#3
19 апреля 2020 г., 17:00
На следующее утро Гарри был первым учеником Пауло с утра, и они вместе поехали до учебных холмов. Утро выдалось одним из редких для июньской Португалии: пасмурным, с задумчивой дымкой, вьющейся по горизонту, и серым неприветливым океаном. Гарри с улыбкой подумал о том, что пока между ним с Пауло сегодня было сказано мало слов, но это оказалось первое утро, в которое он ощущал безграничное тепло от него. В его движениях читалась лёгкость и доверие, а улыбки пропитались искренностью, которую Пауло отчаянно заменял безразличием все прошлые дни.
— Готов к настоящему полёту? Сегодня у тебя будет реально сложное задание, — Пауло обратился к нему, легко щёлкнув по его шлему, когда Гарри усердно разбирал свой параплан. Подняв на него взгляд, он едва ли не прыгнул от восторга, но всё-таки сдержался и только радостно произнёс:
— Я смогу полететь?
— Да. Вон с того холма до очерченного мною круга в сорока метрах ниже, — Пауло указал на дальний склон. — Это только кажется лёгким.
Гарри беззаботно кивнул и явно пропустил мимо ушей совет Пауло не разгоняться. Иначе как объяснить его первый, абсолютно провалившийся полёт? Но сначала Гарри так не думал. Он самостоятельно забрался на холм с парапланом, там же его расправил, надел экипировку, проверил все тросы и клеванты и, примерив на себя роль опытного пилота, оценил скорость ветра. Вдалеке, внизу, увидел Пауло и помахал ему рукой. Только потом разогнался и прыгнул.
От первых ощущений уже собственного полёта захватило дух, и Гарри так увлёкся, что позабыл об очерченной внизу площадке — цели его приземления. Как и забыл вообще о своей учёбе — глубоко в душе он уже давно управлял парапланом и сейчас просто отправлялся в одно из своих многочисленных путешествий. В реальность его вернули окрики Пауло снизу и неровный, рваный полёт параплана, который сразу выдал его неумение. Гарри поздно заметил площадку для приземления — он летел слишком высоко для того, чтобы прямо сейчас резко начать снижение. Поэтому оставалось последнее — тормозить, снижаться и искать ближайшее место для приземления. Гарри понимал, что сгорит со стыда, когда окажется, что своё первое задание он не просто не выполнил, а с треском провалил.
Он дёрнул клеванты назад — опять слишком резко и поспешно, а ведь Пауло предупреждал его так не делать. Параплан быстро снизился, но вместо мягкой травы холма под ногами уже виднелись местами лысые сухие земли с редкими проплешинами сорняка. Гарри знал, что перелетел примерно метров двести от круга, так что все мыслимые и немыслимые возможности для новичка, не приземлившегося в круг, были исчерпаны раза в три, если не больше. Теперь только жёсткая посадка. Гарри понял, что совершил ошибку во второй раз, уже поздно — ведь говорил ему Пауло снизить скорость до минимальной и не бояться медленного полёта параплана при посадке, но нет!..
Гарри жёстко ударился ногами, но это было бы терпимо, если бы он устоял, а не упал. Он больно проехал телом пару метров, и только шлем спас его от того, что он не расшиб голову. Зато руки и ноги собрали все острые кочки и уже ощутимо ныли. Ещё лёжа на животе, Гарри убедился, что не сломал параплан, и облегчённо выдохнул. Перевернулся на спину, отцепил себя от сиденья и стянул шлем. Только тогда к нему добежал взволнованный, перепуганный Пауло — он что-то кричал на протяжении всего его полёта, пытался что-то подсказать и направить, но Уинкса как будто оглушили. Теперь он опустился рядом с ним и внимательно осматривал его, помогая немного приподняться и сесть.
— Как ты? Двигаться можешь? Голова кружится?
Гарри ответил, что почти в порядке, не считая ноющего от синяков тела, особенно рук и ног. Пауло быстро проверил его на головокружение, заставив сфокусироваться на своих пальцах и, немного передвигая их, выдохнул облегчённо, потому что Гарри не повредил голову. Затем сам осмотрел его на предмет перелома или тяжёлого ушиба, хотя Гарри отчаянно доказывал, что может уже сам встать. Закатав рукава и штанины, он обнаружил кучу синюшных пятен и глубоких ссадин. Пауло выглядел бледно и тревожно, но действовал хладнокровно, чётко, не позволяя эмоциям взять верх.
