#4
27 апреля 2020 г., 17:00
От занятия к занятию способности Гарри управлять парапланом становились лучше. Иногда выдавались неудачные тренировки, когда параплан, как назло, летел в совершенно другую сторону, а иногда он без помарок выполнял необходимые упражнения и заслуживал бесконечной похвалы Пауло. Всё говорило о том, что он ещё только новичок в этом деле, но это лишь раззадоривало интерес Гарри. Всю следующую неделю они тренировались совершать плавные манёвры и разворачиваться. Это оказалось не так просто, поэтому растянулось ещё дольше, чем планировал изначально Пауло. В одну из таких тренировок, когда ничего особо не получалось, к тому же поднялся неприятный ветер, мешающий нормальному полёту, они решили закончить раньше. Ещё не предложив Пауло съездить в Лиссабон за следующей порцией исторического города, Гарри догадался, что Пауло уже желает этого всем сердцем. Понял по его лёгкой, мечтательной улыбке и лукавому, горящему вопросом взгляду.
— Ты не хочешь…
— Конечно, поехали! — перебил его Гарри, и они звонко рассмеялись, даже не удивившись, что для них желания друг друга уже стали слишком очевидны.
Сначала они отвезли парапланы на склад, заехали домой и только потом отправились в путь. Вечерний Лиссабон даже лучше, чем дневной, понял для себя Гарри, устраиваясь около открытого окошка, чтобы ветер снова трепал его волосы, а пейзажи проносились мимо него, как фотографии в перелистывающемся альбоме. Вечером в городе прохладно, спокойно, уютно, нет бешеной толпы с фотоаппаратами и палящей жары, нет тревожного гомона и плотного движения на дорогах.
В этот раз они исследовали самый популярный и людный район Лиссабона — Байша. Именно эту часть города сильнее всего разрушило землетрясением, случившемся в восемнадцатом веке, но, может быть, именно из-за этого несчастья район отстроили заново с поразительной роскошью и богатством. Изящные, выточенные из мрамора дворцы с внутренними двориками, отделанными мавританской пёстрой мозаикой, и полные живительной влаги сады с фруктовыми деревьями, фонтанами, узкими насыпными дорожками и нежными цветами, оплетающими старинные чугунные арки. Широкие чистые проспекты, усыпанные сувенирными лавками, где полки ломились от статуэток и кружек, а также целая гряда разномастных кафе, из которых неслись вкусные пряные запахи кофе, португальских пирожных и бисквитов. Гарри очаровал каждый уголок этого города, каждая колонна и каждый мраморный завиток на фасаде.
Их первой остановкой стало кафе, аккуратно спрятанное от лишних глаз с улицы во внутреннем дворике, где царила прохлада, тень и спокойствие. Пол был отделан грубым гладким булыжником, вокруг стояли каменные, почти средневековые домишки, заросшие ажурными листьями винограда, а круглый столик около лимонного деревца так и манил к себе, так что Гарри и Пауло не смогли пройти мимо. Они заказали по коктейлю и одну на двоих нарезку из различных сыров и колбас — то, что было нужно после жаркого дня, ведь особо есть не хотелось. Не успели им принести заказ, как Пауло тут же решил озадачить его вопросом, тем самым дав понять, что сегодня очередь Гарри рассказать о себе.
— Как ты вообще пришёл к тому, что захотел выбрать параплан? Чем ты ещё занимался в жизни? Я не знаю, насколько тебе охота говорить об этом, если не хочется — не говори, но прошло столько времени, и я бы хотел узнать о тебе хоть чуть-чуть, ведь в прошлый раз, когда мы говорили об этом, ты хотел стать моряком и тебе было всего шесть, — Пауло улыбнулся, как только поймал его улыбку, и Гарри почувствовал, что его другу действительно интересно это узнать. Какой ужас, что Пауло помнил все его слова, потому что в детстве Гарри особенно не следил за тем, что говорил, а говорил он много и бездумно. И сейчас ему было дико стыдно от признания Гасса, ведь все его великие мечты очень скоро разрушились.
