#5
2 мая 2020 г., 17:00
Следующая поездка в Лиссабон выдалась тяжёлой и жарковатой — даже вечером каменные улицы и не думали остывать после самого душного за весь сезон дня. Пауло решил показать ему красивый и уютный район Белем — район роскоши и барокко, дворцов, похожих на глазурные пирожные, и аккуратных, прохладных улочек, пропитанных запахом выпечки и специй. Но слишком долго гулять они не смогли — даже большая бутылка холодной воды, специально взятая из дома, быстро опустошилась и уже не помогала в их прогулке. Тогда Пауло придумал кое-что лучше: сначала увёл Гарри куда-то вверх по наклонной улочке, чем вызвал много недовольства со стороны Уинкси, но затем тут же оправдался в его глазах, как только рассказал о своей идее и кивнул в сторону одного из домов. Гарри обрадовался и тут же засомневался.
— А мы точно сумеем войти в незнакомый дом? Разве тут не стоят домофоны и двери не запираются на замки? Ну нет, Пауло, на крышу нас точно никто не пустит…
Гарри задавал бесчисленные вопросы, как любопытный глупый малыш, и мгновение за мгновением Пауло отвечал на каждый из них, пусть и не всегда вслух, но всегда с таинственной, победной улыбкой.
Они без всяких препятствий зашли в первый попавшийся старинный дом; там наверняка расположился отель или отдельные комнаты для аренды. На лестничной площадке стоял загадочный ветхий сумрак, и пахло почтовой бумагой и пылью. Гарри, как выросший в строгих правилах англичанин, ещё приходил в себя от того факта, что вот так запросто, без ключа, можно было попасть в чужой дом, и следовал за Пауло, как за спасительным маяком.
— В Англии всё не так, всё строго и чётко, — глухим то ли от сумрака, то ли от эмоций голосом говорил Гарри. — Чуть ли не для каждого места нужен пропуск, ты всегда знаешь, куда точно не попадёшь. Кажется, скоро для каждого вздоха будет требоваться разрешение… — они с Пауло усмехнулись, как только встретились взглядами в темноте.
— Ну, а здесь всё проще! — пожал плечами Пауло и беззаботно откинул шелковистую тёмную чёлку со лба. — Наслаждайся этой свободой, Уинкси.
И Гарри впрямь был рад наслаждаться, потому что теперь наслаждался ею не один. Наконец Пауло довёл их до последнего этажа и ловко забрался по лестнице до дверцы на крышу. И, о чудо для Гарри, свободно открыл её, даже ничего не взломав и не приложив усилий. Кажется, у Гарри был такой изумлённый вид, что он рассмешил этим Пауло, и тот задорно подмигнул ему и протянул руку, чтобы помочь забраться. Гарри слишком ценил эти редкие прикосновения между ними, чтобы так просто отказываться от них, и сжал горячую, немного мозолистую ладонь Пауло в своей. Они выбрались на плоскую крышу и тут же спешно прикрыли дверцу за собой, как сбегавшие преступники. Гарри развернулся, чтобы оглядеться, и сладко, завороженно выдохнул. Пауло, заставивший его долго забираться на гору в такую жару, оправдался полностью.
Солнце уже зашло, так что здесь не припекало, но ветер наверху отличался прохладой и свежестью, не то, что там — в центре разомлевшего, полного туристами города. И куда ни посмотри, отовсюду открывался завораживающий вид на Лиссабон — спереди, и на холмистые бурые леса — сзади. Гарри мог наконец выдохнуть после изнуряющей прогулки и без сил упал прямо на пол рядом со стенкой, а Пауло — рядом с ним, потому что вполне разделял его эмоции. Разделив бутылочку лимонной воды, они устало откинули головы назад и некоторое время молчали, лишь наслаждаясь спасительным ветерком и возможностью бесцельно, даже бездумно разглядывать город перед ними, раскрывшийся, как куча красивых рождественских картинок, которые разбросали среди зажжённых гирлянд.
