. К тому же я росла в христианизированном обществе — закономерно, что я буду знать нечто столь обыденное. Стелила я знатно. Пасценций несколько непонимающе похлопал ресницами, а потом выразительно ахнул и расщедрился на восхищенный вздох, после чего его рот растянулся в улыбке. — То есть вы не носитель, но знаете молитву на разных языках? — поразился библиотекарь, и от него повеяло ощущением надвигающегося мозгового штурма. Заведомо криво перекосила губы в похожей на учтивую улыбку: — Прошу, продемонстрируйте. — Мы в храме божьем, так что я с радостью, — не растерялась, указывая направлением взгляда на еду: — Тем более перед ужином. А вот на этом моменте память была вероломно обесчестена. Перерыв все папки с воспоминаниями, как-либо связанными с церковью и верой, за миллисекунду осознала, что помню только рычащую русскую и частично эллинскую. А ещё тексты иностранных песен. — Отче наш... — рассказать с благочестивым и боголюбимым видом ничего не стоило. На то русский мой родной — было легко говорить правдивую трактовку. — Ох, а ещё можете..? Чего я опасалась. — Согласна, чтение молитвы, будь оно из своих или чужих уст, успокаивает, — в это время я усердно думала, какую песню взять за аналог. Да простит меня боже, но выбор пал на айдол битиэс: — Что же... Кротко окончила, опустив очи к полу. С видом знатока добавила, что это корейский — язык моих далёких родственников. Первый куплет, конечно, мало походил на что-то нормальное, однако надо было блеснуть. Пасценций находился в благоговейном экстазе. Я же, решив добить несчастного полиглота, разошлась не на шутку. — Я же ещё на греческом знаю... И вот сидим мы в преисполненном безмолвии. — Звук иных ... будоражит моё естество. Что же мы медлим, молитвы давно прочтены, и бог их ... — давайте же наслаждаться пищей. Увы, я надеялась, что бог не отвернётся от меня после столь гнусной лжи. Битиэс..! Так, стоп! Потом будешь сокрушаться! Сейчас ешь! И не думай, что что-то отравлено..! Отведав всё-таки похлёбки, довольно потянулась. Стоит отметить, что есть старалась хотя бы околоправильно. Нужно придерживаться образа. И словно бы вот-вот что-то случится. Удивительное чувство всколыхнуло что-то трогательное в душе, и я судорожно вздохнула. Словно рядом со мной кто-то безмерно дорогой засмеялся или ласково помял плечо. Обернулась, будто бы ощутив реальное прикосновение. Либо черти пробрались в священное место, и теперь издеваются над моим рассудком, либо я устала. Естественно, всё списала на второй вариант. Тактильные галлюцинации дело такое. Пасценций много говорил и так же молчал. Когда все возможные темы проговорились, а я ни разу не ошиблась и не оговорилась в своих словах (Анастасия, повторишь молитву, как ты говорила, на корейском? А на росском? Греческом? Саксонском?), маленький хитрый монах наконец понял, что имеет дело не с врунишкой. Стоит сказать, что придумала я лишь корейский вариант. Для количества. В итоге меня оставили. Наказали ложиться спать на приходских лавках, расположившихся прямо у выхода. Довольный беседой библиотекарь совсем подобрел и возбуждённо перебирал пальцами, будто мял страницы книги. — Прошу прощения, но я не могу выделить вам кровать с другими иноками. Вы будете смущать их покой. Понимающе кивнула. Спасибо и на этом. Однако нахождение в мужском монастыре всё-таки смущало больше меня, а не монахов. Точно ли можно оставаться мне, женщине? Или стоит поиметь совесть и хорошенько растормошить разум, почему-то ушедший под гнётом усталости? Но я и сейчас прекрасно понимаю, что стоит уйти хотя бы из стен церкви... Но где тогда мне искать приют? Кто даст кров незнакомке, притащившейся в деревню с гонцами, принёсшими плохие вести? Я здесь на птичьих правах — закусила губу, метаясь меж двух огней. Уйти или остаться? На улице холодно... Лишь свечи, догорающие, мягкие, скрашивали пространство слабым светом своего присутствия, когда я, оставленная на собственное попечение, сидела на твёрдой лавке без ничего. Даже простынки, что смогла бы сойти за одеяло. Руки служили подушкой, подол платья — пледом. На душе скреблись кошки. Отчего-то тревожно. Может ли такое быть, что я вновь теряю нечто важное в эту минуту..? Как тогда, в лесу? Я безумно желала стабильности положения, в котором оказалась. Но больше того я жаждала вернуться к ним. Смежила веки, страдальчески нахмурив брови. Обняла себя в жесте поддерживающем, дающем необходимое успокоение. Сон тянул липкие