— Это долгая история, но, думаю, в этом нет проблем, — усмехнулся Гарри и заметил, как просияло лицо Пауло — это значило слишком много для… для кого из них? Или уже для них обоих? — Возможно, в детстве я наговорил тебе много глупостей по поводу своего будущего. Когда ты уехал, я страстно захотел стать футболистом. Представляешь себе? — Пауло изогнул бровь в удивлении и покачал головой. — И можно сказать, что моя мечта даже была реальностью какое-то время. Родители отдали меня в академию одного лондонского клуба, я успешно занимался и тренировался после школы. Горько стало спустя год, когда футбол уже успел стать частью меня. Я серьёзно травмировал лодыжку в одном из наших юношеских матчей. Уже и не помню, как это случилось. Вероятно, с кем-то столкнулся или неудачно подвернул ногу. Я же всегда слушал тренеров вполуха и стремился уже поскорее выйти на поле и поиграть. Может быть, в этом есть и моя вина, невнимательность и всё такое. Об этом можно было и не говорить, не стань моя ошибка роковой, — Гарри тяжело вздохнул, когда вспомнил те дни. — В таком юном возрасте всё заживает и восстанавливается быстрее. Но так же проще и ломается. Я долго восстанавливался, уверенный в том, что уже скоро буду играть, как прежде. Но анамнез терапевта на заключительной встрече подвёл итог моей будущей карьере: я не смогу играть. Точнее, конечно, смогу, но это будет для меня адом. Что-то там, в лодыжке, неправильно срослось и соединилось, так что теперь долгий бег, без которого не обходится футбол, для меня невозможен. На уроках физкультуры это не будет заметно, уверял меня тогда терапевт, чтобы как-то обнадёжить. Но мне-то тогда были нужны вовсе не уроки физкультуры. А футбол, — горько хмыкнул Гарри и повертел стакан в ладонях, разглядывая кусочки льда в лимонаде и не решаясь пока поднять глаза на Пауло. — Вот так и закончилась моя мечта. К лучшему ли это? Возможно. Возможно, из меня бы получился отвратный футболист, без которого любой клуб мог спокойно обойтись.
— Ничего себе… Настоящая трагедия, — только и смог произнести удивлённый Пауло. Гарри же только пожал плечами — он привык к такому изумлению, когда рассказывал эту историю. — Знаешь, не хочу сразу переводить разговор на себя, но просто мы затронули эту тему, и я не могу не сказать, ведь кое в чём мы оказались так похожи… — Гарри поднял на него взгляд, но теперь настала очередь Пауло с интересом разглядывать свой стакан — почему-то прошлое никогда не давалось легко, с прямым взглядом друг на друга. — Я тоже хотел стать футболистом. В Аргентине вообще сложно не желать этого — очень футбольная страна, где рождается столько легенд… Я мечтал стать вратарём, считал, что лишь так можно по-настоящему прославиться, ведь отличных вратарей всегда помнят и обожают. Даже в каких-то дворовых играх пробовал себя в этом и был даже неплох. Но всё разбилось о деньги, которых нам тогда с матерью отчаянно недоставало. Мы не могли позволить себе занятия в академии, даже самой дешёвой. Мать откровенно говорила со мной на эту тему, извинялась, просила не обижаться, и я не обижался, потому что всё прекрасно понимал. С тоской в сердце я смотрел на футбольные поля, когда возвращался из школы домой. Понимая, что никогда не смогу стать профессионалом, защищать цвета какого-то клуба, я перестал травить себя даже дворовыми играми. Лет через пять мы зажили уже в достатке, и мать была готова выделить мне денег на мою забытую мечту. Но в таком возрасте ребята уже становятся местными городскими звёздами и перекупаются в академии серьёзных клубов, а не начинают карьеру. Я отказался. И так же, как и ты, спрашиваю себя до сих пор: к лучшему ли? Отвечаю так же: наверно. Никто не может сказать, как сложилась бы моя судьба, окажись у матери деньги.