Лиссабон и правда больше напоминал яркий, броский коллаж в чьём-то позабытом старом альбоме, когда у людей не было ни телефонов, ни Интернета, а только отрывки из журналов и ножницы с клеем. Лиссабон не казался однообразным, выстроенным по единому принципу, как тот же Лондон; он был словно лоскутное одеяло, очень странное и приятное. Ближе всего — каменный, узкий, хаотичный и таинственный район Алфама. Чуть дальше — величественный центр, тяжёлый из-за нагромождения дворцов и соборов, пропитанный неоном и жаркой дымкой, разрезанный острыми линиями трамвайных путей. И ещё дальше — спуск к океану, остатки каменного форта, десятки лодок, резво мчащихся по фиолетово-звёздной глади воды. О, Гарри бы мечтал остаться в этом мгновении навсегда!..
— Такое место прямо обязывает к личным разговорам и личным темам… — тихо проговорил Пауло рядом, и Гарри услыхал его усмешку. Трудно было не согласиться.
— Начнём с тебя! — подхватил Уинкси и повернулся к нему. — Расскажи о том, удалось ли тебе испытать в своей жизни настоящую любовь. — Увидев приподнявшуюся в изумлении бровь Пауло и его иронический взгляд, Гарри добавил, разведя руками: — Ну, а что, сам сказал — личное! Если не хочешь говорить об этом, я пойму, и можем придумать что-то другое.
— Да нет, всё нормально, сойдёт, — спокойно усмехнулся Пауло и отвёл взгляд от него к городу вдалеке — всегда легче не смотреть, когда говоришь о таком, ведь кажется, если будешь смотреть, то через взгляд утечёт гораздо больше правды, чем ты планировал сказать. Конечно, кому, как не Гарри, знать об этом. И кому, как не Гарри, внутренне сжиматься в комок, когда до него дошло осознание, что Пауло первый, кто при таком вопросе действительно приготовился говорить. Долго говорить. Значит, о чём-то существенном. Не равнодушная фраза «Я никогда никого по-настоящему не любил».
«О боже, только не это… — про себя ужаснулся Гарри и легонько вздрогнул. — Я самый тупой в мире человек, потому что задал вопрос, на который на самом деле не хочу знать ответов».
Но почему он не хочет знать, даже думать не стал. Слишком глубокие, опасные мысли. Он боялся, что не выкарабкается из них. Ведь где-то в глубине себя он понимал лишь одно: рассказ Пауло сегодня будет причинять ему только боль.
— Я уже говорил, что когда вернулся в Аргентину, то стал раздражительным, скрытным, грубым. У меня почти не было друзей, — Пауло улыбнулся больше нервно, чем искренне, и Гарри в точности повторил его улыбку, вплоть до эмоций. — Я очень замкнулся в себе. Для меня оказалось трудным принять все перемены в собственной жизни. Тогда и появилась она. Соседская девочка по имени Патриция.
Гарри прикусил губы, чтобы не кричать, не стонать отчаянно, не выдать ни звука; пока что рассказ нежно входил ему под рёбра, как остро наточенный кинжал, и боль не была резкой, но растянутой и мучительной.
— Это история не ответ на твой вопрос, — Пауло легко склонил голову в его сторону, но не посмотрел на него. — Эта история, может, и не про любовь, тем более настоящую. Но она про что-то другое, важное в моей жизни. Так вот, с самых первых дней Патриция пыталась дружить со мной, поддерживать меня, как-то успокаивать. Она всего на пару лет меня младше, но казалось, что по своему уму — намного старше. Я очень долго отвергал её и её поддержку. Не уверен, что принял и по сей день. Потому что не люблю, когда вызываю жалость. А у неё я вызывал только жалость и желание позаботиться обо мне, как о потерянном мальчишке из обедневшей семьи, вынужденной вернуться на свою злосчастную родину. Я всё это понимал и старался отдалиться от неё, но и сам понимаешь, что всё равно привыкаешь к тому, кто рядом, потому что он единственный вообще, кто рядом. Ну, а юность сломала между нами все границы, и одно время мы даже встречались. Потом повзрослели и то расставались, то снова встречались… — Пауло грустно хмыкнул, а Гарри на всякий случай положил ладонь себе на шею, чтобы проверить, бьётся ли у него вообще пульс после такого разговора. — Каждый раз камнем преткновения между нами становились те самые проблемы из детства — её настоящее отношение. Мы уже не виделись полгода, и, может, к лучшему. Это не любовь, и это не может так продолжаться. Она запомнила меня беспомощным, зашуганным мальчишкой. Она хочет любить меня из той же жалости, а я, только представь себе, возвращаюсь к ней по той же причине, только уже из-за жалости к ней! Я не могу поступить с ней жестоко, она была мне единственным другом тогда, когда у меня никого не было, но и вымучивать любовь я уже не могу. Так что да, это рассказ не о любви, уж извини, но как получилось, — Пауло остановился и перевёл дыхание.
