Песнь о северном море

Александр смиренно шёл рядом, пока я, решительно отгонявшая прочь малодушие из слишком восприимчивого сердца, топала, чуть ли не бежала вперёд через колючий бурелом. Обходили место брани. Усиленно шмыгала носом, растирая его рукавом. Чесался, паразит. Внезапно встала на месте, будто услышав невдалеке посторонний шум. Саша догнал меня и, не сдержавшись, больно ущипнул за руку. Ойкнув от неожиданности, осуждающе посмотрела на него. Касания мужских пальцев казались опасными, приносящими стыд и после гнев, сжигающий нутро. Но он добился своей цели, и я, наконец, перевела дыхание. Холодный воздух выщербивал горло до красноты, а нос перестал справляться с его нагреванием минут дцать назад. Адреналин ещё поигрывал в крови, но голод уже подкрадывался со спины. Чувство пустоты приносило желудку страшную панику, и от безудержного крика его избавляло только воспоминание о вони чужих тел и ротовых издыханий. Передёрнулась, для успокоения ухватившись за сумку. Руки в плечах ослабевали, и я вновь заставляла их напрягаться, чтобы перестать ощущать испуг телом. Такими руками даже голову не прикроешь. А ты меч поднять собралась. Сжала зубы. Сука. Заткнись, блять! Заткнись, мразь! Заткнись! Заткнись! Заткнись! Ногти впились в ладони. Дыхание участилось, в утробе всё покрылось лавовой плёнкой. Горячо. Вот-вот — и пламя изрыгну. В такие моменты я всегда перенаправляла злость в слёзы. Чтобы никого, не дай бог, не обидеть дурным словом или поступком. Но меня всегда привлекала идея поменять манеру поведения. Что тогда будет? Что, если я сейчас истошно завоплю? Ударю дерево? Покалечу кого-нибудь..? Мама говорила, что нужно рисовать своих обидчиков в виде идиотской карикатуры, писать на листе самые оскорбительные фразочки, рвать его, после кидать в унитаз, мочиться и смывать к чертям собачьим. Предпоследнее уже моя интерпретация. Но физическая активность сейчас была более реальзуема. И потому я побежала. Побежала, как никогда в жизни. До стойкого ощущения теплоты в мышцах, выходящей из тела. И всё ускорялась, ускорялась и ускорялась, как пытаясь сбежать от страха и боли. А в итоге споткнулась. Упав на вытянутые ладони, ободрала их до крови. А потом заревела белугой до звона в бедовой башке. Ну почему это должно было произойти со мной?! Нечестно! Их мало убить! Мало! Мало! Мало! Их нужно было заставить испытать то же унижение! Скоты! Ублюдки! Гниды, образины, мерзавцы, твари, психопаты... Сдохните, сдохните, сдохните..! Прошло не меньше получаса, прежде чем я поднялась с позиции собака мордой в пол. Похихикивая, полубезумно скалилась и шёпотом клялась убить каждого, кто посмеет посягнуть на женскую честь. После я понимала, что говорила слишком громкие слова, что до убийства (читай, геноцида мужского населения десятого века Западной Европы) я бы точно не дошла. Хотя кто меня знает. И только чудом до меня допетрило, что Сашки-то нет. — Саша, — тихонечко произнесла в гущь чащи: — Сашенька, — смелее, приставив ладошки ко рту: — Александр, выходи. Ты проучил меня, я больше не буду вести себя бездумно. И тут он как выйдет..! Да, выплывет вон из-за того облака и помашет мне, счастливый, ручкой. Гляди, Настенька, куда я забрался. Догоняй! Неужели он решил, что такая бедовая спутница ему даром не нужна? А как же Господь велел не бросать ближнего своего..? Пустой говор? Понурилась, уставившись на ссадины на ладонях. Стёрла остатки крови о грубую материю платья. Остановилась, внезапно представив свои руки не своими руками. Выдохнула. Опустилась на колени и скрыла глаза за кистями ладоней. Теперь и весь пояс верхних конечностей казался выцветшим, потерявшим