Гарри был поражён, какими же одинаково горькими и хрупкими оказались их судьбы на самом деле. И как всю жизнь они были не очевидно, но болезненно похожи, как две потрёпанные, переплётшиеся шёлковые ленты. Может, это даже гораздо хуже — быть здоровым, страстным в своих мечтах парнишкой, который всем сердцем желает играть, но не может, потому что беден и потому что путь в футбол начинается в детстве с обеспеченных родителей.
Пауло гораздо достойней и заслужил играть, потому что, Гарри был в этом уверен, он бы отдавал себя всего этому занятию. Для Гарри же это было просто забавой, которую у него отняли, как сладкий леденец, который долго распаковываешь, а затем с треском роняешь на асфальт по нелепой случайности. Он не знал, что сказать на это, поэтому озвучил свои мысли вслух — слишком сумбурно и сбито, чтобы это понял кто-то ещё, кроме того, кому действительно хотелось услышать его. Пауло печально улыбнулся и отрицательно помотал головой, перебирая в пальцах листья лимонного дерева.
— Не стоит говорить, что кто-то заслужил больше или меньше. Ведь мы не знаем, что из этого вышло бы. И стань мы футболистами, наверное, не сидели бы с тобой здесь вот так, не смогли бы встретиться. Разве что на поле… Возможно, я никогда не стал бы вратарём такого класса, о каких знают в Англии, а ты бы потерялся в бесконечных лигах, которые существуют у вас, чтобы хоть как-то мотивировать игроков, чьи навыки далеки от среднего уровня. А может, мы бы с тобой стали топ-игроками, довольно известными и умелыми. Играли бы друг против друга. Или, кто знает, мы бы были вместе в одном клубе?.. — наконец почувствовав себя спокойнее, Пауло решился поднять взгляд, и он уже искрился нежным лукавством и задором, который так любил в нём Гарри.
— Полнейший абсурд… — они усмехнулись, и уже эти мысли, пусть и оттенялись их болезненным прошлым, доставляли только удовольствие. Этакая игра «А что, если». В ней можно мечтать, сколько угодно. — Тогда, наверное, мы бы были очень дружны, но ни один из наших соклубников не узнал бы, что мы знали друг друга в детстве. Это было бы нашей тайной.
«Тем, что делало бы нас ближе», — не стал говорить вслух, но про себя смаковал эти сладкие слова, похожие на правду. Пауло согласно кивнул. Они немного помолчали, сделав паузу на еду. Да и рассказы друг друга следовало немножко осознать. Гарри до сих пор слегка трясло от понимания, как же чертовски они были похожи. И он думал, что не только этой нереализованной мечтой стать футболистами.
Заговорили они вновь только тогда, когда покинули кафе и неспешно шли по вечернему, налившемуся неоном и красками городу, который, видимо, из-за того, что некоторое время принадлежал маврам, с приближением ночи всё больше и больше походил на волшебный дворец из красивых арабских сказок. Мозаики сверкали позолотой, уютные террасы наполнялись уединением и ароматом пряных цветов, гомон людей становился мягче и глуше, а сумрак отпечатывался на старинных зданиях загадочным, лиловым оттиском. Пауло спросил его:
— Ну, а что же было дальше, после футбола? Как ты жил? Как учился? О чём мечтал?
Гарри немного смутился от этих вопросов, ведь, кажется, Пауло не представлял жизнь без мечты о чём-то. А после футбола Гарри уже ни о чём не мечтал — разве что так, по мелочи.