— На первый полёт всегда ношу с собой аптечку… — тихо произнёс Пауло и помог Гарри добрести до ближайшего валуна, около которого он устало опустился. Уинкс чувствовал острую точечную боль по всему телу и наблюдал за тем, как Пауло доставал из рюкзака небольшой контейнер.
— И много кто перелетал круг? — хрипло, но лукаво спросил Гарри и с удовольствием заметил желанную улыбку на прояснившемся лице Пауло.
— На первом полёте — каждый, — просто ответил он, пожав плечами, и достал нужную мазь. — Но ещё никто не улетал так далеко. В общем ты пролетел метров триста. Столько летают новички дня за два, короткими упражнениями. Ты лихо разогнался ещё в начале. Думаю, ты и сам видишь свои ошибки… — Гарри горько усмехнулся и кивнул; Пауло исподлобья внимательно на него посмотрел и, казалось, быстрым взглядом успел просканировать его настроение — о, так будет уметь лишь он один!.. — Не думай сейчас об этом. Мы ещё поговорим. Ты сделал всё так, как сумел, и даже в какой-то мере правильно. По крайней мере, хоть как-то, но ты остановился. Я думал, что сойду с ума, если ты полетишь дальше: примерно через такое же расстояние отсюда уже идёт крутой обрыв и голые скалы… — Пауло помрачнел, сказав об этом, и жестом показал Гарри закатать рукава кофты выше, чтобы намазать кожу обезболивающим.
— Мне очень стыдно, — признался Гарри и немного шикнул от боли — даже самые лёгкие касания к больному месту были чувствительны. — Прости меня. Я постараюсь быть более собранным впредь. Я слишком несерьёзен, — Гарри прикусил язык, иначе его могло прорвать о собственных грехах надолго, а это уж точно натянет их и так непростые отношения.
— Ты привык думать о себе хуже, — Пауло улыбался и одновременно внимательно осматривал каждый его синяк. — Но для меня ты сегодня лучший. — Гарри чувствовал, что краснеет до ушей от этих банальных, даже слишком банальных слов. — Отдохнём сегодня, завтра продолжим. У нас так много времени. Ты быстро научишься. Может, через месяц ты уже сам полетишь с того утёса?.. — Пауло знал, чем интриговать, и Гарри даже задержал дыхание в предвкушении.
— Ты каждого ученика так пристально рассматриваешь, когда они попадают в ситуацию, похожую на мою? — Уинкс не знал, для чего этот глупый вопрос. Ответ Пауло был для него очевидным.
— Конечно! Я несу за всех ответственность. Параплан может быть травматичен, особенно поначалу.
— И у каждого так тщательно осматриваешь каждый синяк? — Гарри знал, что задал провоцирующий вопрос — Пауло хитро усмехнулся и скрыл улыбку.
— Конечно! — ответ неизменный, но вот тут Уинкс услышал желанную ложь. — Правда, ровно такой ситуации у меня ещё не случалось… — и этим Пауло себя выдал. Гарри бы ещё хотел спросить: и каждому ученику, получившему синяк, ты также нежно мажешь больное место и изо всех сил стараешься сделать прикосновения медленными, приятными? Но он знал, что это будет чересчур. Затаив дыхание, он втайне наслаждался профилем лица Пауло, его поглаживаниями, которыми тот растирал холодную мазь по его голени, и недовольством, когда Уинкс говорил, что в силах сам намазать себе синяки.
«Ты что, проходил курсы первой медпомощи? Ты же их успешно прослушал на лекциях, и это правда не смешно, тебе бы подтянуть знания по этой части! Так что сиди и не двигайся».
Но Гарри осознавал, что это всё гораздо больше тех обыкновенных занятий, которые были у Пауло. Он уже давно не просто его ученик, очередной, типичный, пришедший лишь с одной целью; он — его новый друг, потерянный в тумане прошлого, небольшая частичка той надежды, с которой Пауло открывал его письма много лет и сладостно перечитывал затем несколько раз. Гарри видел, что неидеален, и, может, не подходит и никогда не подходил для дружбы. Но к Пауло его влекло, и Пауло сам дал зелёный свет этому влечению, когда согласился пролететь с ним с утёса и тем самым разрушил их холодную отстранённость.