нечто, что относило его к обозначению "мой". Я не верила, что это происходило со мной. И это вымораживало. И это было из-за Йорана с его злоебучей Хадлей. Что он хочет от меня? Почему продолжается этот цирк? Почему он совсем не препятствовал тогда? Неужели настолько наскучило его бренное существование, что решился переломать судьбинушку рандомной девицы? Мне, получается, всего лишь не повезло? И даже размышляя, я в полной мере осозновала, что гнев не решит проблему моего туманного будущего. Жажда стать сильной это, конечно, выше всяких похвал, однако кто реализует её? Разве тот, к кому я иду за помощью, захочет войти в ситуацию? Безвозмездная помощь — удел монахов. Или идиотов. Или меня. Да, Йоран? С безразличием окинула взором пространство перед собой. Неинтересные кривые буки затеняли клочки земли, собирали верхними веточками солнечный свет, совершенно неожиданно плюнувший в Англию. Прислушиваясь к ветру, искала голос Александра, переполненный праведным негодованием. Откинулась спиной на зачаточную траву, вдыхая полной грудью. Закрыла глаза. Есть ли смысл рыпаться? Может, век вековать в какой-нибудь хижинке на отшибе от общего течения жизни и смиренно ждать кончины, умственной и телесной? Существовать немощным телом, лишенным сознания и воли, оставшимся наедине с бездной свободы. Отстой. Это всё не нужно без смысла, цели, сил. Ведь какой прок мне в глуши прозябать? Тогда было бы полным идиотизмом отправляться в десятый век. Искать Хадлей и вбухать в поиск всё здоровье? Холодной искрой — я рождалась не для этого. Она мне никто. Я ей ничем не обязана: нахождение моего сознания в её теле считалось недобровольным, я целенаправленно не внедрялась. Если погонюсь только за этим, то ничего не поймаю. Мир рабов слишком велик и просторен. Места хватит всем. Прыснула. Может, попытаться вернуться в Йомсборг? Там мне будут рады. Если, конечно, поймут всю ценность. На всё воля Судьбы. Не хочу загадывать будущее. Оно слишком расплывчато и не поддаётся логичным умозаключениям. Ах, точно. Год какой? 986? 987? 985? Блять, может быть, 1057 какой-нибудь, а? Господи, это невыносимо. Почему-то сознание вернулось под вечер — суматошным морганием сухих глаз. Слёзы смочили веки изнутри, но боль всё равно колола. В животе скрутило. Перевернулась на бок. Апатия придавила к земле. И не было сил плакать, потом вставать, идти, идти, идти... Свернулась комочком, обнимая себя. В висках кололо — и, видимо, это являлось причиной, почему пустодумие осело внутри черепной коробки. Я вроде размышляла о чем-то — но разве это было что-то важное? Ах, точно, я хотела сесть. Но боль валила куда-то ближе к подземным водам. Вдарь только пальчиком по темечку — голова аки арбуз разможится, раскроет вид на то, что должно давать команды подниматься, идти, идти, идти... Иди. Вставай, вставай, вставай, давай, давай, давай... Где-то монотонно дятел кромсал древесную кору. И тогда растворились все желания, что только грелись у сердца. На ощупь достала из сумки церковный платок и, перевернувшись на спину, закрыла им всё лицо. Не хочу видеть это. Не хочу. Оставьте меня все. Я буду впредь одна. И пусть меня свяжут, придавят к почве древесные корни — разве это заставит меня забрыкаться..? Зарычал живот. Протяжно, даже больно. Я знаю, что могу достать батончик из сумки. А есть ли смысл? Я могу, но руки пропускают тот момент, когда способны зашевелиться. Они всё пропускают, а я полностью расслабляюсь. Земля холодная, трава же согрелась моим теплом и мягко щекочет спину. Чувствую собственное дыхание, как живот движется вверх и вниз... Глаза мокнут, но слёзы не окропляют висков. Засыпаю.