— О, у меня была самая обычная жизнь маленького англичанина, родившегося недалеко от Лондона. Я ходил в местную школу в нашем небольшом городке, по выходным ездил с друзьями в столицу, чтобы вдоволь нагуляться и накупить себе сладостей и игр на деньги, бережно копившиеся в течение недели с обедов. Учился я не очень, как ты уже, наверное, догадался. Знаешь, я был из тех ребят, которых в детстве называют очень способными, но рассеянными, несобранными. Я никогда не был лучшим, самым умным или креативным. У меня обнаружились некоторые способности к языкам, возможно, больше даже оттого, что я мог свободно общаться на французском, потому что некоторое время в нашем районе жила французская семья, и я дружил с их детьми. Поэтому дальше я отучился в колледже на переводчика и некоторое время работал в офисе. Потом мне надоело и стало скучно. И я решил изучить полёты на параплане и стать инструктором. Если хватит терпения, то в дальнейшем планирую зарабатывать на этом. Почему параплан? Я не знаю. Просто однажды пришло в голову. Возможно, это отдельный разговор… — Гарри лукаво улыбнулся — отдельный разговор значил, что они позволят себе растянуть удовольствие ездить сюда. Пауло улыбнулся в ответ, потому что тоже понимал это.
— Тебе надоела размеренная офисная жизнь, и ты решил всё бросить и начать жизнь заново? Популярная история.
— Не совсем так. Я не бросил окончательно то, чем занимался. Летом я планирую тренироваться в полётах на параплане, а в остальное время — подрабатывать на это удовольствие. Не знаю, сколько так продолжится. Пока не надоест. Может быть, я даже не успею доучиться до тренера и заброшу всё уже после этого лета… Я такой. Не слишком усидчивый и не отдающий себя любимому делу, как ты.
— Возможно, это и нормально… — задумчиво проговорил Пауло, когда они шли под бархатистым сумраком древней колоннады. Его лицо плохо различимо из-за темноты, но Гарри уверен, что оно полно слишком откровенной нежности для такого простого разговора. Пауло как всегда старался оправдать его. И, наверное, занимался этим всю жизнь. — Возможно, ты ещё просто не нашёл дело своей жизни. И оно необязательно должно совпадать с тем, что у тебя написано в аттестате. И в конце концов, что же я за тренер такой буду, если ты не полюбишь то, чем мы сейчас занимаемся?
Они одновременно усмехнулись, и Гарри накрыло пониманием, что он не просто небезразличен Пауло, а по-настоящему важен.
— Я рад, что ты так думаешь… — Гарри опустил глаза на пол, отполированный сотней ног, и ощутил, как размеренно и приятно соприкасались их плечи с каждым шагом. Вот бы так было почаще… Гарри одёрнул себя от этой мысли. Слишком много в ней эгоизма и безумия. Прогулки почти в полном одиночестве по таким уютным, навевающим ностальгию местам опасны, решил Гарри. Только это навряд ли поможет ему. Как будто он следовал своим же дурацким советам!
— Что же до тебя? Почему параплан? — спросил Гарри чуть позже, когда они подошли к остановке, откуда ездил знаменитый жёлтый трамвай номер 28. Пауло опёрся о прохладную древнюю стену спиной, а Гарри только прислонился к ней ладонью, недалеко от друга, чтобы в уже сгущавшихся сумерках различать каждую крохотную эмоцию на его лице. Пауло улыбнулся, глядя на него, и легко качнул головой в раздумье.