А сейчас он делал всё гораздо хуже, когда переволновался до хрипоты в голосе за него, когда мягко втирал мазь в его кожу и когда, осматривая его лицо, слышно затаил дыхание, ведя пальцами по его щеке якобы для поиска царапины. Гарри понял, что они безвозвратно запустили процесс и больше не могли его контролировать.
***
Вечером они сидели на веранде друг напротив друга на лежаках и распивали малиновый лимонад. Гарри понял, как же сильно устал после сегодняшнего неудачного полёта; к тому же тело ныло от перенапряжения и болящих синяков, даже несмотря на то, что охлаждающая мазь немного остудила воспаление. Но Пауло был совершенно спокоен, сказал, улыбаясь своей привычной, успокаивающей улыбкой: — К утру уже забудешь о боли. Просто помажь вечером ещё раз. Гарри клонило в сон от равномерного шуршания цитрусовых деревьев в саду, от расслабления после такого стресса и от пряных, сладковатых запахов ночи. Но вопрос, который давно сгорал на губах Уинкса, просто не мог не прозвучать в такой вечер, когда они наконец-то были вместе. — Ты хранил мои письма? — так странно, что раньше эти, по сути, бесполезные, полные наивности бумажки Гарри ни во что не ставил, а теперь уцепился за них, как за последнее звено, ещё державшее их связь с Пауло в настоящем. В настоящем, в котором каждый из них был незнаком и чужд другому, если уж откровенно. — И до сих пор храню, Уинкси, — усмехнулся Пауло и, задумчиво уставившись вдаль, подпёр голову рукой. — В детстве это было моим всем. Они лежат в моей детской комнате, в доме, где мы жили с матерью. Сейчас я там бываю реже, но когда бываю, часто люблю перебирать эти желтоватые листки. Гарри тоскливо и даже капельку завистливо слушал его — сейчас бы он отдал всё, чтобы немного предаться ностальгии и подержать в руках крохотные остатки детства. В своё время он мало ценил эти письма, и в этом плане Пауло был намного умнее его. Гарри не заметил, как перестал контролировать своё тело. С ностальгией нахлынула нежность, скрытая, сильная и горькая — только такая бывает, когда слишком долго обманываешься и в итоге остаёшься почти ни с чем. Гарри положил ладонь на плечо Пауло и тихо проговорил: — Иногда, знаешь, я немного начинаю скучать по тому беззаботному времени. По детству. Всё казалось простым… «Но у меня это простое, беззаботное время уж слишком затянулось», — это решил не говорить вслух, и так голос почему-то хрипло дрожал и ломался. — Ну да, вспоминаешь — и немного теплее становится. Но только жить прошлым не получится. Думаю, мы сейчас творим лучшее время, которое у нас будет, — Пауло говорил так просто и откровенно, что Гарри бы хотел расспросить его обо всём, в чём запутался. Но его тайны были так отвратительны, что теперь лишь ему самому предстояло в них разбираться. О, почему же Пауло не остался в Англии, почему они не выросли вместе и почему их миры стали такими разными, что только теперь они могли хоть как-то начать процесс сближения? Гарри только улыбнулся и убрал ладонь. «Почему-то мне кажется, ты бы стал моим отрезвлением и спасением тогда, когда я решался переспать с очередным парнем или завести очередную бессмысленную интрижку…» — вздохнув, думал Гарри и крутил в руках влажный от конденсата стакан. Пауло тем временем заговорил вновь: — Поехали завтра в Лиссабон после занятия? Как раз будет вечер, нежарко, меньше людей. На машине доедем быстро. Ты ведь ещё не видел столицу? Гарри усмехнулся и, помотав головой, втайне любовался озорными огоньками, зажёгшимися в глазах Пауло, когда у него появилась очередная идея. — Хочешь съездить со мной? — Конечно, хочу… — Гарри правильно понял, что теперь это шаг со стороны Пауло, как и его тогда — полёт на параплане с утёса. Этим жестом он показывал — неловкое прошлое забыто, начнём же сначала! Пауло засиял и тут же вскочил с лежака, чтобы быстро и по-дружески похлопать Гарри по плечу. — Ну и отлично! Я покажу тебе город частями, не сразу. Начнём завтра с самой