Утёс разочарований

      Теперь каждое занятие имело привкус лёгкой грусти и будущей тоски — Гарри уже чувствовал её, когда вернётся обратно в Англию. Пауло казался весёлым, беззаботным, много разговаривал и шутил, но Гарри замечал, как в иные моменты, когда он думал, что за ним не наблюдают, его глаза погасали, не оставляя и искорки радости, а мягкая улыбка бесследно уходила с лица. А ещё Пауло стал безмерно нежен и заботлив, хотя казалось, куда ещё больше?       Гарри понимал, что делает лишь только хуже — им обоим, когда позволял себе окунаться в эту ласку полностью. Но терять было уже настолько нечего, что он смирился. Когда Пауло легонько приобнимал его, это отзывалось глухой пустотой в душе; когда Пауло трепал его по волосам и улыбался, это било под дых осознанием своего скорого одиночества; когда Пауло тащил его куда-нибудь, схватив за руку, это разбивало Гарри сердце — всего лишь чуть-чуть, не так много, но он чувствовал, что скоро едва ли соберёт остатки.       Когда они расслабленно отдыхали в шезлонгах у дома и можно было опять исподтишка любоваться профилем его лица, Гарри мысленно просил Пауло: «Перестань убивать меня своей нежностью, хотя это единственное, чего я хочу. Может быть, ты и сам понимаешь это, и мне бы хотелось, чтобы ты понял, потому что знать меня с детства и не видеть, как я по-глупому, по-безнадёжному в тебя влюблён — глупость, просто глупость. Всё, что тебе стоило бы делать, это отдаляться и отдаляться, как и нашим судьбам в детстве. Ведь это всё произошло не случайно — что мы расстались, значит, нам никогда не надо быть вместе».        Гарри каждый день испытывал смутные чувства, а его мысли нервозно перебегали от одного к другому, будто убегая от самих себя и себя же пытаясь догнать. Никогда ещё счастье так тесно не переплеталось с печалью, словно две яркие ленты на подарке, который готовила ему жизнь.       Они ещё несколько раз ездили на машине — то в Лиссабон, то в другие ближайшие города на побережье. В Лиссабоне Пауло показал ему самую высокую колокольную башню, на которую они забрались вечером, чтобы проводить взглядом уходящее солнце, расплывающееся золотистым бархатом по всему миру. Ещё Пауло водил его замысловатыми, таинственными улочками, где каменное Средневековье гармонично переплеталось с настоящим. Влажноватые тёмные стены, массивные подставки для факелов, одинокие старые дома, в которых португальцы жаловались на странную планировку и вечный шум от кафешек внизу, тенистые, заросшие розами и фуксиями дворики, где жило само детство и сама беспечность. Нежные цветы с длинными стеблями в подвесных горшках — у каждого ресторана свои, особенные, цветы, подобранные исключительно для них одним и тем же флористом, за каждым столиком кафе — обязательная чашка кофе или лимонад, обязательно кто-нибудь звонко смеётся или громко говорит на незнакомом португальском, и обязательно хочется побывать во всех этих местах, везде попробовать кофе, но затем понимаешь, что никакой жизни не хватит, и начинаешь надеяться, что, может быть, хотя бы после смерти тебе разрешат стать здешним призраком?       Пауло всё больше рассказывал о себе: о своём детстве, когда ему было одиноко (спойлер: всегда), когда радостно, кто стал его первым хорошим другом (нет, а вот и не Патриция), кто стал его первым врагом и как вообще жилось в Аргентине. Его рассказы всегда отличались красочностью и меткостью, поэтому Гарри, довольно впечатлительный по своей натуре, почти сразу же окунался в тот мир, мир Пауло, сотканный из терпкой мучительной жары, одноэтажного домика в бедном районе Мёрфи, где вечно скрипели полы, частенько отключали электричество, а в гостиной стоял старенький, работающий через раз телевизор — для того времени почти самое дорогое в их доме. Долгая и пыльная дорога на ржавом велосипеде до школы, лысоватое футбольное поле, где маленький Пауло усердно тренировал свои вратарские способности, так прилежно и отчаянно — ещё не зная, что всем его мечтам вскоре придётся рухнуть.       