hot barman and failing exam

Чонгук докусывает последний нетронутый ноготь на руке, в ожидании встречи с Юнги вне стен пропахшего алкоголем и весельем бара. Они уже виделись и даже целовались, но Чонгука одолевают сомнения и чувство страха разочарования. Вдруг он не такой красивый каким казался, вдруг не такой добрый, вдруг он вообще маньяк, искусно соблазняющий жертв. Может, это он зря предложил ему встретиться, зря навязывается, зря в перспективе хочет узнать его мнение обо всем на свете. «А за тем ли я столиком вообще сижу? Второй от входа справа у окна и гирлянды. Вроде бы за тем. Но где же он. Прошло восемь минут. Уже девять. С ним же все в порядке? Почему я вообще об этом думаю, эй. Расслабься, Чонгук, закрой глаза и подумай о его татуировке, той новогодней елочке чуть выше локтя. Она такая миниатюрная, милая, со звездочкой». — Что будете заказывать? — официантка аккуратно останавливает поток мыслей Чонгука, глядя на него с натянутой улыбкой. Он ей даже немного благодарен. — Я жду ч- — Чай с мёдом и лимоном, пожалуйста, — запыхавшийся, взъерошенный, но все равно улыбающийся Юнги с разбегу плюхается на диванчик напротив Чонгука, даже не пытаясь скрыть, что бежал сюда. — Ты что-то хочешь или только чай? — вопросительно смотрит на Чонгука, но тот лишь отрицательно качает головой. Он пришёл. И при теплом свете кофейни выглядит ещё красивее, притягательнее, чем в баре. Тяжело дышит, красный, и вправду спешил. Улыбается, суетливо поправляет рубашку — видно, что носит их редко. Сквозь ткань рубашки видны татуировки, которые, разумеется, снова приковывают взгляд Чонгука. — Я покажу тебе их все, но не здесь, договорились? — Юнги легонько приподнимает приоткрывшего рот Чонгука за подбородок и игриво подмигивает. Чонгук давится слюной. В прямом смысле давится, но прокашливается, краснея от собственной неловкости. — Как ты? — с приятной улыбкой интересуется Юнги, заглядывая в глаза. Чонгук не тот человек, который расскажет тебе весь день от и до, не упуская подробностей, которые лучше упустить. Но сейчас ему необъяснимо жутко хочется рассказать сидящему напротив Юнги каждую деталь своей подготовки к их встрече, каждую свою эмоцию и переживание за этот день. И он рассказывает. — Не знал, что надеть, весь шкаф перебрал, но в итоге напялил худи, которое лежало на спинке стула, — Юнги сладко хихикает, подложив ладонь под щеку. Чонгук такой забавный крольчонок, когда начинает тараторить и восхищаться, что нереально смотреть на него без желания затискать в объятиях. — Я думал ты не придёшь, — внезапно, словно удар по затылку и как-то опечаленно произносит он, заставляя Юнги напрячься и немного возмутиться. — Что? Почему? — улыбка пропадает, а в глазах читается недопонимание. — Я что-то сделал не так? — Нет-нет-нет, все так, — Чонгук неловко краснеет, прикусывая язык. Его гребаная неуверенность. Все же не стояло так сильно разгоняться и выдавать абсолютно каждую мысль, что была на уме. — Вдруг ты бы…забыл или проспал, — Чонгук пытается выкрутиться и мечтает о том, чтобы время можно было повернуть вспять. Хотя бы на пару минут, ну почему же так нельзя? — Но я все равно пришёл, Чонгук, — официантка разбавляет обстановку, неспешно ставя чайник и две кружки на стол. Юнги хочет сказать что-то ещё, это видно, как он делает вдох и приоткрывает рот, но в какой-то момент передумывает, и Чонгук все-таки чувствует это пресловутое разочарование, пусть и не такое глобальное, как ожидал. Молчание длится всего несколько глотков чая, пока Юнги не начинает по-идиотски