древней! Гарри, глядя на него снизу вверх, легко усмехнулся и кивнул. Тогда Пауло сказал, что пойдёт спать, и пожелал ему добрых снов. Перед тем, как уйти, он потрепал Гарри по макушке и случайно, будто по неосторожности, коснулся ладонью его горячей мягкой щеки. Гарри не успел перехватить его взгляд, уже отчего-то взволнованный и скрытный, но прикосновение вновь разожгло в нём дикие, отчаянные эмоции. Пауло ушёл, а касание горело на коже, как клеймо, как острие иглы для тату, и Гарри понимал, что не хотел бы видеть, что за позорный рисунок скрывается за этим. «О да, даже если бы он мог стать моим спасением в прошлом, направить меня в нужную сторону, отрезвить от безумств… то вообще захотел бы окунаться в эту грязь? Думаю, что нет, думаю, что даже мечтать об этом уж слишком дурно и напрасно». Но Гарри улыбнулся, когда подумал об этом, потому что, несмотря на горечь своих же мыслей, ему подумалось и кое-что ещё. «Он не стал спасением в прошлом, и, возможно, это к лучшему. Зато стал им сейчас». Прислонив ладонь к щеке, где минуту назад была рука Пауло, Гарри тихо рассмеялся. «И это точно». Занятие прошло на этот раз удачно и спокойно: Гарри был даже чересчур осторожен и теперь ни в коем случае не разгонялся, как безумный. Приземлиться в площадку получилось с пятого раза, но Пауло оказался полностью им доволен. — Это большой успех! После этого уже становится легче, ты сам понимаешь, куда следует направлять параплан и с какой скоростью. Он говорил правду, и Гарри потихоньку убеждался в этом. Он начинал чувствовать параплан, это хитрое устройство перестало быть для него нелепым и грузным, а стало как будто его частью, пусть и приличной по размеру. Он уже лучше понимал, куда и как следует дёргать клеванты, где следует разогнаться, а где притормозить. И это всё лишь за первое занятие! Гарри не мог не воодушевиться. После они вернулись домой, чтобы переодеться и легко перекусить. Время приближалось к шести, но жара в Португалии и не думала спадать. С земли поднимался горячий пар, влажные склоны томились под тенью ярко-изумрудной разогретой листвы, а ветер с океана отдавал лёгкой прохладой и солоноватостью, что оставалась даже на языке после выдоха. Небо приятно румянилось солнцем, к вечеру становившемся ласковым и нежным. Понемногу вся эта жаркая, пропитанная леностью и цветами страна облегчённо вздыхала после тяжёлого дня и готовилась просыпаться после долгого, утомительного сна. Ожидая Пауло на веранде, Гарри беспричинно улыбался, думая о предстоящей поездке, и то снимал, то надевал кепку, не зная, как выглядит лучше. Наконец вышел Пауло, и они поехали на его машине в Лиссабон. Открыв окошко полностью и наслаждаясь сильными порывами ветра, Гарри разглядывал дороги, которыми они ехали. Португалия слишком удивительна и слишком контрастна: вот здесь разбили великолепный сад из роз и дикого винограда, а уже рядом виднелся бесхозный пустырь, по пояс заросший сорняком; богатые, многоэтажные виллы, отделанные мрамором, фонтанами, статуями и пышными цветами чередовались с убогими, заброшенными хижинами с выбитыми окнами и провалившейся крышей. Гарри нравился этот контраст намного больше, чем его родная скучная Англия с аккуратными, выверенными по линейке улицами и однообразными низкими домами, построенными друг рядом с другом. Разве встретишь в его родном городке полуразрушенную лестницу, ведущую к каменной часовне на вершине холма, по которой ходят, наверное, уже полвека вот так, и никто даже не подумает её починить или заменить, как любят делать в Англии, потому что она — часть наследия? А крохотные деревушки, построенные вокруг холодного ручья, который дети перебегают вброд, не боясь поскользнуться и оцарапаться о камни? В строгой Англии уже давно бы такой ручей оградили и навесили кучу запрещающих знаков вокруг. Гарри даже стало завидно. Хотелось бы ему родиться здесь и жить с самого детства — тогда, думалось, оно могло стать настоящим. Не