Собственная маленькая комнатушка — на самом деле переделанная кладовая; под одной из досок в полу — сундучок с «сокровищами»: всякие железки, сломанные брелки, автографы приезжавших футболистов из аргентинских клубов, вырезки из футбольных журналов, которые иногда удавалось обменять на что-нибудь в школе. Вопреки запретам матери — поездки на трясущемся старом автобусе до океана и попытки наплаваться на неделю вперёд.       Гарри настолько окунался в эту историю, что как будто бы и сам гулял сейчас по Аргентине, держась за Пауло и жадно ловя каждое его слово. Всё-таки у него было самое интересное, пусть и нелёгкое детство. Он отчаянно напоминал местами самого Гарри, особенно когда после выпуска из школы не знал, чем себя занять, кем наконец стать. Учился он посредственно, мечты его были разбиты, надежды погибли уже давно, а перспектива мыть тарелки в ресторане дяди в качестве подработки вгоняла в дикую тоску. Последняя детская мечта дала ему шанс попробовать выбраться из пучины — и получилось. На те сэкономленные деньги, полученные с мытья тарелок, Пауло оплатил себе ускоренный курс и за сезон сумел научиться летать на параплане и даже сдал на сертификат тренера. Всё-таки это была невероятная история.       По сравнению с ней история Гарри казалась бледней. Да и как обрисовать родную Англию? Дождь, дождь и дождь. Солнечные выходные, и снова дождь, дождь и дождь… Просыпаешься под звуки капель, шлёпаешь в школу по лужам, на уроках внимательно рассматриваешь гонки капелек на оконном стекле, в обед, когда небо более-менее прояснялось, зябко выбираешься во дворик, где игры в догонялки и прочие развлечения, затем бежишь до дома — снова по лужам, уже изрядно подсохшим за день, а к ужину — почти наверняка ливень, только уже ощущавшийся по-другому — более уютно, что ли…       Хемэл Хэймпстед — приятный и удобный для жизни город, здесь чистые улицы, сады с цветами, аккуратные домики, отделанные светлым кирпичом или панелями, свежие газеты во всегда ярко выкрашенном почтовом ящике, чудесные парки с красивыми зеленоватыми озёрами, прекрасный современный транспорт, частые автобусы до Лондона, несколько отличных школ с самым современным оборудованием и задумчивый туман в восемь часов утра.       Гарри никогда не задумывался над тем, что жил довольно хорошо и провёл замечательное детство. Только теперь, задумавшись над жизнью Пауло, он осознал, каким же был счастливцем. Его комната — не переделанная кладовая, а полноценная большая комната на втором этаже, где было всегда много света и пространства. Частенько бывал беспорядок, да: стул собирал всю одежду, наушники и тетрадки всегда в хаосе лежали на столе, кровать вечно не прибрана. Там же после школы, до прихода родителей, когда Гарри уже перешёл в старшие классы, его иногда целовал какой-то очередной парень, а иногда и не только целовал… Да, определённо у него была отличная жизнь, а ведь он вечно был ею недоволен.       За все свои рассказы Пауло больше ни словом не упомянул о Патриции, словно её никогда и не было, словно это лишь лёгкий обман, призванный немного встряхнуть Гарри и на мгновение окунуть его в бочку, полную печали. Гарри же ни разу не вспомнил о своих парнях — рядом с Пауло важным становилось наконец-таки то, что и должно было быть им, а не какая-то глупая мишура, и так переполнившая жизнь Гарри. Обернувшись назад, он увидел себя в очень глупом свете: одинокий человек, сорвавшийся на секс, только чтобы хоть чем-то заполнить свои мысли и своё общество. А по сути — всё равно что пустышка, несчастная и красивая, как мячик, отбивающаяся от одного угла к другому, тогда как всё, что нужно сделать — это просто замереть на месте и наконец осознать.       