улыбаться, с извинениями смотря на недоумевающего Чонгука. — Что? — Я действительно проспал, — он смеётся, и Чонгук смеётся в ответ, потому что слишком заразительно он это делает. Его широкой улыбкой с поблескивающими деснами можно освещать путь в тернистом лесу и лечить от депрессии. — Прости. — Все хорошо, хен, — Чонгук вдруг называет его так, но Юнги совсем не против и с пониманием улыбается, а мысленно что-то тяжёлое с грохотом падает с плеч. Это чувство так прекрасно. — Ещё я хотел сказать, что если бы ты не понравился мне, я бы не стал целовать тебя, не дал свой номер телефона, не пришёл бы на свидание, не… в любом случае, это все произошло. Думаю, можешь сложить два плюс два? — Четыре, — Чонгук замечает, как Юнги слегка поджимает губы, чтобы не улыбнуться такому ребячеству, но слова здесь просто излишни. Юнги приходит уведомление на телефон, и он на долю секунды поворачивается боком, а взгляд Чонгука цепляется за татуировку под ухом. До этого он её не видел, может, новая. Чонгук в который раз до зуда под ногтями хочет просто рассматривать все эти картинки на его теле, узнавая истории, скрывающиеся за ними. И это не остаётся без внимания Юнги, который снова ловит на себе этот экстравнимательный взгляд Чонгука с долей мечтаний и раздумий. — Ладно, малыш, если хочешь, мы можем поехать ко мне, и я нормально покажу тебе татуировки, — по смыслу это напоминает дешёвый подкат, чтобы снять кого-то на ночь, но по интонации он действительно не предлагает чего-то выходящего за рамки дозволенного. Правда, Чонгук все равно слегка краснеет, закусывая губу. О чем таком он думает. — Ничего серьёзнее поцелуев, — подняв ладони в сдающемся жесте, серьёзно обещает Юнги. Намджун-хен в его голове смотрит на него с осуждением и немым «не смей», но влюбляющееся сердце и любопытный разум не собираются его слушать. И они едут.

***

Квартира Юнги совсем небольшая, но кажется довольно уютным пристанищем. Здесь нет идеальной чистоты, как у Чонгука, привыкшего убираться не реже двух раз в неделю и раскладывать все по полочкам каждый день, но и хаоса, которым кишит квартира Намджуна здесь тоже нет. Зато здесь есть куча виниловых пластинок с покрытым лаком чёрным проигрывателем, постеры с автографами и синтезатор. На книжных полках стопки самых разнообразных книг: от детсадовских комиксов до учебников по философии. Чонгук скромно садится на скрипучий диван, осматривая комнату, как выставку в галерее. Пахнет кофе, сыром и ароматными свечками. Сочетание весьма странное, но даже приятное. — Надеюсь, ты не против пиццы из магазина в микроволновке? — кричит из кухни Юнги, шумно доставая коробку из морозилки. Она прилипла к замороженным овощам и пельменям, и Юнги приходится с усилиями и смешным кряхтением отковыривать ее. Чонгук лишь нервно смеётся, как школьник перед первым сексом, но, черт, они даже не собираются этим заниматься. Правда говоря, телу Чонгука на это все равно. Он лихорадочно трясет ногой и опять кусает ногти, в ожидании, когда Юнги вернётся. — Ты тут жив? Говорю, не против такой пиццы? — Юнги показывается в дверном проёме с порванной коробкой пиццы, смотрит на Чонгука, сидящего комочком неуверенности на краешке дивана в своём огромном чёрном худи, но узких голубых джинсах, круглых очках, держа руки на коленях, как перед началом важной контрольной. Как вообще можно выглядеть настолько невинным и крохотным. — Не против, — Чонгук снова видит Юнги в майке и снова теряет способность внятно говорить. Юнги закидывает пиццу в микроволновку, достаёт колу