#2
8 апреля 2020 г., 19:54
Гарри долго наслаждался этой безмятежностью: днём Винсент, вечером — Пауло, а когда подумал о том, как же счастлив в своей разумности, быстро лишился её. Подходила к концу неделя утомительных лекций, и совсем скоро Пауло должен был начать с ним индивидуальные занятия. По среднему баллу за тесты (о боже, как же Гарри ненавидел эти тесты и преподавателя заодно!) у него выходило очень посредственно, но после той стычки никто не хотел иметь с ним дело и что-то запрещать. Гарри предвкушал первое занятие и с нетерпением ждал Пауло дома, чтобы подонимать расспросами. Затем ему пришло сообщение от друга: «У меня появились важные дела в Лиссабоне, так что приеду за полночь, не жди. Завтра утром у меня ранние занятия, твоё назначено на пол-одиннадцатого. Прошу, не опаздывай!!! После тебя ещё будут ученики, а день расписан по минутам…». Гарри печально вздохнул и скучающе уставился на тёмную, бугристую апельсиновую рощу — сегодня она не вызывала умиления, лишь раздражение по поводу того, что была такой бесполезной и её сочные плоды всё ещё кислили на вкус. Но Гарри знал, что дело далеко не в апельсинах — это было бы очень смешно.
Каждый вечер он планировал разговорить Пауло ещё лучше и откровеннее, чтобы подружиться с ним, сблизиться, в конце концов. Но каждый вечер абсолютно не знал, что именно говорить, что действительно важно будет услышать Пауло. Поэтому они болтали о бессмысленных мелочах и обыденности, о том, о чём Гарри мог бы поговорить и с Винсентом, ведь тот был создан лишь для таких разговоров.
И сегодня, воодушевлённый новой темой для обсуждения, Гарри желал послушать Пауло, увидеть его улыбку, прекрасные морщинки около глаз, собиравшиеся каждый раз от смеха, и его задумчивое выражение лица, когда Гарри спрашивал что-нибудь серьёзное.
Почти каждый вечер Пауло приходил уставший, и Гарри не смел задерживать его больше необходимого. Сегодня он почувствовал в душе горечь и разочарование. «Ох, всё это бесполезно!..» Немного подумав, Гарри поспешно схватил телефон и быстро набрал номер Винсента. Голос прозвучал беспокойно, настойчиво и подозрительно. Сам услышав такое по телефону, Гарри бы никогда не поехал к такому человеку.
Но Винсент приехал — и сделал им только хуже.
***
Гарри поначалу и сам не знал, зачем позвал его. Скрасить вечер? Возможно. Идти куда-то в бар было лень, поэтому он и попросил Винси заехать к нему. Они немного выпили — пожалуй, даже неприлично мало для самих себя. Гарри чувствовал, что его распирали негативные эмоции, и руки иногда предательски подрагивали. Винсент, конечно, догадался, что что-то не так, но оказался умён для того, чтобы не заострять на этом внимание. Вечер был, как назло, удушливый, жаркий, отвратительный. Земля не спешила остывать, а ветер мало освежал. Они сидели друг напротив друга за столом в комнате Гарри. В доме, на удивление, было гораздо прохладнее, чем снаружи — может, благодаря каменным толстым стенам, которые задерживали ночную прохладу и долго нагревались днём. В комнате горел один светильник — Гарри хотел, чтобы был полумрак. Так легче дать волю своим безумствам… Он не заметил, как скоро его ступня под столом нашла ногу Винсента и провела вверх по голени. Гарри знал, как это щекотно, и наблюдал за реакцией, не стесняясь смотреть в упор, и выдерживал его прямой, пристальный взгляд. В полутьме всё это сглаживалось, оттенялось и становилось непонятным. Гарри едва ли различал, что сейчас испытывал Винсент: желание или отвращение. Понял ли он всё правильно тогда, в машине, или жестоко ошибся? Наконец Винсент дал свой ответ, когда скользнул ладонью по столу в сторону его руки и накрыл её. Затем он окончательно проиграл, когда притянул ладонь к своим губам и поцеловал её, заставив Гарри вздрогнуть от прикосновения своей жёсткой щетины к его коже. Уинкс залился краской, как