***

Когда становится безразлично на окружившие тебя бедствия, знай — в такой случае это не принятие, а душевный застой. Будь то принятие, ты бы подстраивалась, но двигалась вперёд. А ты плывёшь по течению. Дура. Все наши странные действия исходят из головы, прямо-таки из подсознания. Например, если на любой каприз ребёнка родитель пичкал того едой, то во взрослом возрасте дитё будет любую негативную эмоцию заедать. Потому что подсознание восприняло это, как единственный выход. Скоро рассвет. А надрывные женские крики сжимали от жалости сердце. А ведь я, услышь бы в детстве подобное надругательство над слуховым аппаратом, сразу бы побежала за помощью к родителям. Они ведь большие и сильные. Они бы разобрались. Когда я принесла домой маленького котёнка, всю дорогу бежавшего за мной, жавшегося к ноге и плачущего писклявым голоском, на меня накричали. Тогда скрепя сердце мне пришлось выставить кроху за порог, сдерживая слёзы. Верно, поэтому тело не сдвинулось с места? Всё равно же бежать сломя голову только помощи ради — такая глупость. Я не помогу. Я добью моральное состояние — своё и чужое. Почему это вообще происходит со мной? Я же не могла слышать это одна. Правда ведь? Вопли затихали и вновь рвали душу на лоскуты. Не кстати вспоминались события минувшего дня. Не кстати лезла совесть, мораль, вопиющая смелость. Не кстати ладони полезли за ножом. Зачем-то поднялась, размяла запястья, голеностопы. Стёрла остатки боли с измождённого лица. Сделала шаг. Я зачем-то шла на звук, подкрадываясь, мягко приминая растительность. Из-за колючих веток показались двое: полураздетая женщина, опрокинутая на спину и отчаянно сопротивляющаяся, и... урод. Он говорил заткнуться, велел быть послушной. Давил — Всё равно никто не услышит. На секунду показалась видение, будто там лежала я, беспомощная и страдающая от этой самой беспомощности. Глаза налились кровью, губы сжались. Сердце неистово задребезжало, дыхание углубилось. Ладонь крепче сжала рукоять. Женщина тщалась вскочить, отползти, долбануть по животу — а ей прописали тяжёлым кулаком по лицу. Она вскрикнула. Обмякла. Затихла. Башню снесло. И я ринулась вперёд. Не вижу ничего, кроме лохматого чёрного затылка. Тот недоумённо оборачивается. Взгляды встречаются. Успеваю схватить за волосы и занести руку для удара. Он переключается с несчастной на меня. Он стремителен — я же почему-то вижу его движения. Получается предугадать, и я вонзаю клинок в сильную мышцу руки. Злобный рык. Он отстраняется, хочет толкнуть и повалить. Усилием вынимаю, отхожу. Он поднимается, кровожадно усмехается. Чувствую презрение, ненависть, желание оборвать жизнь этого гада. Забываю про неуверенность, страх причинить боль. Я хочу его убить. Я хочу это сделать! Знаю, опыт не на моей стороне. В моменте я теряюсь в его образе, грязном и греховном. Острым просветлением — Что же я делаю..? В следующее мгновение — искры в глазах, пламя гиены в животе. Сгибаюсь, почти задыхаюсь, выплёвываю что-то густое. Язык прикусила. Нелюдь бьёт коленом по лицу. Жмурюсь, заставляю прийти в себя. Разум хищно режет мыслями мозг. Вставай! Бей! Бей! Бей..! Даже если сдохну, прежде я убью эту мразь! — словно догма твердится в чреве рассудка. Резко полоснула мужское бедро. Он от неожиданности ахнул и остановился. Этого времени хватило разогнуться и отдать силы ногам. Рванула на него, валя с ног. Ирод скользит по мху и равновесие не удерживает. На тяге силы гравитации всадила в жирное брюхо плотоядный металл. Он орёт, машет кулаками. Попадает по плечам, щекам, брови. Не обращая внимания, проворачиваю лезвие. Кровь стекает по лицу, загораживая обзор. Резко тяну на себя оружие. Мечу в шею. Глаза широко раскрыты — Я вижу, как нож по-звериному впивается в плоть. Он шёл сложно, но острота лезвия компенсировала уходящую из рук силу. Сидела верхом, намертво обхватив рукоятку и склонив крамольную главу, незнамо сколько. Тяжело дыша, встала, сутулая, во весь рост. Расправила плечи, запрокинула затылок кзади. Макушки и кривые ветки буков собирали солнечные рассветные лучи, совершенно неожиданно плюнувшие в Англию. Самый тёмный час канул в небытие. Вдохнула грудью спокойно. Пальцы подрагивали, а понимание, что я осознанно пошла на убийство, где-то на периферии маячило поплавком удочки. Водная гладь пошла рябью, взметнулась, подняла волну — и оно скрылось. Нечитаемо вгляделась в испуганное окровавленное личико хорошенькой женщины. Она плакала, скрывая рот трясушимися ладонями. Исподняя не скрывала груди и коленей. Но её вид больше не будоражил, не вводил в транс от животного гнева. Криво улыбнулась и упала, обессиленная, на колени. Внутренности скрутило от запаха только убитого скота. Меня вырвало прямо-таки на труп. Закрыла глаза, уставшая. Вытерла лицо от месива блевотины и алой жидкости. Забылась, когда чужие пальцы осторожно дотронулись до плеча.

