Песнь о северном море

Согласна, всё было слишком просто. Встретить служителя монастыря, которому нужно лишь ублажить уши иностранными речами, чтобы от пуза покушать и остаться на ночь, — удача в чистом виде. Которая истратилась, судя по виду, обозреваемому мной и Сашей этим ранним росным утром. Переночевав под чьим-то дверями, мы двинулись в путь. Вот скажите, сколько раз можно грохнуться на колени, проходя по ухабистым дорогам? Много? Поддерживаю. Бедный монах послушно брёл позади и всегда поднимал меня за локоть, когда очередные неожиданный корешок или камушек попадались под ногу. Колени содрала в кровь, и срочно нужно их обработать. Не завтракала, воды не пила, не умывалась (найдя чан водой, стоящий на колодце, принадлещащем крайнему домику деревни, я не сумела найти в себе наглость вытереть лицо. А ещё побрезговала), зато провела оздоровительную гимнастику — на такие позы приземлялась, что любой художник-натурист точно бы досадливо взмахнул рукой. А ещё слегонца приболела — горло противно чесалось. Александр, понурый и еле сдерживающий порывы начать молиться сразу возле ближайшего дерева, всё вздыхал и в какой-то момент обхватил мою руку в жесте, просящем поддержки. И теперь мы шли, как милейшая парочка влюблённых дурачков, не имеющих понятия, что они забрели на территорию каких-то упырей. Так вот, вернёмся к виду окружающего пространства. Весна упорно разила свежестью, чистотой и первыми почками, некоторые из которых умудрились лопнуть и родить крохотные зелёные листочки на узловатых ветках, и среди этой феерии бурого и его оттенков нагло сидел отряд вооружённых мужиков, весело смеющихся с какой-то выдающейся шутки. Примечательно, что пока нас никто не заметил. Удивительно, что щуплая деваха и отречённый от церкви монах наткнулись на сих пришельцев первее деревенских вояк. Александр осел к земле, приложив руку к сердцу. Явно не ожидал за ближайшим поворотом встретить... викингов? Набег что ли устроили? Мы сели на корточки, нагнувшись ближе к земле, пытаясь спрятаться за кустиками, растущими вдали. Даже на расстоянии я слышала, как бренчали кольчуги и оружие. Господи, неужели это наяву..? Быстро придя в себя и ущипнув Сашку за руку, красноречивым взглядом указала испуганному пареньку в сторону, как бы намекая, что сматываться надо. Тот, похлопав ресницами, заторможенно кивнул. И всё было бы просто замечательно, если бы незаметно нашему слуху и зрению сзади не подошёл странный джентльмен. Весьма учтиво подставив нож к моей шеи, едва ли касаясь, страстный мужчина намотал волосню на кулак и с придыханием произнёс, вынудив подняться и порывом прислониться спиной к его груди: — Двинешься, и сучка умрёт. Ошалело смотрю на Сашку, неожиданно доставшего из-под рясы нехилый ножичек. Боевой монах? Ага. Истерически хмыкнула, когда по коже прокатилась капелька крови. Александр повиновался и поднял свободные руки. Сзади раздался весёлый смешок. И тут панические мыслишки зароились, жужжа и подвизгивая. Когда он подошёл?! Неужели мы не сможем уйти?! Я умру?! Или же... Нет, нет, нет... Со страхом смотрю на Сашку, что был белее мела. — Я сегодня добрый. Оставь девку и спасай свою шкуру. Разрешаю. Естественно, мне не понравилась эта идея. Нож мешал. Сконцентрировав рассудительность через сильнейший пласт надвигающейся истерики, украдкой глянула на положение ног, хват за рукоять... Стоит ровно, хвата не видно. Чёрт. Он точно не убьёт меня. Пугает только. Нервно выдохнула и дрожащими пальцами посилилась ухватиться за чужую руку. Вхлипнула, потерпев неудачу. И лишь на периферии чёткое знание — реакция у дядьки сейчас заторможена. Нельзя одновременно держать оружие, желая мгновенно зарезать, но при этом сдерживая себя. Нужно показать себя донельзя испуганной. Боюсь, тут мои актёрские способности не понадобятся. Всё и так очевидно. Может, изобразить паническую атаку? Приступ эпилепсии..? Или лучше обратиться к несуществующему образу? — Боже, избавь нас от ярости норманов... — русский язык порыкиваниями вырвался из рта. Здесь не знают о нём, здесь он другой. Сможет сойти за бредни испуганной женщины. Мне главное остаться с целой шеей и набедренной сумкой. Смотрю на Александра, позой выражавшего покорность, но