будто впервые, вскочил с места и потянул Винсента за собой — сразу к кровати. А чего ждать, если их интрига разрешилась так скоро и банально? Гарри закрыл дверь в свою комнату и вернулся к Винсенту. Снял с себя футболку и вызывающе поглядел на него. Винси усмехнулся и легко погладил его по щеке. Пока он раздевался, Гарри вспоминал, как вообще дошёл до такого в своей жизни. Он понял, что любит мальчиков, ещё в двенадцать лет. Все его друзья в это время уже вовсю интересовались девчонками, пусть и не в самом романтическом плане, а Гарри осознал, что ему по душе мужское общество. В четырнадцать он научился умело выделять из толпы таких, как он, и сам искусно скрывался, потому что его миловидная внешность вызывала массу вопросов. Тогда его впервые поцеловал какой-то парнишка, в которого он был легко и наивно влюблён. О да, тогда он ещё умел влюбляться, не то, что сейчас… Пусть это было далеко от любви, но ему нравились те нежные чувства, то колкое, горячее ощущение в груди, когда его целовал кто-то, кто был ему симпатичен. У него никогда не было долгих отношений, да и те, что имелись, не назовёшь даже отношениями. Будучи подростком, Гарри уже определил свой горький путь. Возможно, поделись он этим с кем-то близким, кому доверял, всё случилось бы по-другому. Но некому было рассказать ему про ценность отношений, пусть и таких. Всё ему казалось только собственным капризом и забавой. Ни доли ответственности, ни капли серьёзности. Поэтому Гарри развлекался, понемногу уже изучал своё тело и тела своих меняющихся любовников — пока только шаловливые ласки, не больше. Не успел Винсент снять штаны, как Гарри, очнувшись от воспоминаний, резко схватил его возбуждённую плоть и плотно сжал пальцы. Винси прошипел от смеси удовольствия и неожиданности. Гарри принялся ласкать его, а как только почти довёл до разрядки, тут же перестал и потянул Винсента к кровати. Он поцеловал его и заставил лечь сверху. Затем всё стало понятно без слов: Гарри лёг на живот и многозначительно поднял бёдра вверх. Перед тем, как Винсент вошёл в него, Гарри вспомнил, как это случилось впервые. Ему было семнадцать, и у него был очередной парень, предложивший ему настоящий секс. Не те детские ласки, как добавил он тогда, а Гарри лишь дай повод попробовать что-то новое. Ложась на живот и чувствуя холодную смазку сзади, Гарри только начинал понимать, что ничего приятного в этом не будет. Когда в него вошли, он испугался, но не подал виду. Ощущение было противным, он не мог расслабиться, страх и одиночество съедали его, а как только его мучитель наконец кончил, Гарри смог разжать простынь из своих пальцев и поднять лицо, заплаканное и бледное. Он глухо кричал в подушку, чтобы про него не подумали «Слабак!», и тут же вытер все слёзы. Это был неприятнейший опыт. Но всё-таки через некоторое время он попробовал ещё и ещё, и наконец это доставило ему удовольствие, научило тому, как его получать и как определять тех, кто сможет сделать всё аккуратно и правильно. «Ох, Винсент как раз из таких…» — не сдержав выдох, закончившийся нежным стоном, подумал Гарри и зажмурил глаза. Моменты, когда он не мог сдерживать стон и начинал кричать что-то дикое и безумное, означали, что на эту ночь ему попался лучший партнёр. Винсент щекотливо и дерзко целовал его шею, шептал пошлости на ухо, не смог не отпустить колкую шуточку по поводу того, что «Хоть я и уверен, что у тебя было парней больше, чем у меня знакомых, ты удивительно узкий и приятный…». Гарри невероятно нравилось это, нравилось, когда его целовали в спину, грубо хватали за бёдра, нравилось, когда в сексе перемешивались нежность и грубость, и партнёр знал, когда их нужно сочетать. Они долго удовлетворяли друг друга, катались по кровати, сминая простыни и сбрасывая подушки. Наконец, полностью насладившись друг другом, они устало и довольно упали на кровать. Некоторое время улыбались, что-то говорили и смеялись, а затем первого сморило сном Гарри. Кажется, он успел сказать Винсенту: «Можешь оставаться, не выгонять же тебя…», прежде чем заснул крепким и счастливым сном младенца.***