— От моего аргентинского дома, где я жил в детстве, до побережья всего ничего — минут десять пешком. Я любил приходить туда и наблюдать за парящими в воздухе парапланами. Тогда казалось, что все те, кто летает на них, бесконечно свободны, не то что мы — жалкие школьники, вынужденные томиться в душных классах. Я как будто всегда бежал к этой иллюзорной свободе, потому что вечно был недоволен тем, где нахожусь и с кем. Мне кажется, как только мы выехали из Англии, я стал совершенно другим: заносчивым и грубым. Часто огрызался и сбегал от тех, кто предлагал мне помощь, в основном, от матери, потому что хоть и понимал, почему мы уехали, глубоко в душе не мог не обвинять её в этом. Я был глупым ребёнком. И только в уединении находил облегчение и хоть какую-то радость. Возможно, именно теми долгими вечерами, наблюдая за парапланами, я и влюбился в них. И это оставило отпечаток на моём будущем, которым я уже мог распоряжаться сам, не завися от кого-либо. Иногда до сих пор думаю, что зря мы покинули Англию, — Пауло пожал плечами, словно говорил о пустяке, по типу того, что зря они не купили какую-нибудь сладость в магазине, а не об одном из важных этапов в своей жизни. Его взгляд при этом отражал далёкие, разноцветные огни города, и как будто больше ничего, но Гарри прекрасно видел сквозь них. И видел лишь тоску. — С другой стороны, — вдруг оживился Пауло и поднял голову, — нельзя же вечно оглядываться на прошлое? Вот именно сейчас я как будто понимаю, что мне не хватало всего лишь тебя, такого друга, как ты. И именно поэтому прошлое вспоминается уже легче.
Гарри не успел выдохнуть, как его горло сжал приятный спазм, а щёки залила краска. «Ох уж этот Пауло…» — смущённо думал, пока они садились в трамвай. Как и ожидалось, все сиденья были уже заняты, но Пауло нашел укромный уголок рядом с окном, и они встали там, вцепившись пальцами в поручни, потому что старенький трамвай дребезжал и шатался, несясь по узким рельсам Лиссабона. Гарри решил, что другого такого момента уже не будет, и торопливо, скомкано проговорил, глядя при этом за окно — куда угодно, лишь бы не на Пауло:
— Я рад, правда рад, что мы снова встретились и сблизились.
Ответом ему было лишь мягкое похлопывание Пауло по его плечу и их снова синхронная, снова до обманчивых мыслей синхронная, улыбка. Как же Гарри обожал это…
Трамвай вернул их в самое начало города, откуда они пришли. Гарри понимал, что уже пора домой, но хотелось ещё немного растянуть это удовольствие, ещё немного впитать в себя этого сладкого вечера. Пауло казался таким идеальным и способным понять что угодно о Гарри, даже самые грязные моменты его скудного прошлого. Но Уинкс понимал, что всё это слишком нереально, что такие вещи не вызывают улыбки даже у того, кто рядом с тобой долгое время, а не жалкие недели. Пауло мог бы ему помочь, но уже слишком поздно.
***
Тренировки продолжались, и Гарри чувствовал, что с каждым полётом его навыки становились лучше, а простые манёвры, ранее вызывавшие трудности, теперь давались очень легко. Пауло обещал, что скоро Гарри ждёт серьёзное задание, и только искушал его, когда ничего не говорил о нём. Так как начало июля — разгар туристического сезона, Пауло был завален работой, и их поездки в Лиссабон наконец обрели точную периодичность — раз в неделю. Но Гарри довольствовался и этим. В иные дни они с Пауло ездили на пляж, и чем позже, тем лучше, ведь после томного дня океан был, как парное молоко, и к тому же именно в эти часы ненадолго успокаивался, как будто забывая, что он — один из популярных мест для сёрфинга. Гарри нравилось лежать на горячем песке и наблюдать, как очередной волной к берегу прибивало Пауло, а тот смеялся, пытался отфыркаться от воды и пены и снова лез туда. Гарри исподтишка всегда разглядывал его. И каждый раз только сильнее убеждался, как же Пауло безупречен и гармоничен, что в действиях, что во внешности. В детстве он был неказистым мальчишкой, и Гарри, уже давно привыкший, что является самым симпатичным среди всех своих друзей, никогда толком не присматривался к нему, и эти мысли надолго отпечатались в нём. Но лишь