выдержав, Гарри поделился мыслями с Пауло. Тот кратко, лукаво на него посмотрел и усмехнулся. — А вот мне удалось заполучить кусочек такой свободы. Аргентина очень похожа на Португалию, только ещё более дикая и своеобразная. Правда, я считал себя уже слишком взрослым для такой ерунды и поначалу вообще не любил местную природу. После Англии там показалось слишком жарко, неуютно и грязно. — Могу себе только представить. Совершенно другой континент… — задумчиво произнёс Гарри. Он немного подождал, пока они съехали с моста, ведущего в Лиссабон. Вопрос, волновавший его, хотелось задать в спокойной обстановке, когда Пауло остановит машину. Издалека город показался ему огромным, холмистым, пёстрым, как лоскутное одеяло, и блестящим на солнце, как гладко отполированный камень. Пауло припарковался недалеко от входа в историческую часть — в центр проехать на машине почти нереально из-за обилия узких улочек. Только тогда, выйдя из машины, Гарри обратился к нему ещё раз: — Почему ты тогда уехал? Глупо спрашивать такое пятнадцать лет спустя, к тому же зная примерный ответ, но Гарри никогда не интересовался подробностями отъезда своего друга, а когда мать рассказывала ему об этом, ему было ещё слишком безразлично на это, и он, вероятно, пропускал часть рассказа мимо ушей. Когда тебе всего шесть, в мире есть гораздо более забавные и интересные события, чем неожиданно покинувший тебя друг. Пауло, захлопнув дверцу, сначала посмотрел на него с нежной усмешкой, а затем опустил взгляд, словно попытался собрать мысли воедино. Он улыбался, но выглядел печально. Гарри не думал, что когда-либо испытает такое, но впервые, в двадцать лет, с ним случилось то, что он описал бы как разбитое от чужого горя сердце. Внутри всё сжалось колючими тисками, перехватив дыхание, и вся нежность к Пауло, сгнивавшая всё это время взаперти, сейчас горела болезненным огнём. Гарри уже был невыносим этот рассказ хотя бы потому, что он знал, как же тогда был несчастен Пауло и как же беспечен — он сам. — Вроде недолгая история, но почему-то всегда сложная для меня, — Пауло кивнул в сторону узкой улицы, которая одновременно была и лестницей, ведущей наверх, в старейшую часть города, и Гарри понял, что услышит рассказ по пути. — Всё было просто: наши матери дружили друг с другом очень давно, потому что учились вместе в Англии. Однако же моя мама приехала из Аргентины, и её пребывание в Англии всегда зависело от денег. Когда она забеременела, то решила вернуться на родину, потому что мой отец, если его можно так назвать, бросил её, как только узнал о ребёнке. Ну, ничего необычного, самая типичная история, таких тысячи! — Пауло дёрнул плечами, словно хотел показать, как это просто для него, но Гарри уже научился подмечать в нём нервные, обеспокоенные движения. — Она понимала, что не сможет одновременно работать и заботиться обо мне, поэтому вернулась к родителям. Но она твёрдо хотела рано или поздно снова уехать в Англию — не зря ведь она там училась и работала, чтобы так просто сдаться. Нелегко было найти работу, имея на руках трёхлетнего ребёнка, но ей это удалось. Мы снова вернулись в Англию, и твоя мама охотно помогла моей на первых порах. Меня сразу же отправили в детский сад при одной школе — осваиваться в новой стране и одновременно изучать новый язык. Я смутно помню это время, но, кажется, оно было лучшим, — улыбнулся Пауло, поднимаясь по ступенькам и касаясь ладонью обшарпанной стены. Гарри тоже хотелось улыбаться, но, изумлённый его историей, он мог только молча слушать. — В четыре года плохо помнится, что происходит там, во взрослой жизни, но в какой-то момент мне сказали, что появился ты. Помню, что мама сказала мне: теперь у тебя будет друг. Но я почему-то засомневался в её словах, особенно когда увидел тебя впервые — закутанного в пелёнки малыша. Как он может быть мне другом — проносилось тогда у меня в голове!.. Гарри тихонько усмехнулся, и каким же было его удивление, когда