Счастье хрупко развеялось к утру, как только сквозь сонную плёнку в реальность прорвалось ужасающее осознание: Пауло… Гарри вскочил с постели, начал судорожно шарить рукой по тумбочке в поисках телефона, долго не мог найти его и, пока громким шорохом будил Винсента, заметил, что на улице уже чересчур светло и даже жарковато. «Только бы не опоздание, только бы не это…» — молился Гарри, включая телефон. Цифры безжалостно показали почти одиннадцать. Вскочив с постели и прикрываясь лишь одной простынёй, Гарри выругался так мощно и так громко, что Винсент, наконец, проснулся и изумлённо пробормотал: «Ого, Уинкси, а я думал, ты пай-мальчик…». Гарри только фыркнул на это и растолкал его, приказав скорее одеваться. — Ты проспал свою первую тренировку!.. — едва сдерживая смех, проговорил Винсент и тут же получил подушкой по голове. — Между прочим, по твоей вине. Не надо было меня трахать до потери сознания! — Гарри только выглядел равнодушно и старался, чтобы его волнение выглядело искусственным, на самом же деле его неприятно дёрнуло, когда он увидел всего лишь один пропущенный звонок от Пауло. Он уже чувствовал, как леденели между ними их непонятные, хрупкие отношения. Одно лишь опоздание, но Гарри казалось, что дело далеко не в нём… Выбегая из комнаты в душ, Гарри ещё раз отметил про себя, что плотно закрыл дверь и в комнате были задёрнуты все шторы. Но почему же такое гадкое ощущение? — Если ты так спешишь, может, не будешь тратить время на душ? — подсказал ему Винсент, вышедший на кухню без единого элемента одежды. Гарри недовольно приподнял бровь и насмешливо бросил: — Потому что я не могу идти на тренировку, когда твоя сперма засохла на моей пояснице. И да, прикройся уже наконец, здесь, в отличие от тебя, живут приличные люди… — Гарри говорил это, полуразвернувшись к нему спиной, и едва сдерживал усмешку, потому что знал, как желанен прямо сейчас — его тело слишком прекрасно, чтобы Винсент не захотел его вновь. Но нет, это совершенно неразумно — думать о таком сейчас… Спустя десять минут они уже ехали на машине Винсента до места тренировок — оно находилось в пяти минутах езды от дома. Небольшие пологие холмы, плавно спускавшиеся к пляжу и океану — идеальное место для новичков. Но Гарри некогда было любоваться пейзажем, он взволнованно набирал номер Пауло и слышал лишь тоскливые гудки. Когда они подъехали и наскоро распрощались с Винсентом (Гарри знал, что больше не увидит его — кажется, вчера его любовник говорил о том, что ему уже давно пора ехать дальше), Уинкс выскочил из машины и тут же заметил вдалеке на холме одинокую фигуру с целым комплектом парапланов. У Гарри неприятно ёкнуло сердце. Почему-то он чувствовал себя чрезмерно виноватым, виноватым не за то, что опоздал на тренировку, а как будто за другое, более серьёзное и масштабное. Как будто Пауло знал о его отвратительном образе жизни и осуждал, хотя вот прямо сейчас он просто сидел на склоне спиной к нему и спокойно раскладывал параплан. Гарри подходил с громко стучащим сердцем и дрожащими руками. Первый оклик выдался тихим и хриплым. — Пауло!.. Пауло, наконец, развернулся к нему, и Гарри стало неуютно под его колючим, прохладным взглядом. — Пожалуйста, извини, что опоздал! Если я полностью пропустил первое занятие и у тебя нет сегодня времени на меня, то давай перенесём на завтра или когда тебе угодно. Мне ужасно неловко… — Гарри ощущал себя провинившимся насквозь школьником, который глупо оправдывался перед учителем, а тот знал, что ни одно его слово ничего не стоит. Пауло молча встал и только потом, вздохнув, проговорил: — Ладно, только предупреждай в