***

Осознание накрыло по прошествии где-то получаса. Собственный вес тянул вниз, колени не слушались, плечи не переставали дрожать. Осела. Мазнув хмельным взглядом по рыжине волос спасенной дамы, что покачиваясь шла впереди меня, через сопротивление проморгалась. Сзади монолитно спокойный молчал Саша. Мы смогли пройти приблизительно полкилометра. Где мы сейчас находились — вопрос, на который нет сил искать ответ. Мозг пуст, он не может думать, анализировать и отражать это в осмысленные мысли. Он просто не может, поэтому весь удар на себя принимает тело. Руки больше не бесцветны. И это понимание вызвало истерический смешок. Саша подозрительно берёт меня под локоть, пытается поднять, но у него плохо получается. Поэтому через несколько секунд меня усаживают на спину и несут куда-то вперёд. Примерно в это время голову пронзают первые чёткие угрожающие посылы моей неуёмной морали. Где только раньше была..? Стараясь взнуздать её, разразившуюся гневной тирадой, я непроизвольно жмурилась, закрывала уши и фиксированно дышала. Вспотев, как старая хилая кляча после марафона, зарылась носом в Александрово плечо. Разум так устал, а сердце всё не угомонится. Как бы рационально я не опровергала свой титул мрази, он хной знаменовался над макушкой да ещё стрелочку пририсовывал. Вот, смотрите, убила человека! На костёр её! Я не знала, как принять свой поступок, ведь фразы "Он насильник!" недостаточно. Катастрофически недостаточно. Я не имела право забирать жизнь! Бросая робкие взгляд в спину спасённой барышни, всё больше проникалась правильностью сделанного выбора. Родившись, убитый мною человек был чист, однако в течение жизни его формировало что-то отвратительное, вбившее ему в голову чувство безнаказанности, если преступление совершается над более слабым. Над женщиной. Ярость опасно зашевелилась под сердцем. Ненависть к чудовищам с человеческим лицом куполом прикрыла всё затихающую мораль. Какая мораль в десятом-то веке? Успокойся. Он напал. Ты защитила. Всё. Зачем выдумывать велосипед? Да, каждый человек достоин прощения и второго шанса, однако посягнувших на чужую свободу и честь это не касается. Однажды вкусив запретный плод, ты всегда будешь помнить, какой он на вкус. Да, все люди разные. Но разве будь тот мужик хорошим человеком, он бы стал насильничать? Нет. Эпоха такая, что женщин ни во что не ставят? Сейчас бы этим его оправдывать. Наконец внутри наступил штиль. Скорее всего подсознание как-то уладило возникший диссонанс, и теперь я являлась счастливой обладател­ьницей взрослой травмы. Сделанного не воротишь. Теперь я буду жить с этим. — Ты быстро бегаешь, — внезапно заговорил Саша: — И лицо у тебя теперь разукрашено не хуже, чем у баловливого мальчишки. После его слов я криво улыбнулась и сразу скривилась. Нос у меня крепкий (или удар у мужичка слабоват, что вряд ли), но крови изрядно напустил. Пришлось в ноздри запихать огрызки ткани из рукава платья инока. Рассечённая бровь покровила да так и застыла. Но не скажу, что мне хотелось полюбоваться собой и рассмотреть лицо под разными углами. Боюсь, не понравится. Саша остановился и, подтянув меня повыше, дабы не сползала, понёс дальше. Зашипела из-за живота, на котором точно распухал синяк диаметром не меньше десяти сантиметров. Поинтересовавшись, сколько осталось до места назначения, довольно постаралась расслабиться. Не больше километра. Лицо откровенно болело — как-никак впервые получила по нему коленом. Нагнувшись ближе к Сашиному плечу, прошептала: — А кто всё-таки эта девушка? Удостоив меня красноречивым молчанием, Александр, явно обратившись к чертогам памяти и не найдя там похожего лица, прокашлявшись, обратился к оной: — Леди, позвольте узнать ваше имя и какое отношение вы имеете к деревни, к которой мы держим путь. Обернувшись, дама измученным выражением показала, что не готова к разговором. И всё же, вздохнув, молвила, что она Делорис. Застыв на месте, она дождалась, пока