сейчас, спустя недели, как приехал сюда, он мог медленно и тщательно изучать внешность своего друга и чувствовать, как перехватывает дыхание, когда думает о сильных загорелых плечах или чувственной улыбке, которая каждый чёртов раз смущала его. Они слишком долго не знали друг друга, и Гарри использовал любую минуту, чтобы запомнить Пауло, изучить его, будь то прекрасная внешняя оболочка или не менее прекрасная душа. Иногда Пауло удавалось немного разговорить о прошлом, но это всё были незначительные детские отрывки или тяжёлые моменты, через которые проходили все подростки. Гарри всегда недоставало этих разговоров и любой, пусть самой пустячной информации о Пауло. Но больше всего его радовало и волновало, что Гасс и сам пытался узнать его. Он всегда слушал внимательно, успокаивающе хлопал по плечу, если дело касалось чего-то неприятного, или ободряюще улыбался, когда Уинкс рассказывал о чём-то хорошем. В такие моменты где-то на уровне грудной клетки Гарри распускались все мыслимые и немыслимые цветы Португалии — по крайней мере, так казалось, ведь Гарри переполнял восторг. Не то чтобы раньше в его жизни не было кого-то, кому он мог рассказать что-то личное о себе; просто каждую неделю это был новый человек, и Гарри сам потерялся, потому что слишком много оставил себя в них, слишком часто отдавал частичку себя чужим людям и уже забыл, что такое доверие. Пауло стал тем, кто желал напомнить ему, что это такое, и Гарри уже чувствовал, с какой отчаянностью цеплялся за него. «Не хватало мне ещё понять, что я всю жизнь искал такого, как Пауло…» — думал иногда ночами, позволяя себе глупости и безумства. Он понимал, что томное лето, сладкая жара, одинаковое дело, вечерние прогулки, общее полотенце на пляже, редкие, но такие чувственные прикосновения их ладоней или плеч — случайно или намеренно, долгие-долгие пронзительные разговоры и прямые взгляды друг на друга — вот это всё подействует на них как опасный, но желанный яд, который сначала не чувствуешь, а затем неведомая телу химия взрывается в нём, запуская бесконтрольные, уязвимые мысли. Гарри боялся, что уже уязвим, что уже весь пропитан этим ядом, что для него обратный путь на его бессмысленную тропу удовольствий и романтических однодневок давно закрыт. Он узнал Пауло, и, быть может, это было худшей ошибкой в его жизни, потому что все те, кто был до Пауло, и все те, кто будут после него, автоматически блекли и становились неважны. Гарри слишком заигрывался в своих мыслях, слишком много позволял себе, слишком усиленно мечтал, рисуя картины «А что, если?..». Отрезвляла лишь одна мысль: как только лето кончится и, возможно, сентябрь, они расстанутся — навсегда? Гарри не знал. Но всегда есть вероятность, что расставание станет окончательным. Бессмысленно так привыкать к человеку, которого тут же потеряешь. Гарри и не думал, что будут какие-то исключения, что кто-то из них последует за другим, что кто-то пожертвует всем, а другой — почти ничем, что они будут часто переписываться, когда расстанутся, даже если теперь это очень просто и быстро, не так, как в детстве. Он всё это понимал и не собирался обманываться. Но всё-таки его терзала беглая, хлёсткая и жаркая мысль, одна-единственная, одна, слишком роковая и сжигающая за собой все разумные и правдивые. Что, если это первый и последний раз, когда Уинкси встречает правильного человека? Что, если этот шанс утечёт, как горная речка, а его разбитая, скучная жизнь останется и станет ещё более скучной и ещё более разбитой? Что, если он не один мучается вопросами? Что, если всё-таки дать бесконечным летним денькам возможность сблизить их, и самим забыть про всё на свете, просто расслабиться и плыть по течению? Что, если Гарри наконец почувствует, ради чего он жил эти глупые двадцать лет, пусть и случится это в последний час? Что, если пусть у них и не будет светлого будущего, зато будет самое лучшее настоящее?.. Гарри с ума сходил от этих мыслей и понимал, что просто хотел бы узнать Пауло, стать его поддержкой и надеждой — о, слишком самонадеянно, особенно для такого, как он. Но попытаться ведь никто не запрещал?