Гарри выдохнул вместе с ним. Он мог бы утверждать, что ещё никогда не чувствовал себя таким разбитым, но понимал, что это случится когда-то вновь, и он будет бесконечно повторяться, каждый раз раскалываясь на невообразимо большее число осколков и не видя причин собираться вновь. Просто сейчас это снова было так больно и так явственно, вполне как физическая, не выдуманная боль, и Гарри ощущал, как наполнялся едким разочарованием и горечью, словно воздушный шарик — гелием. Только вот эта смесь отнюдь не поднимет его в небо, а наоборот, припечатает к земле свинцом. Пауло молчал, ожидая его реакции, и, когда решился на него посмотреть, Гарри уже успел вернуть лицу адекватное выражение.
— Очень интересная история, — сразу же нашёлся Уинкси и вымученно улыбнулся — и сам знал, что фальшиво, но ему хотелось верить, что Пауло слишком глух к его эмоциям. — Думаю, ты сделаешь правильный выбор.
Пауло отвернулся и задумчиво кивнул. Несколько минут они молча разглядывали сочно-синее, налившееся звёздами небо, и каждый думал о своём. Первым очнулся Пауло.
— Ну, а что насчёт тебя? Такого красавчика, как ты, не могли не любить.
«И тем не менее, не любили», — горько думал Гарри. Он позволил себе пару секунд паузы, чтобы собраться с мыслями. На фоне драматичной, душераздирающей истории Пауло его собственные казались ничтожеством: поверхностные отношения, секс, секс и секс. Бездумный и такой же поверхностный, как вообще всё в его жизни. Гарри вспомнил самый первый свой секс и недавний, с Винсентом. Гарри вспомнил целую кучу ночей между этими двумя событиями, но не вспомнил ни одной ночи, в которую бы чувствовал себя не одиноким, а нужным и любимым.
— Я пока что не испытывал настоящей любви. А всё, что было до, слишком личное, извини, я не могу это рассказать сейчас… — Гарри мучительно терзался между тем, сказать или не сказать Пауло правду о себе. В итоге выбрал пока умолчать, потому что такие отношения, к сожалению, переваривают не все, даже на слух. А он ещё не определился, получилось бы у Пауло не только понять его, но и оправдать для себя. Пока что навряд ли. Даже сам Уинкси до сих пор не мог оправдать свои действия, всю свою жизнь, прожитую, как в сладком агоническом тумане, от которой он очнулся и больше не знал, что делать дальше.
Пауло лишь понимающе кивнул и, улыбнувшись, потрепал его по плечу.
— Всё в порядке, я понимаю. С отношениями, бывает так, не везёт иногда именно таким, как ты, очень красивым и симпатичным. Все берутся судить лишь по внешности.
О, чёрт бы побрал этого Пауло, почему он говорил такие сложные вещи простыми словами, от которых душу Уинкса выворачивало наизнанку, сразу хотелось выговориться обо всём, что тяготило его жизнь всё это время, тянуло её к какому-то неосязаемому, но вполне чёткому дну? Гарри пришлось мило улыбнуться и беззаботно кивнуть, так же легко с этим согласиться, как соглашаются зайти вечером в супермаркет и купить продуктов. Не желая показаться скрытным и нечестным, заведшим разговор о личном, только чтобы выпытать правду из собеседника, Уинкси решил немного поддержать разговор:
— Но вот если с любовью не задалось, то уж с дружбой — очень даже! Все мои друзья, конечно, люди с небольшими причудами, но я их обожаю.
«Они просто долбанутые, но ладно, так и быть, об этом умолчу», — стараясь не засмеяться, подумал про себя Гарри. Пауло заинтересованно повернулся к нему и улыбкой показал, что жаждет услышать рассказ дальше.