Сашка догонит её и после начала: — Я местная травница. Ученица одного лекаря, что взял меня на своё попечительство после смерти родителей. Мне разрешено только травы собирать, но я никого не лечила. Опыта маловато. До меня и Саши дошло, что на такой вот вылазке за травами девчонку-то и подкараулил тот уродец. И тут кто-то очень смышленный решил разрядить упадническую атмосферу. — Ты гляди, Ана, вы с Делорис, получается, коллеги, — насмешки в голосе бывшего священнослужителя не услышал бы только человек в обмороке. — Иди к чёрту, — обидевшись на его едкость и недоверие в честность моих заслуг в качестве "лекарки", стукнула его по макушке: — Я, между прочим, не вру. — Охотно верю, — и вновь получил от меня только уже обеими ладонями по вискам. Устало хохотнул. Я же смурно куксилась, собирая ещё не ушедший втуне адреналин. С такими шутками ты доиграешься, мелкий мужчинка. С ойканьей не ожидавшего подлянки Саши я оттянула его волосы назад. Он в ответ отпустил мои ноги, но я ими лишь сильнее обхватила торс и подалась спиной к земле. — Не шути со мной так! Это обидно, знаешь ли! — Ты сейчас серьёзно? Пусти меня! — Вот понадобится тебе помощь, ко мне даже не думай обращаться! — Ах ты, неблагодарная..! — и дальше не приемлимое для инока слово: — Чтобы я ещё хоть раз пошёл тебя искать! Одни проблемы с тобой! Ничего не ответив, я, всё ещё обиженная, упала задницей на землю, чудом не стянув одежду Саши, тем самым не задушив его. В платье же своём ходит. Дурак. Саша, неожиданно злой, отвесил мне неплохой подзатыльник. Потирая голову, недовольно взирала на него снизу вверх. Он всё продолжал говорить про мою безалаберность, поспешность, удивительную неудачливость и не позволительную для молодой девушки кровожадность. Всплакнув, выслушала всё от начала и до конца. А потом послала Александра чуть дальше, чем к чёрту. Едва ли не задыхаясь от возмущения, он круто развернулся и поспешно затопал туда, откуда его, вроде как, с позором выгнали. Делорис неловко помогла подняться и слабо растянула губы в подобии подбадривающей улыбки. Ощерилась в ответ, не находя в себе и крупицы дружелюбия. Так, обе уставшие, подпирая друг друга, дошли до знакомой церквушки. Вроде даже солнце распаляясь начинало слабо пригревать, запахи разные стали будоражить живот, обходившийся без еды не помню сколько, — кто-то жарил курицу. Сейчас я была готова вероломно вторгнуться в чужую кухню и стащить причину усиленного слюноотделения. Церквушку мы, почему-то все трое солидарные, обошли. Делорис бросила на неё то ли презрительный, то ли разочарованный взгляд. Проследила за изменениями её эмоций и осталась в небольшом недоумении. А чего это ты, Делочка, глазами богохульничаешь? Чай за это аббат палками спину прикажет отбить. Чтобы злых духов изгнать, никак иначе. Но ты не расстраивайся: мы тебя с собой возьмём! С нами не пропадёшь! Мы быстро не умираем! Саша волком смотрел на каждого прохожего, с напряжением кого-то разыскивая. Наконец найдя какого-то солдафона, распивавшего спиртные напитки с утра пораньше в захудалой харчевне, Саша без капли сомнений направился к нему. Сидя увесистой задницей на деревянной лавке, он склонил голову над кружкой, судя по аромату, пива и дремал. Остальные пришедшие в заведение провести утро в приятной компании алкоголя сторонились пьяного мужичка и сидели от него поодаль. Александру было плевать, что мужчина демонстрировал не совсем презентабельный вид. Бывший инок, явно расхрабрившись, раскачал чужое мощное плечо и прытко сел напротив. Мы с Делорис просто наблюдали, почему-то не решаясь сесть рядом с Сашенькой. Солдатик с усилием голову приподнял, мучительно искривился, проморгался, ладонью провёл от лба до подбородка. Не, тебе нужно минимум в проруби полчасика искупаться, чтобы вся зараза из крови выветрилась. А это так — детский лепет. Однако же примерно по прошествии нескольких минут перед нами предстала помятая рожа, впрочем, с