между строк таки можно было разглядеть что-то близкое к неповиновению. Не учуди глупости, я жить хочу. Пусть только этот молчит... И тут-то надежды рухнули, отозвавшись в сердце долгим уколом. — Хэй, мужики, у меня тут лазутчики..! — устав ждать, насмехаясь над беспомощностью, провозгласил мужчина. Сашка метался. Почему лишь это чётко прослеживалось в выражении его серых глаз, найти ответ в ту минуту было не суждено. И он сорвался с места. В животе скрутило при взгляде на отдаляющуюся спину. В голове прозвучала шальная мысль: Лучше смерть, чем бесчестие. Но я знала, что духа не хватит самой напороться на кинжал. Не в то время я родилась, что бы с жизнью прощаться таким образом. Ни за что. Глаза заслезились. Александр мне никто, но его действия расценивались излишне сердобольной мной как предательство. Ты должен мне помочь, а не убегать..! И ещё больше огорчало, что нет. Две мужские фигуры, заинтересованные выкриком моего истязателя, неумолимо приближались к нам. Нож от шеи не торопились убирать. В горле собирался горький-прегорький комок. Решайся, ну же..! Умри сейчас, и всё закончится..! Воспоминание об Эвересте не дало нужной решимости, торжественно придя палачом на Гревскую площадь. Судили трусость и слабохарактерность. Сглотнула вязкую слюну. Кто я без покровительства более сильного? Обычная девчонка, не способная ни на что в это жестокое время. Не убьёшь же, — злостно шептал внутренний голос: Кишка тонка. А я соглашалась. Но как же не хотелось прощаться со здоровьем, физическим и духовным! Но становиться (само)убийцей... Выдохнула горячий воздух. Сумка всё ещё при мне. Если очень постараться, то можно что-нибудь придумать. Остаться бы только живой и целой. Когда под громкие улюлюканья меня бросили в центр отряда, вблизи остывшего костра, я поняла, что буду делать. Тяжёлое дыхание. Голова опущена. Небольшая заминка — и со всей силы кусаю щёку. Мне что-то говорят, смеются, но шум в ушах единственно мощно бьёт по рецепторам. Больно наматывают волосы на кулак, и сердце отбивает сильнейший ритм — и я надрывно кашляю, специально не закрывшись рукой. Кровь вперемешку со слюной летит во все стороны. Взгляд мутный, лицо уставшее — я знаю, как показаться больной во внезапном припадке. Хлёсткий удар по щеке. Слёзы брызнули от приложенного усердия — что моего, что ударившего. Как тряпичная кукла склоняюсь, пытаясь скрыть лицо. Сидевшая на корточках небольшая горстка мужиков замолкает. Какой-то человек, стоящий в стороне и не принимавший участия в излишне близком разглядывании такой интересной пришелецы, спокойным грудным голосом обратился словно бы в никуда. Слова понимались ещё хуже, чем при разговоре с саксами. Блять. Ко мне безмолвно приблизился молодой паренёк — дай бог пятнадцати лет отроду. Критичным взглядом оглядев скукожившуюся на земле фигуру, он цепко ухватился за подбородок и заставил открыть рот. Образованный? Небось в лазаретах каких жил? Монастырях? — Больная. — как отрезал, обращаясь к явному вождю. Напряжённая и нарочито слабая, я опустила глаза и поджала губы, оскорблённая. — Такие лихоманят часто. Явно на смерть направили, раз отпустили из дома, — волосы, упавшие на склонённое лицо, не дали увидеть показавшееся удивление. Неужели Йоран постарался, да переводчик барахлит? Чёрт. Страшно: — Её убить легче, чем что-то иное учинять. Заразиться можно, как нечего делать. И словно в подтверждение схаркнула кровяное сгусток, тут же зайдясь в приступе. — Да мы ж не в рот будем её... — Заткнись, Эггил, — холодно бросил черновласый вождь: — Привяжите её к дереву, — и кивком головы указал, к какому: — Да вещи отберите. Дрожу. Еле стою на ногах, направив всё усилие в поддержание образа, но силясь не переусердствовать. Весьма грубо схватив за локоть, высоченный мужичина сначала поволок меня с заплетающимися ногами в направлении, плохо видном из-за тумана слёз, и потом кинул, и я ударилась головой о древесный ствол. Дезориентирована. Слишком страшно. Пронесло? — Жаль пропадать добру. Принесём жертву богам перед великой битвой. Кровь ударила в голову. Вновь кашляю, поперхнувшись страхом и резанувшим грудь неверием. Кто-то мерзко смеётся, одобряя выбор предводителя. На руках связывается верёвка.