— Ещё в школе мы подружились с Деле. Мы с ним ровесники, ходили в один класс, иногда даже сидели за одной партой, если слишком не шумели. Изумляюсь, как мы с ним вообще сошлись, потому что он был самым настоящим хулиганом и не боялся ничего и никого. Ему, вообще говоря, пришлось по жизни нелегко: от него ушёл отец, затем мать лишили родительских прав, потом его определили в приёмную семью, но, слава Богу, с ней ему повезло, да и им с Деле, даже несмотря на его нередкие проказы.
Гарри решил рассказать Пауло историю о том, когда провинился в школе и Деле его отчаянно спас, пожертвовав собой. На переменке Уинкси готовился к уроку по рисованию и, будучи ужасно неряшливым, каким-то странным образом умудрился разлить краску на учительский стул, пока учителя не было. Учитель зашёл как раз в тот момент, когда один лишь Гарри стоял около его места, и уже готов был разразиться тирадой и срочным вызовом родителей, как к его столу подлетел Деле и сказал, что это сделал он. Учитель не поверил, ведь рядом со столом стоял только Уинкси. Тогда Деле взял все свои краски и вылил их на его стул, ещё раз сказав, что это он. Ярости учителя не было предела, и про Гарри все забыли, потому что ушли срочно разбираться к директору с Деле.
Уинкси до сих пор при всяком удобном случае вспоминал это и, несмотря на то, сколько лет прошло, благодарил Деле. А Деле, равно как и тогда, после своего поступка, лишь легко, украдкой подмигивал ему, так, чтобы никто не заметил, хотя сегодня это было уже неважно.
Пока Гарри рассказывал, почему-то вспомнил, что уже давненько не писал и не звонил Деле. С тех самых пор, как окунулся в новую, португальскую, жизнь вместе с Пауло, который единолично затмил всех его друзей. А ведь Деле сейчас не то, чтобы уж прям сладко жил. Нет, безусловно, в плане карьеры у него жизнь сложилась: работал в престижной компании, хотя был ещё так молод, был куда усерднее Гарри во всём, поэтому и добился таких высот, вся его семья гордилась им безмерно.
Но в плане любви они с Гарри как две копии одного и того же плохого текста: не везло. Ему тоже нравились парни, хотя на него уж точно не подумаешь; и нравились ему именно такие засранцы, которые не могли определиться в своей ориентации. И мучили своей неопределённостью, причём всех. Деле всегда с неохотой рассказывал о Гарри Кейне и о том, что между ними происходит. Вот ещё недавно из них выходила страстная, влюблённая парочка, как раз та, на которую смотришь и чувствуешь между людьми настоящую любовь. Уинкси глядел на них и даже завидовал. А вот спустя пару месяцев Гарри обручился со своей давней подружкой детства и ждал от неё ребёнка.
Уинкси перед вылетом в Португалию виделся с Деле и почувствовал острую боль, когда увидел своего друга несчастным и абсолютно разбитым, разбитым уже без шанса собраться. И Гарри был уверен, что они снова сойдутся, потому что отпустить такого классного человека, как Деле, Кейн точно не сможет, но всё их счастье будет хрупким и шатким теперь навсегда, потому что главная ошибка сделана.
«Надо бы ему позвонить…» — подумал Гарри, когда закончил рассказ. Пауло же откровенно радовался за него и легко похлопал его по плечу, сказав:
— Как же тебе повезло с друзьями!
После этого они спустились с крыши и решили вернуться домой, попутно заехав на каменистый пляж, чтобы окунуться в прохладный, перекатывающий шелковистые волны океан. Ближе к ночи, когда Гарри остался один в своей кровати, его настигли бессонница и любопытство одновременно — хуже дуэта и не придумаешь. Он достал телефон и уже спустя несколько минут полностью удовлетворил свою любопытную натуру, по пути разбив себе сердце. Через инстаграм Пауло он легко нашёл Патрицию, потому что Патриция в его подписках была только одна. И — о чёрт! — она была шикарна и невероятно красива!