будущем, если понимаешь, что задержишься. Мой день расписан по часам, — он сказал это довольно просто и дружелюбно (его взгляд вначале подразумевал полный разнос), и Гарри было расслабился и вздохнул с облегчением, однако Пауло тут же продолжил с несколько злобной, надменной усмешкой: — И да, если будешь приглашать в будущем своих друзей ночевать у себя, напоминай им, чтобы они убирали свою обувь с прохода у двери, а то я вчера в темноте запнулся. Видимо, было не до того, чтобы аккуратно сложить её на полку… — Пауло холодно хмыкнул, и Гарри оторопел от ужаса, поразившего его тело и язык ледяной коркой. — Ну ладно, давай начнём, что ли. Вот твой комплект, сейчас расскажу о нём и научу собирать… Пауло принялся рассказывать о параплане, о его устройстве, о клевантах, показал всё в реальности, но мысли Гарри были далеки от желанной практики. «Моё лицо выглядело так напугано, что Пауло, даже если и не догадывался, теперь точно знает обо мне всё, — сокрушённо думал Гарри и всё никак не мог унять напряжённый, тошнотворный комок в груди. — Я самый худший в мире придурок и определённо заслужил его недовольство, потому что умудрился испортить всё в самый важный момент. Ну, зато теперь нет интриги, которая так волновала меня: как скоро он догадается о моей испорченности?» Но самый горький вопрос раздавался в его голове уже без доли забавы и самоиронии: «Понял ли уже Пауло, что такому, как Гарри, точно не быть его другом?» Ответ давно звучал положительно и только сильнее решетил душу Уинкса своей холодностью. «Правильно, так мне и надо. Я знаю о своей испорченности и ничего не делаю, чтобы с этим бороться. Наоборот — потакаю слабостям… О дружбе с Пауло можно забыть. Единственное, что я могу, это глупо надеяться, что он не догадался о большем». — Так, в курсе лекций вы должны были пройти устройство параплана. Ты их слушал или только спорил с преподавателями? — усмехнувшись, спросил Пауло. Теперь в его усмешке не было и доли прежней теплоты. Гарри совсем растерялся. — До тебя дошло даже это… Пауло хмыкнул и неопределённо кивнул головой. Гарри хотел дождаться от него какого-то ответа, но тот молчал. Тогда он вкратце рассказал, что понял из лекций, и они продолжили занятие. Первую неделю Гарри пришлось довольствоваться на параплане короткими зависаниями в воздухе. Так он учился чувствовать незнакомое для себя устройство и приспосабливаться к его управлению. Пауло не разрешил ему пролететь и десятка метров, пока не удостоверился, что Уинкси освоился с парапланом. Но, пожалуй, это волновало теперь Гарри не так сильно, как их отношения. Они почти что испортились, хотя в своих мыслях Гарри не любил применять это слово. Но оно было сущей правдой. Теперь они пересекались редко, разговаривали нормально лишь на тренировках, и то всегда по теме. Когда оставались одни дома, Пауло либо очень скоро уходил к себе, либо быстро сминал разговор. Он больше не желал рассказывать об их прошлом, о том, что запомнил из их детства. На вопросы Гарри он равнодушно качал головой и прохладно отвечал, что уже больше ничего не помнит. Хотя Гарри был уверен на сто процентов, что Пауло помнил ещё много моментов. Да и вообще, в своём отношении к нему Гасс стал прохладнее и отстранённее. Это каждый раз болезненно разрывало сердце Гарри. Он понимал, что уродлив, только вот далеко не снаружи, и это добивало его вконец, потому что он ощущал разочарование Пауло в каждом его слове и взгляде. Он понимал, что вроде бы не сделал ничего предосудительного или гадкого: он спит с парнями по обоюдному согласию, никогда никого не принуждает, не ведёт себя вызывающе. Да и то, что вышло с Винсентом: они не трахались в комнате Пауло, не портили его вещи, вообще почти ничем себя не выдали, кроме оставленной у двери обуви. Возможно, Гарри опять пытался оправдать свою ветреность, но, однажды задумавшись, он