из холодильника, разливает по высоким стаканам, ощущая в воздухе неловкость, неприятно покалывающую, холодную. Размышляет, как же её развеять, превратить в комфорт, успокоить Чонгука и расслабиться самому. — Какая твоя первая татуировка, хен? — Чонгук робко подаёт голос, тихо прокашливаясь. — Этот клоун, — Юнги усмехается показывая на пестрого клоуна в костюме чуть ниже плеча. Чонгук подсаживается совсем близко, чтобы рассмотреть его, а Юнги почему-то вмиг покрывается мурашками. — И как это было? — Чонгук переводит взгляд с руки на глаза, только в этот момент поняв, что они слишком близко, но отсаживаться нет никакого желания. Юнги смотрит серьёзно, но не ясно, слышал ли он вообще вопрос. Ведет внутреннюю борьбу, но потом произносит тихое и чувственное «да плевать» и накрывает Чонгука поцелуем горячими губами, контрастирующими с холодными ладонями, обхватившими его щеки. Они не виделись всего пару недель, переписываясь в сети, но с долгами по учёбе Чонгук уже начал забывать это мягкое, теплое чувство, вводящее в транс, заставляющее сосредоточиться на моменте, на сладости губ, привкусе медового чая на языке и теплом дыхании, так приятно опаляющем кожу. Если поцелуи так хорошо действуют на нервную систему, почему их ещё не прописывают врачи? Юнги отстраняется слишком резко, вспомнив о пицце. У Чонгука слегка кружится голова, однако Юнги видит его широко улыбающимся, заходя в комнату с тарелкой плоской, почти не пахнущей, но хотя бы горячей пиццы. — Как это было? — повторяет вопрос Юнги, словно не было этого внезапного перерыва на поцелуй, откусывая пиццу. — Предположим, что больно? — Спасибо, кэп, — Чонгук наконец-то расслаблен, чтобы шутить, чтобы не сжиматься в клочок и не мучить ногти. Он вальяжно берет кусок пиццы и с ожиданием ждёт продолжения рассказа. Между пережевыванием пиццы он ещё и успевает пожевать губы, которые хотят больше таких вкусных прикосновений. — Брат повёл меня в тату-салон на день рождения в шестнадцать лет, — голос Юнги звучит иначе, с нотками ностальгии, но несоизмеримо приятной ностальгии. — И мы оба набили клоунов, а потом получили смачные подзатыльники от отца. — Ты не жалеешь? — Чонгук тоже хочет татуировку. И может даже не одну. Но единственное, что его останавливает — это чувство сожаления о сделанном, которое, он уверен, обязательно будет преследовать его после этого. — А есть ли смысл жалеть о том, что уже не исправить? — Юнги пожимает плечами, а эти слова с эхом проносятся в голове Чонгука, он даже перестаёт жевать. — А эту я набил после окончания школы, — Юнги показывает на уже грустного клоуна с другой стороны руки. Чонгук дотошно рассматривает каждый рисунок, пока Юнги рассказывает о них с теплотой, словно о своих детях, не иначе. О драконе по всей руке, который на самом деле просто закрывает неудачные тату, о любимой собаке, спрятавшейся за драконом, которая живёт с родителями, потому что хозяйка квартиры не разрешила ему привезти её сюда, о бутылке соджу, которую он проспорил Тэхёну в каком-то максимально нелепом пари, о черепе, который ему сделал друг, чтобы потренироваться, о подушке, которую он набил, когда наконец-то поборол бессонницу, с которой долго мучился. — А эти разбитые сердечки? — Чонгук заметил их ещё в тот раз. — Несложившиеся отношения. Больно, но так бывает, — это было что-то серьёзное, безусловно важное для него, видно, как он меняется в голосе и лице, игнорируя собственные мысли. Но потом качает головой, прогоняя старые воспоминания прочь, ухмыляется и поворачивается к Чонгуку