он понял, что сделал это одновременно с Пауло — их синхронный смех звучал так идеально. — И что же дальше? Как же ты начал привыкать ко мне? — поинтересовался Гарри, увидев смягчившееся лицо Пауло и его зеленоватые глаза, зажёгшиеся довольным блеском. В это время они поднялись к маленькой площади, от которой расходились извилистые древние улочки, ещё сохранившие на себе отпечаток Средневековья. Пауло показал, куда им идти дальше, и это была самая красивая и живописная улица среди всех, украшенная португальской мозаикой, пёстрыми цветами, потемневшими статуями и старинными прохладными кафе. Гарри отчаянно нравилось гулять здесь. Здесь и… с Пауло. — Понемногу привыкал. Сначала мы редко виделись — ты был ещё слишком мал. Затем меня даже иногда оставляли присмотреть за тобой час или два — я уже считался большим мальчиком. Честно, я мало что помню из того времени. Единственное, что запомнилось мне отчётливо — месяцы, затем и годы прошли незаметно. Вот уже ты сказал своё первое слово, начал ходить, потом уже вовсю играл со мной и всё никак не мог выговорить моё имя правильно. Гарри хоть и понимал, что был ещё малышом тогда, но почему-то захотел провалиться со стыда от этого признания. Немного покраснев, он спросил: — О господи, какой ужас!.. И как же я называл тебя? — Пало! — Гассанига рассмеялся, краем глаза заметив его румянец, и легонько коснулся его плеча. — Почему-то произнести одну букву для тебя было сложно. Но потом ты, конечно, научился. День ото дня ты рос и нравился мне всё больше. Они немного помолчали — Пауло задумчиво водил глазами по ближайшим домам и подбирал слова для следующей части рассказа. Гарри чувствовал, что она будет нелёгкой. Как же он обожал эти моменты, когда мог исподтишка наблюдать за Пауло, разглядывать его лицо в подробностях, наблюдать, как разные мысли оставляли разный отпечаток на нём. А ещё ему нравилось просто идти рядом с ним, касаясь своим плеча его, и осознавать, как же на самом деле им легко друг с другом — не так, как казалось сначала. Сколько времени они потратили впустую, чтобы привыкнуть друг к другу? — Ты подрос, и мы по-настоящему подружились. Всё время, свободное у тебя — от садика, у меня — от школы, мы проводили вдвоём. Нам запросто разрешали гулять где и сколько вздумается. Это время я могу назвать самым лучшим в моей жизни. Самым беззаботным и счастливым. Я знал много игр и всегда понимал, чем же тебя привлечь и порадовать. Гораздо позже моя мать призналась мне, что не была уверена, получится ли у нас подружиться, ведь между нами было четыре года разницы. Сейчас это ничего не значит, но в детстве это очень существенно. Однако для своих лет ты всегда был обаятельным и способным малышом, и мне никогда не было скучно или стыдно дружить с тобой, как это бывало у мальчишек моего возраста, возящихся с мелкими детьми. Но ведь рано или поздно чему угодно приходит конец, правда? — Пауло повернул к нему голову, грустно улыбаясь, однако его глаза смотрели холодно; Гарри едва выдержал на себе этот прямой взгляд. — Это начинаешь понимать — в любой момент своей жизни, когда по-настоящему припирает, но это осознание неизбежно. Жаль, что мне посчастливилось узнать это ещё в детстве. Гарри чуть не прошёл мимо неприглядного поворота, куда свернул Пауло, и тот, мягко улыбнувшись, взял его одной рукой за плечи и потянул за собой. Гарри на секунду задержал дыхание, чтобы ощутить, как приятны эти незнакомые прикосновения, как они волнуют именно потому, что Пауло прикасался к нему с другой целью, чем все те, кто делал это до него. Так мягко и ласково. Гарри тоскливо поглядел на профиль Пауло, думая о тех людях, кому повезло наслаждаться заботой Пауло просто так, всегда, часто, без особой причины и без особых стечений обстоятельств. — Мою маму выгнали с работы — причину я не знаю до сих пор, но там случился какой-то скандал, в который она оказалась замешана. Найти новую работу оказалось слишком сложно — не