понял, что ничем не мог обидеть Пауло. Разве что тот ненавидел такую любовь… «Нет-нет, — тут же одёргивал себя Гарри, — таких я тоже распознаю сразу. Тут что-то другое… Чем же я его обидел?» Спросить у Пауло, самый очевидный вариант, оказался самым нереальным, и Гарри тут же отбросил его. Он всерьёз запутался в себе и уж тем более в них. Он оправдывал себя и тут же обвинял — в развращённости, в безответственности и поверхностном суждении обо всём сколько-нибудь важном. Он чувствовал себя одиноко — искать дешёвого утешения в барах не хотелось, это всё равно что поощрять свою нездоровую слабость и становиться ещё хуже и беспомощнее перед ней, а поговорить с Пауло — тоже никак. Однажды, спустя неделю, когда Гарри показалось, что отношения между ним и Гассом стали чуточку теплее обычного, он хотел предложить после занятия куда-нибудь съездить — в ближайший город или хотя бы на пляж. День был солнечным, влажным, спокойным. Они занимались вечером, и логично, что после этого должны были поехать вместе домой. Гарри сильно волновался перед тем, как сказать, долго мялся, пока они собирали параплан, и наконец открыл было рот, но Пауло его перебил. Сухо отрезвил, сказав: «Ну что, до встречи!», сел на машину и укатил в другую сторону от дома. А Гарри стоял, как дурак, на живописном склоне и проглатывал горечь, заедая её собственным кислым одиночеством. Со злости он намеренно топтал пёстрые цветы, усеявшие холм, точно красивый арабский ковёр. Никогда ещё он не ощущал себя таким никчёмным и отвратительным. Тогда-то, подняв взгляд, немного подёрнутый проклятыми, ненужными сейчас слезами, Гарри и заметил одно место, то самое место, на которое он вернётся в будущем ещё не раз и которое станет для него таким важным… Обычный утёс вдалеке, наверху, заросший низкими кустарниками с бархатистыми листьями и крупными нежными цветами. Отвлёкшись, он подумал: это идеальная площадка для спуска на параплане! Когда он научится, обязательно полетит оттуда. Вид наверно будет потрясающим. «Хотел бы я спуститься оттуда вместе с Пауло…» — тоскливо подумал Гарри, и только нежность всколыхнула его сердце, когда мысли вновь вернулись к образу его бывшего друга детства. «И все-таки он для меня важен», — немного удивился и сам, когда вдруг подумал о том, что, может быть, впервые его волновало чьё-то отношение к себе, впервые он искал хоть какие-то шансы на сближение, на дружбу, на тёплые отношения. «Может быть, я наконец повзрослел?..» — кратко спросил себя Гарри, когда сворачивал в сторону дома. Он ещё раз кинул взгляд на утёс и задумчиво хмыкнул. Наверное, и правда повзрослел и с горечью обнаружил, что в его жизни нет ничего, кроме частых бессмысленных утех, сладостной безответственности и слепого безразличия ко всему, что он встречал на своём пути. Ничего серьёзного, никого важного. И сейчас он зацепился за Пауло как за единственный шанс не исчезнуть в своей иллюзорной никчёмной жизни, как за шанс исправиться. Но нужен ли такой груз самому Пауло?.. Что-то подсказывало Гарри, что навряд ли. Дойдя до дома, он поднялся на второй этаж, в комнату Пауло, и нашёл полку с приклеенными к ней фотографиями. Среди них отыскал ту, где были они с Пауло в детстве, запечатлённые с разных сторон около большого дуба. Пауло выглядел немного напряжённым и забавным, а Гарри, впрочем, как и сейчас, был миленьким, самоуверенно улыбающимся и довольным. Приглядевшись, Уинкс впервые заметил, что взгляд Пауло был полуопущен и так и норовил скоситься в сторону, в его, Гарри, сторону… Это изумило его, он напряжённо выдохнул и нахмурился. Убрал пальцы с фотографии и поспешно спустился вниз. Может быть, и он не был безразличен Пауло? Может быть, его аргентинский друг ещё с детства пытался сказать ему что-то, как пытался и сейчас, но Гарри был слишком глух к его просьбам? Он так до сих пор и не знал, что именно