У них не было ни одной совместной фотки с Пауло, выложенной в сеть, но Гарри вполне мог представить их вместе: если честно, ничего более сочетающегося он не видел. В сравнении с Патрицией Гарри впервые за всю жизнь почувствовал себя слишком некрасивым, низким, бледным, с ужасными веснушками по всему лицу, которые на солнце стали ещё ярче и ещё противнее. Гарри поскорее отложил телефон и прикрыл глаза, чувствуя себя слишком уязвимым для любых мыслей; но мысли прилетали, как острые копья, в его сознание, и Гарри ощущал приближение только отчаяния, очень глубокого и затягивающего.
Ему хотелось бы заплакать, чтобы немного полегчало, чтобы тяжкий горький осадок, оставшийся в его душе, вышел полностью через слёзы, всегда такие горячие и солёно-печальные на вкус. И, видимо, он всё же позволил себе выплакаться, потому что очнулся с влажными щеками и каким-то надтреснутым сознанием, из которого сочились… ох, слишком малопристойные мысли. Гарри понял, что запутался, как чёрные порванные электрические провода во время урагана — такие только демонтируют, никто распутывать их не будет. Лишь немного облегчить его участь мог только один человек. И Гарри знал, что Деле ответит сейчас, несмотря на полночь и неожиданность звонка.
Чтобы случайно не разбудить Пауло, Гарри вышел в апельсиновую рощу, как можно дальше, и уселся прямо под одним из деревьев. Недолго ему пришлось слушать гудки — вскоре Деле ответил, ничуть не сонный и даже обрадованный его звонку. Гарри знал, что его друг ложился всегда поздно и больше всего обожал ночные разговоры, пусть даже и по телефону.
— Ну, как у тебя дела? Прости, что совершенно тебе не звонил и не писал… Меня слишком затянула местная жизнь, — тихо проговорил Гарри, запрокинув голову так, чтобы видеть испещрённое жемчужинками звёзд ночное небо. Деле усмехнулся и наверняка полуосуждающе покачал головой.
— У меня дела… а впрочем, одним словом тут не описать. Мои дела всегда зависят от Эйча, ты же понимаешь. А его сейчас штормит, — Деле тяжко выдохнул. — Пока его девушка в положении, всё вроде бы понятно и легко. Ему приятнее со мной, но я точно знаю, что он изредка наведывается к ней. И ещё я знаю, что когда родится ребёнок, то, Уинкси, он точно уйдёт от меня. — Голос всё-таки дрогнул, и Гарри прикусил губу, потому что вот именно сейчас Деле нуждался в его объятиях. — И я при каждом удобном случае стремлюсь выяснить, что же на самом деле между нами, стремлюсь вывести его на правду, но он сам боится её. Я вспоминаю то, что было в начале, и это делает мне больно, потому что сейчас далеко не так. Боюсь, я его вообще не понимаю… и, возможно, когда-то поплачусь за это.
Гарри всегда было невероятно жаль Деле, но он никогда ему этого не говорил — жалость мало кто любит. Он считал, что Кейн рано или поздно изведёт его окончательно своей неопределённостью. Всю свою страстность Деле, вполне вероятно, растрачивал сейчас на ненужного человека. Гарри видел, что его друг полюбил кого-то так сильно и искренно в первый и, возможно, последний раз. Это самое худшее, что может случиться с человеком, когда его накрывают чувства: то, что это станет последней каплей, после которой никто, даже самый лучший, уже не заменит того жестокого, кто разбил сердце. Чёрт знает, почему Гарри знал это. А ведь куда ему до настоящей любви…
— Честно, можешь даже ничего не говорить, — Деле проговорил уже мягче, правильно расценив его молчание. — Так будет даже лучше. Мне было необходимо высказать это. И ты сам понимаешь, что никому, кроме тебя, я бы такое не рассказал. Спасибо, Уинкси, что не забываешь о старом друге…
Гарри хотелось прямо сейчас бросить всё, сесть на первый самолёт до Лондона и крепко-крепко обнять Деле. Он не заслужил быть таким несчастным в эту летнюю ночь.
— Я даже не знаю, что тебе сказать на всё это. В любом случае, это не телефонный разговор…
— Да уж… Когда ты вернёшься-то?