будучи гражданином Англии и имея такую неприятную запись в своём трудовом опыте, маме едва ли светило найти даже низкооплачиваемую работу. Несколько месяцев мы держались, экономили, плюс твоя мама невероятно помогала нам, мы до сих пор благодарны ей за это. Но и сам понимаешь: мы не могли вечно сидеть на шее у вас… Твоя мама отчаянно искала работу моей, везде её рекомендовала, но ничего не помогло. Видимо, нам было предопределено покинуть Англию, — Пауло убрал руку с его плеча, и Гарри захотелось тут же перехватить и остановить её, задержать в своих ладонях и хоть как-то развеять печаль, что подкрадывалась к Пауло каждый раз, когда он вспоминал о своём отъезде. — Забегая вперёд, скажу, что, вернувшись, мы зажили неплохо. Мама отыскала приличную работу, а я отправился в новую школу. Но что-то всё равно пошло не так, понимаешь? Как будто с того дня и до сих пор. Всё идёт не так. Всего лишь одна порванная дружба, можешь сказать ты. В детстве это должно быстро забыться. Но, знаешь, оно не забылось. Как будто то одиночество, застигшее меня в новом месте, с новыми чужими людьми, живёт во мне и сейчас. Я не знаю, как объяснить. Я даже думаю, что ты скажешь или подумаешь, но не скажешь, что я всего лишь несу бред. Возможно, оно и так. Но… — он запнулся и замолчал, так и не окончив мысль. В общем, это уже и не нужно. Гарри видел, как он напряжён, как стиснуты его губы, как разочарованно сверлят землю тусклые глаза. Но ещё он видел, что Пауло говорил не про себя, а про них. Всё, что он сказал о себе сейчас, всё оно в болезненной точности ложилось на Гарри, да так идеально, что по его коже прошёлся холодок, хотя на улице было душно и жарко. Они уже вышли с улицы на просторную, белоснежную террасу, с которой открывался изумительный вид на древнейший район Лиссабона. Вечером здесь гуляло мало людей, хотя наверняка днём тут негде было ступить — все желали заполучить красивую фотографию на фоне города. Закат расцвечивал колонны в пурпурные и алые тона, отполированная тысячами ног туристов плитка игриво сверкала на солнце, вокруг перил вились лозы, усыпанные ароматными цветами, а потолок террасы украшала пёстрая мозаика. Пауло увёл его к самому дальнему и уединённому краю террасы, где никто не мог им помешать. Они опёрлись о перила и некоторое время молча разглядывали город перед ними — хаотичный разброс оранжево-жжённых, терракотовых черепичных крыш, узкие и глубокие прожилки тёмных улочек, пучки живительно-зелёных деревьев и уходящий в бесконечность океан, впитавший в себя грязную палитру неба. Гарри думал о Пауло и о том, что же сказать ему; любое слово казалось глупостью. Но молчание первым нарушил Пауло. — Когда мы прощались, я не хотел показать тебе, что расстроен и тем самым расстроить тебя. Не хватало ещё, чтобы ты заплакал, думал я тогда… — усмехаясь, говорил Пауло и проводил ладонями по шершавому камню колонны. — Я не знал, как сказать тебе, что мы, возможно, уже никогда не увидимся. В лучшем случае — раз в год, как обещала мне мама, а в итоге этого и не произошло. Ты был таким весёлым и беззаботным в тот вечер, а я выглядел наверняка темнее грозовой тучи. Мы расстались, и хотя мне уже было целых девять лет, то есть я был уже большим мальчиком, я разревелся, когда собирал вещи в чемодан. Мне кажется, так закончилось моё детство. И ещё мне кажется, что я был привязан к тебе гораздо сильнее, чем мог вообразить. Твои письма спасали меня в первое время, но я чувствую, что писать их было не твоей идеей. Я не виню тебя — ты был всего лишь ребёнком. Просто мне захотелось высказаться. Ты понимаешь, что если дикая, сумасбродная жизнь снова столкнула нас после стольких лет, то это не может быть случайно, это не может быть просто так. И хоть мы с уверенностью можем сказать, что спустя пятнадцать лет прошлое обесценилось, ты же не будешь врать, что чувствуешь, будто чего-то не достаёт, когда пытаешься убедить себя в этом? — Пауло повернулся к нему