хотел от него Пауло и на что обиделся, но почему-то почувствовал себя увереннее и лучше. Всего лишь одна фотография вернула ему надежду на то, что не всё пропало между ними так бесследно, как это казалось сегодня на склоне. Гарри упал в свою кровать и, нервно улыбнувшись и закусив губу, лихорадочно вспомнил про утёс. «Ну конечно! Я попробую сделать так… — быстро размышлял он, на ходу прикидывая план. — Может быть, это будет мой последний шанс, после которого я разочаруюсь в себе и в нём. Но я попробую… Если я не ошибся, о, Пауло, если б я только не ошибся…». Завтрашней тренировки он ждал так беспокойно и долго, как никогда ничего не ждал в своей жизни.***
— Завтра ты точно попробуешь пролететь несколько метров сам, — уверил его в конце занятия Пауло и даже лукаво подмигнул. Гарри кивнул и улыбнулся. На деле его слегка трясло от усталости и нервов — он знал, что нужно сказать сейчас или уже никогда ничего не сказать. Пауло тем временем собирал парапланы и грузил в машину. Гарри быстро подошёл к нему и выпалил, едва узнав себя и свой сломавшийся хриплый голос: — Пауло, а ты можешь устроить мне экскурсию на параплане вон с того далёкого утёса? Если тебе не сложно… Я вдруг понял, что так до сих пор толком и не катался на параплане, не сам, а именно как… — он запнулся и смутился, — как простой обыватель, что ли. И мне показалось, что оттуда будет лучший вид… — Гарри осмелился поднять взгляд, чтобы знать заранее: он сейчас самый глупый и самый отверженный в мире или у него появился шанс начать эти сложные отношения заново? Пауло, как будто почувствовав его настроение, вдруг сделался совершенно непроницаемым, и его лицо не выражало ничего, застыло в раздумье, давать ли шанс этому парнишке. Гарри замер, ожидая его реакции. Наконец Пауло захлопнул дверь машины и усмехнулся. — Ладно, давай так… Только нам нужно будет заехать на склад за парным парапланом. Потом поднимемся на утёс, и то там придётся пройти пешком. Садись! — Пауло открыл ему дверцу, и Гарри, ошарашенный, счастливый и ослабленный после всего напряжения, забрался в машину на негнущихся ногах и ещё плохо верил в эту реальность, где Пауло не отверг его. Они почти не разговаривали, когда ехали — сначала до склада, затем до утёса, но Гарри отчётливо видел эмоции Пауло, непонятные для него, даже сложно сказать, положительные или отрицательные. Его друг детства нервно покусывал губы, иногда меланхолично усмехался и слишком отчаянно пытался убедить Гарри, что мыслями он здесь, а не где-то далеко. Его что-то приятно волновало, тревожило, восхищало, и Гарри надеялся, что причина не в нём. (А может быть, просто пытался себя обмануть, и втайне хотел быть этим скрытым волнением Пауло). Когда они выходили из машины и Гарри помогал Пауло с парапланом, тот неожиданно сказал: — Это самый живописный склон на этом побережье… — Пауло грустно улыбнулся, даже не глядя на Гарри. — Лучшее место для спуска, ты прав. Гарри следовал за ним по узким каменистым тропкам, поросшим колючей ежевикой и диким, кисловатым виноградом. Дорога вилась, как упругая спираль, и, когда попадались кусты пониже, Гарри каждый раз наблюдал другой вид отсюда: то на бархатисто-серебряный океан, испещрённый белыми точками лодок и кораблей, то на сухие, выгоревшие от жары, поля и луга, подёрнутые вечерней сладкой дымкой, то на лесистые, полные живительной влажности, склоны, расцвеченные вереском и апельсиновыми деревьями. Наконец последний поворот, и Гарри охнул от изумления, когда увидел это место — здесь оказалось даже лучше, чем когда он смотрел на него снизу. Это было похоже на… пологий трамплин? На дорогу, уходящую к пылающему закату? На тропинку в рай? Пожалуй, на всё и сразу. Низкие деревца и кустарники обрамляли пыльную дорожку, а та расширялась тем больше, чем ближе становилась к обрыву. Немного огромных валунов по бокам, целые