***

Вспоминались жаркие пятигорские деньки. Асфальт плавился под солнечным гнётом, деревья теряли свежесть, иссушались и херели. Люди по улицам почти не ходили, животные пузом кверху прятались по тенькам, вытянув шершавые языки. Я гуляла по Комсомольскому парку, суицидально помысливая после пойти на трамвай и доехать до Цветника. Тогда дышалось тяжело. Поднимаясь к скамейкам возле Камертона, я задыхалась обжигающим воздухом, точно вот-вот собирающимся подпалить лёгкие. И после с гастрономическим интересом поглядывала на Машук, на его пологую вершину. Вечером мне было плохо. Сейчас не лучше. Воняло жареным мясом, вызывавшем в желудке болезненные скручивания, и отвратительным запахом опасных мужчин. Издали кто-то пытался чирикать, но скоро перестал, словно безошибочно понявший, что здесь не присутствует достойных слушателей. Проплакавшись в колени с добрых полчаса, с ужасом осознала, что ноги затекли. Конечно, весь день просидела в одном положении — как ещё кровоток в заднице работает? — Я знаю, что ты врёшь, — шепчет мальчишка с жестокими карими глазами при наступлении сумерек: — И знаю, что ты слабовольная рабыня. Вздрагиваю, понимая, что говорят со спины. Тогда горячая кровь ударила обильной струёй куда-то в переносицу, лицо побагровело, сердце увеличило частоту сокращений — будто вновь, тяжело вздымая грудь, взбиралась на подъёмы, цивильно обитые камнем. Сжимаю челюсти и хмурюсь. Не реветь — приказываю себе и диаметрально и противоречиво смаргиваю пришедшую слезу. Что за чертовщина? Чего он добивается? — Хадлей. "Я сказала не реветь!" — зычно вопит внутренний голос. И всё же не могу скрыть шока. Конечности, почти сразу замёршие от бездействия, закоченели пуще прежнего. — Я знал, что судьба нас ещё сведёт. Огорчает, что ты забыла меня. Да блять. Утыкаюсь носом меж коленей, втягивая носом сопли. Что говорить? Ху... ладно. Ладно! Есть ещё шанс на спасение! В животе противно скрутилось. Ведь так..? — Как тебя зовут? — сиплю, исподлобья наблюдая за передвижениями мужиков, бросавших на меня многозначительные взоры. Мурашки пробежали вверх-вниз — мерзко. Молчит и явно отвечать не настроен. "И хрен с тобой", — нервно обрываюсь, сильно зажмурившись. — Не подумай, что мы друзья. Но я помогу тебе. И был таков. Я же свернулась комочком и, полуживая, жадно втягивала прохладный воздух, мыслями находясь напротив продавца с чурчхелой. Мамочки. В голове всё путалось, терялось, рвалось — как расценивать эти слова?! А самое страшное ещё только надвигалось неизбежной лавиной, должной похоронить под собой всё живое и мёртвое. Трое бандитов встали и направились ко мне. Приходящая ночь, под саваном звёздного неба скрывающая злодеяния людского рода, словно благославляла нижайших существ на грех. Инстинкт самосохранения вопил — он резко вспомнил о своём существовании. А лучше бы предупредил о том, что рождаться вообще не стоило. Сперматозоидам нужно было развернуться и бежать, яйцеклетке — самоуничтожиться. Что хотелось бы отметить — не тем, что дали жизнь мне. В такие моменты люди молятся или бегут к близким за утешением. Если они рядом, конечно же. Луна смывалась с небесной тверди чёрной тучей. Капли звёзд блестели да погасли. Когда спина встретилась с землёй и я по инерции прокатилась вперёд, листва угрожающе зашуршала. Руки всё ещё связаны, но ноги-то свободны. Только приподнимаюсь, предприняв попытку побега, но под живот прилетает удар. Хриплю от боли. В глазах темнеет. Где-то не здесь, точно ли в далёком прошлом, бурно звенят устья рек, погода шепчет, жизнь кипит. И никому нет дела до пороков человека — просто не существует этих самых людей. Было славно, если бы это счастливое время продолжалось до сих. Я жила бы в облике