пальцы к вискам, лбу, темечку, затылку... Почему-то мне казалось, что именно они должны были присниться этой одинокой ночью. Чтобы утешить. Дать надежду, силы. Легла на бок. Эта несчастная лавка находилась напротив ворот, и потому я сногшибательно ощущала тянущий из щелей холодок, уже совсем реальный, а не эфемерный. Свернулась в позу эмбриона в попытке сохранить тепло. Вспомнились зимние деньки в Йомсборге, когда я с целеустремлённостью танка ходила стирать вещи на местный пруд. Никто почему-то не поддерживал затею управляться с водой из канавы, окружившей крепость. И потому я, злая и оскорблённая насмешками, тащилась за тридевять земель, чтобы ополоснуть грязное бельё. Не только моё, чёрт возьми! К слову, море тоже особо не пользовалось популярностью у прачек. Странно. Соль им не по душе? Так оно и несолёное. Не поймёшь этих дамочек. И уже находясь в полудрёме, я услышала переругивания человека, пока далёкого от меня. Сонливость не дала вскочить и унести ноги куда подальше. У меня ещё есть время... Я успею встать... Я уверена... Звук распахнутых ворот ударил по ушам и отдачей дошёл до сердца, что заотбивало неровный ритм. С испуганным вздохом раскрыла глаза и приподнялась на локте. Лунный свет озарил фигуру, облачённую в церковную рясу, чуть более расшитую нитями, чем у других встреченных мною служителей. — Что это? Какая-то бродячая кошка смела потревожить покой монастыря?! Безотрывно смотрю на старика, явно взбешённого моим присутствием. Настоятель..? Зачем вернулся, тебя не ждали. Схватившись за одеяние в районе груди, мужчина хрипло задышал, ища опору в стене церкви. Стоит ли мне подходить к нему? И только сострадательность дала поджопника, и только я сделала шаг навстречу, как старик заверещал, чтобы и не смела приближаться. Вообще, я была поражена тем, как быстро мой мозг адаптировался к древнеанглийскому. И понимание почему-то именно в эту секунду обездвижело, а добили вскрики аббата. Я едва ли могла перевести его церковные словечки и обороты. Словила диссонанс — разве недавно я не переводила эти наречия..? Почему сейчас в голове бардак? Покраснела. Потерявшись, зашарила глазами по пространству, ища человека. Любого. На завывания старичка прибежал знакомый бритый мальчик и, подхватив немощь под руку, повёл к лавкам. Специально отошла от них, ведомая мыслью, что у мужичка непереносимость женщин — вдруг откинется ещё? Вон как зыркает! Уже думая выбежать отсюда, застыла на месте от грозного восклицания настоятеля. Встретив взгляд Пасценция, взбалмошного и лохматого, содержащий просьбу повиноваться, понурила голову как якобы провинившаяся девчонка. Аббат что-то свирепо кричал, неровно сидя на лавке, но после тихого напоминания библиотекаря, что в божьем храме не подобает кричать, сбавил тон и теперь орал шёпотом, назидательно рассекая воздух пальцем. Я лишь успокоенно выдохнула — слова вновь понимались уставшим за насыщенный день мозгом. Настоятель всё отчитывал сынов божьих за то, что впустили женщину в мужской монастырь, и настойчиво требовал выдать того, кто завёл её внутрь. Бритый мальчик, переглянувшись с Пасценцием, смело вышел вперёд — и тут же аббат взревел, накликая на него некую епитимию. Библиотекарь побледнел, но слова против не произнёс. Однако, ощутив, верно, кожей мой прилив негодования, мельком глянул на моё пасмурневшее лицо. Он попытался вставить разумное зёрнышко в пылкую речь старика — где же бедолажка нашла бы кров? Еду? Где, как не в церкви? — но тот лишь отмахивался. Приговором были двадцатилетние молитвы вне монастыря с невозможностью найти убежище в этой церкви. — Это и тебя касается! — и заскорузлый палец указал на меня: — Ты отлучена от церкви! Язычница! Богохульница! Спустя некоторое время мы, я и Александр, стояли ночью на улице и упорно искали плюсы. Точнее, искала я — Сашка плакал навзрыд, вытирая сопли рукавами рясы. — Зато ныне мы свободны, как в поле ветер, — утешительно глажу паренька по спине, пока тот, сидя на корточках, промакивает рукавом слёзы: — Ты можешь стать монахом-отшельником и жить в пещере, рядом с природой. — Анастасия, — саднит Александр, обиженно кривя губы: — Помолчи. Капитулистически поднимаю ладони, отходя на шаг. Помолчи так помолчи. Нет проблем. Стоит ли попросить панихиду — в честь смерти старой жизни Александра? Только желая сказать это вслух, споткнулась о высокий порог чувств мальчика, шмыгнувшего носом. Не поймёт шутки. Не оценит. Молчать, помню.