россыпи синих, фиолетовых, жёлтых цветов, названий которых Гарри даже и не знал, обрамляли эту природную площадку, а чуть поодаль росли дикие желтоватые розы, кусты налившегося сочным красным цветом шиповника, невысокие кедры и мохнатые лозы ароматного хмеля. Странно, что ни одна живая душа не решила устроить тут смотровую площадку, разбить отвратительную беседку или даже построить кафе. Гарри немножко обезумел от ароматов — кисловатые, цитрусовые, приторные, медовые, ореховые, все они кружили ему голову. Пауло, видимо, понял его восторг и тихо улыбнулся. — Этот утёс красив, правда? — Гарри, поворачиваясь в разные стороны, как волчок, мог лишь только улыбаться и кивать. — Но, в противовес красоте, в народе этот утёс называют утёсом разочарования. С ним связана даже одна легенда. Может быть, чуть попозже я расскажу тебе её. Такую легенду не отыщешь в Интернете, — Пауло подмигнул ему, и это лишь сильнее распалило интерес Гарри. — Она рассказывает об одном мальчике. Он тоже учился летать. — И научился ли в итоге? — взволнованно спросил Гарри. Пауло отвернулся, чтобы разобрать параплан, но в последний момент Уинкс увидел его загадочную улыбку. — Зависит от того, как ты поймёшь эту историю. Но не буду заранее открывать её тебе. Помучайся догадками. Гарри оставалось только согласиться и помочь Пауло с парапланом. Когда всё было готово к полёту, Уинкс неожиданно заволновался. Вот этот полёт — его первый, по сути: все эти недолгие зависания воздухе под наблюдением инструктора — полная чушь в сравнении с тем, что происходило сейчас. Гарри ощутил ветер на своём лице, ощутил реальную свободу, простор, когда окинул взглядом бесконечную даль океана впереди и змеистую полоску пляжа. Чего хочет добиться человек, научившись летать на параплане? От чего, а может быть, к чему он хочет прибежать? Точнее, прилететь… Гарри улыбнулся, глядя, как Пауло застёгивает свой шлем и делает последние проверки. О, как бы ему хотелось узнать, почему Пауло выбрал всё-таки парапланы… Невозможно, чтобы они бежали от одного и того же, ведь Гарри слишком испорчен, но ему отчаянно нравилось лелеять эту мысль. — Ты всё время неправильно застёгиваешь шлем, — вздохнул Пауло, прервав его безумные мысли. — Ты считаешь, что если немножко не дотянешь, то он не слетит при первом же взлёте? На учебных полётах всё, конечно, просто, а вот когда начнёшь летать по-настоящему, как мы сегодня с тобой, то будешь потом после занятия искать этот шлем по лесам и долинам, над которыми летал. Пауло подошёл к нему и ловким движением затянул ремешок под его подбородком туже. Гарри на мгновение почувствовал его горячие ладони на своей коже и задержал дыхание — казалось, одним своим вдохом или выдохом он спугнёт это чарующее ощущение. Ощущение уже не только его, а их общее. После стольких дней холода и отчуждения это прикосновение взволновало Гарри до колючего спазма внизу живота; ещё никто и никогда не вызывал в нём такое. Пауло убрал руку, но не перестал смотреть на него — прямо, без улыбки, но теперь уже не враждебно, как это было ещё совсем недавно. Гарри показался сам себе таким уязвимым со стороны, таким неидеальным и к тому же не умеющим застёгивать дурацкий шлем, что тут же захотелось опустить глаза и покраснеть до пяток. Наконец они уселись в параплане, и Пауло сказал ему разбегаться до того момента, когда ноги уже оторвутся от земли. В какой-то момент, когда обрыв становился ближе, а они всё не взлетали, Гарри испугался: а смогут ли они вообще взлететь? Но его страхи тут же рассеялись, потому что не успел он охнуть, как они с Пауло воспарили над ущельем так легко и плавно, как будто когда-то давно были птицами, в одной из своих прошлых безумных жизней летая так же умело и свободно над холмами и океаном и ничуть не заботясь о земных несчастьях. Гарри не смел дышать и не отважился кричать, хотя