какой-нибудь стрекозы или божьей коровки и единственной моей заботой являлось пропитание. Я была бы одинока и потому счастлива. У земли крепко держат, не давая пошевелиться. Кажется, что сильные крылья, умеющие подхватывать любое направление, любой порыв ветра, рвутся у основания. Ноги холодит резкое отсутствие ткани. В детстве я ловила кузнечиков и сажала их в банку. Мне нравилось наблюдать за их беспорядочными прыжками. Сестра после жарила их на соломке и ела. Я брезговала. А потом мы обе получали от мамы подзатыльников. Вряд ли она переживала о страданиях насекомых, скорее опасалась за наши жизни — мало ли переносчиками какой заразы они могли оказаться. У земли крепко держат. Крепче только летит стрела, пронзающая горло нависавшего. Он падает, навзничь поражённый, рядом со мной, придавливая весом руки. Другие двое хватаются за мечи и крутят головами, ища меткого стрелка. И становятся следующими жертвами смертноносного металла. Странно гляжу на себя, не веря, что цела. Что не успели. Кузнечики не всегда успевали выпрыгнуть из-под удушающего стекла. Стрела торчит, и её наконечник такой пушистый, такой красивый. А у крови, вытекающей из рта убитого, такой неприятный оттенок — сразу понятно, что кровь человеческая. Такой контраст. Не понимаю, когда воинственные крики саксов — уверенность, что их, поселилась в каждом очертании осмысленных мыслей — приближаются и обходят меня по кругу, не задевая. Хочу стать стрекозой и есть глупых кузнечиков. Зачем они прыгают, зачем живут? И почему кто-то успевает среагировать и сбежать, а кому-то не везёт? Всё ли это зависит от удачи или тут уже играет нечто иное? Руки Александра тянут подняться с живота и сесть. Лениво повинуюсь ему. Он обеспокоен, а я почему-то равнодушна и небрежна и совсем не хочу отрицать, что не умри они так, я бы пожелала им гораздо более мучительной смерти. Лицо мокрое из-за чужой крови — брезгливо морщусь и даю разлапистой ладони стереть её ныне моим и только моим монастырским платком. И пронзает меня стрела осознания — не бросил. Колени ходят ходуном, но, оперевшись о его плечо, поднимаюсь на ноги. Сашка тянет в сторону, подальше от возгласов, фонтанируемых ненавистью и чистейшим экстазом, тянет подальше от сражения. Сумка с лекарствами. Разве она столь дорога, чтобы я вырывалась из аккуратных полуобъятий и неслась навстречу ужасу? Настоящая идиотка. Да только позади уже монах, позади то самое ощущение, когда ты выбираешь, по мнению интуиции, более опасный путь. Остановись. Мальчик с жестокими карими глазами надёжно хватает меня за руку и валит на зад. Шиплю от боли, уже не боясь, что посмеются. Мне больно! Он орёт на меня, но слова такие ускользающие, такие склизкие, не поддающиеся восприятию. Мальчик прятался, мальчик боялся. Мальчик держал в руках сумку и осатанело пихал мне в руки. Сашка догнал. Сашка что-то орал в ответ. А я не слышала, но знала, что всё звуки выше девяноста децибел предназначены мне. Не понимаю. Разве я заслужила эти вопли? Остановитесь. Давайте просто перестанем всё это? Закрыла уши ладонями, зажмурила глаза до ярких пятен, сжала уста — не слышать, не видеть, не говорить зла. Я просто желаю тишины! А потом темнота. Только с пробуждением стало ясно, что меня любезно лишили сознания. С первых глубоким вдохом грудь пронзило стрелой ледяного воздуха. Небо серое, еле живое, точно испускающее свой последний миг. Плачет и дробно отстукивает по земле. Моргаю и перевожу взгляд с него. На курносый нос, на всё лицо падают капли. Ненавижу дождь. Александр, удивительно ответственный, стирает рукавом воду и прячет моё лицо у себя на груди. Оказывается, мы сидим в обнимку, греемся теплом друг друга и прячемся от всего мира... где? Где-то не здесь.