боком. Под ухом у него целое сердечко. И сердечко Чонгука, которое в груди тоже начинает биться быстрее. — Это обо мне? — Чонгук не знает, как спросить, поэтому выпаливает первую же мысль. Аккуратно касается подушечками пальцев, словно она рассыпется, если сделать это иначе. — О тебе, — Юнги перехватывает его руку и оставляет до того нежный поцелуй, что Чонгук невольно вздрагивает. — О нас, — Юнги краснеет не меньше Чонгука, все ещё держа его ладонь у губ. — Я тоже хочу такую, — Чонгук проводит по своей шее, размышляя над местом, куда хочет её разместить, а Юнги не может не засмеяться тихонечко, беззлобно. Чонгука хочется обклеить переводными татушками, сколько угодно и где он попросит, но не бить настоящую, нет. — Почему ты смеёшься? — Ты очень милый, — Чонгук с протестом снимает очки, в которых он похож на медвежонка и ерошит волосы, чтобы показаться круче, но это умиляет Юнги ещё больше. — И мне это очень нравится, Чонгукки. Мои бывшие с ирокезами и пирсингами никогда не смогут даже попытаться сравниться с твоим обаянием, — Юнги целует его в щеку, но Чонгук поворачивается и сам вовлекает его в обольстительный поцелуй, путаясь в волосах, оглаживая пальцами свежую татуировку с сердечком. А потом они снова возвращаются к рукаву Юнги. К тату скрипки, на которой Юнги в детстве хотел научиться играть, к татуировке мандаринов, которые он всей душой обожает, к надписи на французском, которая просто нравится ему по написанию и звучанию, а не по смыслу даже. Когда им надоедает говорить, они снова начинают беззаботно целоваться. Чонгук наглеет и может заткнуть его поцелуем, потягивая на себя, за что Юнги кусает его шею, ведёт по ней влажными губами, дразнит. Юнги ставит пластинку с чем-то спокойным, диван изредка напоминает о своей старости и скрипит, Чонгук все больше проникается личностью Юнги, разрушая образ, неосознанно построенный в голове, заменяя его более колоритным, живым, интересным. Когда темнеет, а свет им включать слишком лень, Чонгук начинает рассказывать о себе, словно знаменитость на известном телешоу, заставляя Юнги пополам сгибаться от смеха и узнать о том, какой он на самом деле не невинный пирожок. Юнги не позволяет Чонгуку уйти, а тот и не хочет на самом деле. Юнги раскладывает диван, даёт пижаму и даже достает из шкафа плюшевого медведя. — Хен, — Чонгук укладывается на диван, вдыхая запах чистого белья, почти как дома. — Это было первое и лучшее свидание в моей жизни, — диван прогибается под весом Юнги, аккуратно ложащегося рядом. Чонгук находит его ладонь и сжимает ее. — Спасибо, — пару секунд раздумий и прожеванную губу спустя, добавляет: — Ничего страшного, что я влюбляюсь? — Надеюсь, что я не разочарую тебя, Гуки-Чонгукки, — Юнги бархатисто целует его в плечо и сам ложится на него, глубоко дыша от кружащих в голове раздумий, словно рой надоедливых пчел. Чонгук уже совсем смело прижимает его к себе, зарываясь в макушку, пахнущую приторно сладким шампунем. Юнги собирается пойти к себе на кровать, но Чонгук лишь крепче сжимает руки вокруг него, небрежно целуя в шею. Удобно, тепло, хорошо, будто они всю жизнь так и засыпали. Но у Чонгука на самом деле настали перемены: вместо жаркой подушки теперь поселившийся в его душе человек, а вместо фантазий о любви — настоящие отношения. Засыпая, Чонгук с невольной улыбкой представляет удивление Намджуна, когда тот узнает о том, что он не только целовался и ночевал с Юнги, но и теперь окончательно влюбился в этого горячего бармена с кучей татуировок, вкусными поцелуями и добрым сердцем.