и, может быть, впервые за сегодняшний вечер он требовал ответа от Гарри, честного и до боли откровенного. Уинкс настолько опешил, что прошептал не сразу: — Конечно не буду. Я пытался делать это все пятнадцать лет. А в итоге только разочаровался, — Гарри не выдержал прямого взгляда Пауло и опустил глаза на нежный розоватый цветок вьюна под своими пальцами. — Я не знаю, что сегодня за день такой, но ты поделился откровением, позволь и мне. Ты говорил про одиночество, которое не отпускало тебя даже спустя годы. Даже спустя десяток людей, которые, может быть, были добры к тебе. Это касается и меня. Может, даже в большей степени, — Гарри почувствовал, как дрожали его пальцы, когда он гладил лепестки цветка, чтобы чем-то себя занять. — Я… только я понял, как ошибался всё это время. Было достаточно просто остановиться в какой-то момент и оглянуться назад, чтобы понять… слишком много пустоты, — слова уже давались с трудом — это были ещё слишком интимные, слишком секретные мысли, которые не осознались полностью даже самим Гарри. Куда уж там Пауло до них!.. Точнее, так казалось самому Гарри, сгоравшему со стыда. — Мне кажется, дело уже не только в прошлом, раз мы ощущаем одно и то же… — шёпотом ответил ему Пауло, и эти слова невесомо внушали надежду, ещё такую хрупкую и иллюзорную, что, думалось, любому порыву ветра было в силах сломить её. Гарри вздрогнул, когда его пальцы, судорожно сжимавшие бедный цветок, накрыла тёплая ладонь, а совсем рядом с его лицом раздался мягкий смешок. — Я тебя так мало знаю, так ничтожно мало, хотя хотелось бы как в детстве — знать вплоть до словечка, что ты ответишь на этот раз. Это уже невозможно и, может быть, даже не нужно. Я не знаю, каким человеком ты стал, что пережил, когда понял, что «слишком много пустоты», не знаю, чем ты жил все эти годы. Но знаю одно: когда я увидел тебя вновь, мне показалось, ещё ничего не пропало. Скажи, что не почувствовал то же самое, и тогда соврёшь себе окончательно, — Пауло шептал очень быстро, скомкано и эмоционально, а Гарри оставалось только, прикрыв глаза, слушать его и понимать, как же отчаянно он прав. Наконец Пауло убрал ладонь с его руки и выдохнул — облегчённо, спокойно. Так выдыхает счастливый человек, который высказал всё, что отяжеляло его сердце долгие годы. Гарри посмотрел на него — он улыбался, глядя на закат, и был таким идеальным, красивым, изящным прямо сейчас, что у Гарри сжалось сердце, когда он вспомнил, какие ужасные мысли и сомнения терзали его всё это время. И как он сам, Гарри, был к нему несправедлив. — А поначалу мне казалось, что ты разговариваешь со мной лишь потому, что в детстве имел несчастье меня знать… — почти смеясь, честно признался Гарри и сорвал цветок, уже смятый и потрёпанный, чтобы выбросить его и наблюдать, как он плавно кружится. Пауло тоже рассмеялся. — А мне казалось, что я тебе не понравился, и ты решил избегать со мной встреч как можно чаще… Не понравился и был слишком не интересен, — Пауло говорил сейчас просто и даже чуточку равнодушно, но Гарри легко представлял, что раньше скрывалось за этим. Только теперь ему стало понятно, почему они так долго убегали друг от друга. Сплошное недопонимание… Наверное, в Лиссабон они съездили больше для того, чтобы поговорить, чем для экскурсии. И раз уж это начало их сближение, то в итоге стало любимой традицией — ездить в Лиссабон, гулять по его улицам и холмам, иногда сидеть под разноцветными тентами кафе, попивая что-нибудь прохладное, и непременно разговаривать. Поначалу Гарри даже и не предполагал, что будет именно так. Но хаотичные, легкомысленные и абсолютно лишённые маршрута прогулки по городу развязывали язык окончательно. Эти дни Гарри будет вспоминать ещё долго… Но так как Пауло, вообще говоря, работал, а не отдыхал, как Гарри, им приходилось ездить в Лиссабон не чаще раза в неделю. Однако даже это не могло не устраивать Гарри — он был слишком счастлив, чтобы замечать подобные мелочи.