***

Как в тумане мы дошли до какого-то мелкого поселения. Нищая деревенька с несколькими домами. Я даже подумала: "Заброшенная. Хорошо". Но когда из чахлого домишки на свет выползла женщина в поношенном платке и платье на размера два большее её собственного, жизнь показалась ещё более сложной. Недоверчивое лицо, потухший взгляд, ссушенные губы. — Как на вешалке, — равнодушно констатировала грустный факт. Александр шикнул, но никак не отреагировала. Она стояла и ждала, пока мы подойдём. Стояла так, словно готовилась к чему-то неизбежному, затруднительному. — У меня ничего нет, — голосом тихим и слабым. Холодно обвожу её фигуру взглядом и цепляюсь за руки. Рабочие, с неотмываемой грязью и будто стёртыми линиями. — Нам бы только крышу и воды. Огрубелый палец указывает на отдаленный ото всех сарайчик, накренившийся вбок. При ближайшем осмотре оказалось, что в стенах было много щелей, но внутри прело сено. Перекосилась в жесте околорадостном. Ура, у нас есть кров. — Вода там. Где — там? Устало рыщу взором по пространству. Вижу невдалеке стародревний колодец, закрытый круглой деревянной крышкой. Ненавязчиво вспоминаю, что за прелести могут скрываться в подобного рода источниках. — У вас есть очаг? Мы бы хотели разогреть воду. В ответ скупой кивок. Женщина двинулась в сторону своего задряхлевшего домика, поманив нас ладонью. Невольно подметила, что на таких пальцах красиво бы смотрелись кольца. Коморка встретила нас запахом старья, земли и холода. Нищита обстановки угнетала. Неудивительно, что ходит с такой постной рожей. — Ты живёшь одна? — с сострадательностью обратился Александр. — Да. Муж ушёл, сын зачах от болезни, — и поза такая убогая, и спина такая сутулая, и лицо такое осунувшееся... На том и закончили. В центре подыхивал очаг, явно только недавно придатый огню. Присела перед ним, вытянув ладошки. Сашка что-то там магичил, чем-то тарахтел, выходил и возвращался. А я потерялась. Долго смотря в одну точку, глаза подёрнулись первыми слезами. Проморгалась и только тогда ощутила всю напавшую сухость. Закусила губы. Крепко сжала. Закрыла ладонями лицо. Случилось то, чего я боялась. Встреча с монстрами с физиономиями, телами людей. Почему они хотели сделать это? Неужели им плевать на страдания женщины? И с находившей обидой осознавала, что это походит на жестокую правду. Я хотела спрятаться от всего мира, когда дышать стало в тягость, лицо покраснело, в глазах помутилось. Я хотела удавиться собственным горем. А потом на горло, грудь, живот наступило тяжёлым ботинком лютое бешенство, и возникло одно лишь желание — прикончить ублюдков. — Отстой. Ненавижу. Вечером, сидя на сене в полутемени рядом с монахом, я огорошила Александра просьбой найти мне меч. — Или лук, или какое другое оружие. Я хочу быть сильной. Бывший инок смотрел на меня, как на умалишённую женщину, которую необходимо утешить словом, а не внемлить её речам. Подняв брови, он выразил всю степень своего удивления. Он попытался объяснить, что детям божьим нельзя окроплять руки кровью ближних своих, но в ответ встретил лишь холодный взгляд из-под полуопущенных век. — Я хочу быть сильной. Помоги. Сашка взмахнул рукой и мученически воскликнул, что ему поразительно не везёт в последнее время. Как он должен помочь, если он сам не поднимет меча одной рукой? Если у него нет связей, даже дома? — Тогда брось меня и уходи. Сама справлюсь. Саша взвыл. И потом начал по новой: кем он будет, если бросит безродную оборванку на распутице её только начавшейся жизни? Подлецом? Хуже! Он никогда себе не простит подобного! Господь не для того отдал жизнь за людей, чтобы последние не берегли друг друга, отправляя на верную смерть. — Рассуждаешь слишком благородно. Какая разница, если я останусь одна? Может, я хочу умереть. Александр, казавшийся застрявшим в монохроме из точек темноты, нахмурился и театрально, но весьма правдоподобно потянул ручонки к моей шее и, не смыкая пальцев, попытался "задушить", неистово трясясь всем телом. Слабо улыбнулась. Вот ведь. — Я хочу... — Да понял! Но что я могу сделать-то?! — Давай найдём того, кто сможет научить меня сражаться? — он долго сверлил меня взглядом, пока выражение его морды не ожесточилось окончательно. — Ты хоть представить себе можешь, что такое сражаться на настоящем поле боя? Отрицательно покачала головой. Но я ведь и не рвусь туда. Мне бы только найти в себе смелость калечить тех, кто хочет покалечить меня. Меня ознаменовали дурой. Я же не могла выкинуть из головы, что стрекоза, о которой помыслила на жалкое мгновение, хищница. А потом приложилась лбом о дверной косяк, ибо это такая глупость — опуститься до сравнивания себя с животными. Я что, в истории про хулигана и тихоню? Не смешно. Плакать нужно, да только вот уже всё выплакала. Надоело, чтоб его. А внутри разгоралось пламя — когда-нибудь я буду той, кто поможет.