очень хотелось. Здесь, на высоте, воздух казался другим, он заполнил лёгкие и заглушил все звуки, которые стремились выйти наружу. Пауло мастерски управлял парапланом, делая крутые повороты, разгоняясь, чтобы пролететь над глубоким, поросшим мхом и папоротником, рвом, или, наоборот, тормозя, чтобы рассмотреть росшие на склоне экзотичные кривоватые деревца с узловатыми ветками. Он не спрашивал ничего у Гарри: ни его ощущения, ни впечатления. Пожалуй, он и так всё прекрасно знал. Гарри вцепился руками в трос и не смел отпускать его; даже несмотря на то, что он уже и сам скоро станет полноценным пилотом параплана, сейчас он по-детски верил, что, если оторвать ладонь от троса хоть на секунду, его моментально сдует ветром. Пауло направил их к океану. Они летели на приличном расстоянии от воды, но Гарри хватило и этого, чтобы изумиться огромным, покатым волнам, величественно жившим вдалеке от пляжа. На их с Пауло уровне планировали крупные, длиннокрылые чайки, что зорко высматривали в воде рыбёшку и камнем кидались вниз, за добычей. Всё это, приправленное густым, малиново-яблочным закатом и обмакнутыми в лёгкий янтарный оттенок облаками, — лишь часть того мира, который открывался, стоило лишь вырваться из привычной рутины. Только когда они возвращались к берегу, Пауло громко спросил его, чтобы сквозь свист ветра Гарри услыхал: — Тебе нравится? — Очень нравится!.. — воскликнул Гарри, взволнованный и переполненный эмоциями до краёв, как полный стакан. Он так жалел, что не мог прямо сейчас развернуться и посмотреть на Пауло, что ощутил в себе такую смелость и безбашенность и переместил свою ладонь вверх по тросу к ладони Пауло, сейчас свободной от удерживания клеванты. Гарри чувствовал свои пылающие щёки, когда касался его руки, и с трепетом ждал, что на это ответит его друг. Сердце ухнуло вниз, в пенистые прибрежные воды, где собирались тёмные водоросли и мусор, принесённые из океана, когда Пауло аккуратно вытащил ладонь из-под его руки. Гарри сгорал со стыда и думал, что, значит, полностью заслужил этого — своего растерзанного, пропитанного горечью сердца и рваной, безобразной жизни. Но Пауло вытащил ладонь, чтобы вновь накрыть его руку и легко переплести их пальцы. Гарри вздрогнул и полуобернулся настолько, насколько позволяло сидение. Он не увидел лица Пауло, но готов был поспорить, что тот сейчас улыбался. Сердце непривычно быстро застучало, а в груди пропало ноющее, неопределённое чувство, захватившее его в последние дни. Закрыв глаза, Гарри наслаждался — свободой и прикосновением Пауло. Если это не их перемирие, то что же еще? Они приземлились на одном из склонов, где проходили их занятия. Гарри немного потряхивало — от полёта, эмоций и от, чёрт возьми, Пауло. Уже на земле, когда Гарри помогал с парапланом, Пауло неожиданно протянул ему руку, чтобы помочь встать. Уинкс лихорадочно схватил эту ладонь — кажется, даже умирающий так не тянется за своим последним стаканом воды — и, поднявшись, заметил, что Пауло не отпускает его. Он задержал его руку в своей и смотрел на их переплетённые ладони. Только затем взглянул на него и тепло улыбнулся — так он улыбался лишь в самом начале поездки и в детстве. — Я так рад, что тебе понравилось. — Это звучало как долгожданный ответ на его предыдущие слова, и Гарри захотелось рассмеяться. — Заедем в маркет, купим что-нибудь на вечер? Уинкса хватило лишь на кивок. Этот вечер оказался одним из тех, в которые он по-настоящему был счастлив. Он не знал, что сделал такого необычного, но, вероятно, его шаг к взаимопониманию Пауло оценил. Гарри понимал, что прошлые вопросы и обиды никуда не делись, но надеялся, что теперь им будет легче узнавать друг друга. Вот так утёс с совершенно абсурдным названием стал их спасением, а не разочарованием. Возможно, только на время, на краткое время, но Уинкс готов был даже на это.