— Возможно, в октябре, — неуверенно ответил Гарри и тоскливо подумал о том, что уже середина июля. В начале казалось, что у него впереди бесконечность, ведь четыре месяца — всё равно что «навечно», особенно когда вокруг жаркое ленивое лето. Оно закончится, как только Пауло решит вернуться в Аргентину. Закончится так же звонко и печально, как шаткое счастье Гарри, только начавшее складываться по кирпичикам. О, Уинкси уже слышал, как оно глухо рухнет.
— Ясно… Как у тебя вообще всё складывается там? Получается летать на параплане?
— О да, но Пауло до сих пор не разрешает мне спуститься с крутого утёса. Оттуда шикарный вид!..
Деле довольно хмыкнул и немного помолчал. Затем всё же спросил то, что вызвало лёгкий румянец на щеках Гарри.
— Вы поладили с Пауло, кстати? Он тебя не обижает? — сказал в шутку, и Гарри легонько рассмеялся. Деле знал, что это его друг из детства, но навряд ли ему сильно доверял.
— Да, мы подружились… — тихо и задумчиво проговорил Гарри, потому что не знал, какое слово могло вообще ёмко и точно описать всё то, что между ними произошло. Подружились звучало как-то по-детски и топорно, сблизились — уже чересчур подозрительно и вызывало много вопросов. Но Деле на то и был Деле, чтобы понять всё и так.
— Он заботится о тебе?
— Да! Раз в неделю мы ездим в Лиссабон, гуляем и рассказываем друг другу что-нибудь о себе. Во время занятий я уже успел испугать его тем, что чуть не расшибся, поэтому он с меня глаз не спускает! — Гарри не заметил, как его голос из равномерного стал восторженным и счастливым. Всё же притворяться он не умел. Деле задумчиво хмыкнул в трубку.
— Тебе с ним хорошо, это точно… — Деле уже не спрашивал, а утверждал, а Гарри оставалось только благодарить то, что это был всего лишь телефонный разговор и его пунцовые щёки не виднелись другу. — Он красив?
— Даже слишком, — у Гарри перехватило дыхание, а затем его прорвало, как никогда раньше. — Он лучше меня, не только в плане внешности, поверь. Он высокий, смуглый, с очаровательной улыбкой. Я так жалею, что обстоятельства раскинули нас по континентам…
— Ох, Гарри… — только и мог прошептать изумлённый Деле. Это «Ох, Гарри» значило слишком много, и Уинкс совершенно растерялся. Это звучало и как предупреждение, и как радость. И правда, Гарри бы и сам не мог точнее сказать, должен ли был Деле его сейчас отрезвить или ещё сильнее окунуть в пьянящее счастье.
— Знаешь, я в общем рад, что у тебя всё хорошо. Твой голос звучит очень заинтересованно и бодро, ты увлечён любимым делом, о котором всегда мечтал. Позволь лишь сказать тебе одну вещь, которую ты сам поймёшь, как интерпретировать: если не хочешь потом вспоминать об упущенных возможностях, то разреши себе быть смелым. А уж смелым насчёт чего именно — решай сам, Уинкси.
Гарри кивнул и только потом, спохватившись, сказал в телефон:
— Хорошо, Деле, спасибо тебе.
Они ещё немного поговорили об отвлечённой ерунде и затем отключились, пожелав друг другу спокойной ночи. Гарри возвращался домой бегом, с громко стучащим сердцем. Конечно, он не сказал Деле многого: и о той неприятной ситуации с Винсентом, и о подружке Пауло, и о том, сколько дней они потеряли, скрываясь за искусственной неприязнью, и сколько потеряют ещё, отгораживаясь скромностью. Но Деле успокоил его.
Гарри почувствовал в себе силы, чтобы идти дальше, каким бы это дальше ни было. Пока что многое в его мыслях ещё путалось и искажалось, однако ему стало гораздо легче после разговора с Деле. Возвращаясь в постель, он больше не думал ни о Патриции, ни об отношениях, которые связывали её с Пауло, ни о самом Пауло, погрязшем в собственной жалости к девушке. Он думал, что если в настоящий момент были только они, Пауло и Гарри, занятия на параплане и сладкий, возведенный из грёз и мечт, Лиссабон, то пусть и его мысли будут лишь только об этом.