ясными глазами, отражающими осмысленность. — Эдгар, доброго тебе утра, — вежливо начал Александр. — И тебе не хворать, — прогундосил оный, придерживая челюсть, точно чтобы не упала: — Чего пришёл? Сказано тебе было выметаться. Пройдёт мимо любой твой знакомый и на радостях расскажет про тебя тому, кто больше всех ждёт тебя обратно, — Сашка скривился, но в ответ ничего не сказал. — Мне нужно встретиться с твоим командиром. — Ишь чего удумал, — А потом Эдгар неверяще рассмеялся: — Может, тебе аудиенцию с королём Англии устроить? А то что-то ты мелочишься. — У меня к нему серьёзный разговор. — Ах вот оно как! Так что же мы медлим? — Эдгар резко встал, якобы намереваясь бежать к своему начальству и, с жаром прикладывая ладонь к груди, просить слово молвить: — Ты правда думал, что я устрою вам встречу? Покачнувшись, солдатик грузно сел, а после как-то заискивающе посмотрел в нашу с Делорис сторону. — А это кто? Впервые их вижу. — Сёстры мои, — буркнул инок, оскорблённый насмешкой. — Одно лицо, — состроумил вояка. — А мы от разных матерей, — решила подать голос, как бы стараясь показать Саше, что он не один. Будем вместе вести светские беседы: — Отцы, к слову, тоже разные, но это не мешает нам горячо любить друг друга. Мужик долго жрал меня взглядом, видимо, шутку не оценив. Сразу о себе напомнили болящее тело, ноющие от долгой ходьбы ноги... Мне стоило пойти домой и отоспаться. Цель есть, путь пока с препятствиями. — С такой красавицей, боюсь, к командиру не пропустят. Украдут, — Да иди на хер, сам горбоносый и с лысеющей макушкой!: — Так что будь добр проследить за сестричкой, чтобы нигде не встряла. — Вот и поговорили, — с грустью изрекла, перенося вес на правую ногу и с грацией, доступной моему израненному телу, села рядом с Сашей: — А может, дядь, договоримся? Нам к командиру надо, чтобы тот из нас боевую парочку сделал. Мысли монаха были понятны, действия даже предсказуемы. Однако вот эта ужратая переменная портила наш надёжный план. Эдгар гаденько так ухмыльнулся. Мысленно напряглась. — А что вы мне можете предложить? "Слабительное, блаженный утырок. У тебя на морде всё написано, меркантильный ты клоп. Ты у меня ещё будешь быстро бегать и низко приседать!". — На небесах тебе это зачтётся, Эдгар, — глубокомысленно молвил Александр, кивая самому себе. — А мне золотишко дороже твоего неясного "на небесах", — и ещё больше раздулся, думая, что он король ситуации. — У меня есть кое-что получше, — удостоверившись, что завладела вниманием, покопошилась в сумке и вынула из неё одну из многочисленных таблеток: — Знаешь, что это? Эдгар не был ошарашен или как-то озадачен. Он только разочарованно испустил вздох, точно подумав, что я дура. Видимо, для всё ещё имевшейся в нашем разговоре вежливости он поинтересовался, что же это за невидаль. — Лекарство от похмелья. Но-но! — резко выпрямила руку и пальчиком помахала перед его недоверчивой рожей: — Я прекрасно вижу твой скепсис. Давай сделаем так: ты выпьешь эту пилюлю, она тебе поможет, ты честно признаешься, что она тебе спасла утро, а после ты, благодарный, отведёшь нас к своему командиру? — За дурака меня держишь? Не буду я пить неизвестную дрянь! — Я гарантирую успех, — завлекающе улыбнулась, маняще демонстрируя таблетку с разных ракурсов, совершенно не стесняясь немногочисленного люда. Наверное, мне на роду написано рекламировать медикаменты. Эдгар с неописуемым выражением лица следил за махинациями моих отбитых рук и наконец сдался. Да, головная боль, скорее всего, мучила его ненасытно, а сухость драла горло и рот. Мои милые, спасибо вам! Выхватив таблетку из рук, Эдгар жадно запил её тем, что оставалось в его кружке. Передёрнувшись, остановила себя от так и рвавшегося назидательного крика. Водой запивать нужно! Водой! Пьянь несчастная! Мысленно я отмерила десять минут. Через это время Анальгин должен начать действовать. Миленький, не подведи! Начались минуты молчаливого ожидания.