Лучше бы ему не иметь вовсе того богатого и бесполезного опыта, который он имел сейчас. И быть влюблённым в Пауло, может быть, не впервые, но с задорной искоркой, с неугасаемой надеждой, с осознанием, что он может предложить себя — свои чистые мысли и невинное тело. А не так, как сейчас — любить, но уже с чувством того, что всё закончилось, любить потрёпанной любовью, осторожной, немного побитой, пообтёршейся о чужие острые души. Любить и уже стесняться что-то предлагать взамен — себя, испорченного и насытившегося нелюбимыми телами, уже не предложишь…       Гарри ничего этого не сказал, когда говорил о себе, но явно помрачнел и притих. Они с Пауло тогда сидели около старого маяка; уже темнело, океан покрылся шелковистыми лиловыми пятнами, небо горело всей палитрой алых цветов, а город потихоньку расцветал узорами древних фонарей. Пауло посмотрел на него и почему-то, опять почему-то без слов, без объяснений понял его. Понял всё так, как будто мысли у них стали уже общими, или Гарри всё-таки что-то сказал вслух, хотя был точно уверен, что ничего не сказал. А может, его история так очевидна, что вывод напрашивается сам. В любом случае, Пауло всё понял и просто обнял его за плечи, прижал к себе, к грудной клетке, и зарылся носом в его волосы.       Гарри почти растворился в нём, да и рад бы если и исчезнуть, то только в руках Пауло. Он не мог изменить его прошлое, вернуть ему его чистое, ещё не покалеченное сердце, избавить душу от яда других людей, очистить его лёгкие от смога, который остался там после всех фейерверков очередных чувств и страстей. Но он мог принять его таким, каким он стал, и обнимать с той нежностью, с какой можно лишь обнимать только лучшего в своей жизни человека. Гарри знал, что не был им; да и никогда не станет. Но какая разница, если Пауло, мягко, незаметно целуя его в макушку, обнимал так, словно Гарри был человеком, сделавшим его жизнь счастливой? Гарри, закрыв глаза, считал быстрые удары его сердца и улыбался, когда понимал, что они стали чаще, когда он прижался ближе.       В тот день Гарри чувствовал себя вновь счастливым, каким бываешь, только когда влюбляешься впервые. Они возвращались на машине домой, и Пауло не нашёл другого момента, чтобы напомнить:       — Завтра… завтра наше последнее занятие. У тебя будет своего рода экзамен, ты же помнишь, так?       Слова мгновенно отрезвили Гарри. В груди образовалась зияющая пропасть, и всё сознание как будто резко рухнуло туда, вниз. «В каком смысле последнее?..» — хотел переспросить хриплым голосом, а затем посмотрел на дату и с ужасом вспомнил, что его обратный билет на самолёт куплен на дату через два дня от сегодняшней. Уже середина сентября. Уже скоро конец.       — Не переживай ты так, — поспешил объясниться Пауло, видимо, заметив его печальное лицо. — Это только формально так называется. Ты просто спустишься на параплане с того утёса, приземлишься на специальную площадку, мы заполним кое-какие документы, а уже на следующий день тебе выдадут сертификат. Ничего сложного, расслабься! — Пауло легко коснулся его коленки, и Гарри вздрогнул. О нет, отнюдь не из-за экзамена он так переживал…       — А как же легенда? — вспомнил он. — Та история про мальчика? Ты её расскажешь?       Почему-то при этих словах Пауло вдруг помрачнел — улыбка пропала с его лица, глаза наполнились задумчивостью.       — Да, расскажу, — глухо отозвался он, словно мыслями был не здесь. — После экзамена… — добавил шёпотом и лишь сильнее нажал на газ, словно это было нужно, словно он не пытался убежать от каких-то своих мыслей, а всего лишь неожиданно быстрее захотел домой.       Гарри печально усмехнулся и отвернулся к окну. Ему снова хотелось плакать, но позволить себе это во второй раз в машине Пауло он не смог и оставил до лучших времён — до ночи, до своей комнаты, до подушки, которая всё стерпит и приглушит его рыдания. Перед глазами мелькали сельские дома, поля с виноградными лозами, заброшенные рельсы железных дорог, где проросли вереск и клевер, подсвеченные башни старых замков на отвесных скалах, но Гарри видел только их с Пауло прошлое — о Боже, уже только прошлое. Вот Пауло впервые встретил его на вокзале, вот они уже на тренировке, а вот он рассказал ему кусочек легенды, а вот они в первый раз отправились в Лиссабон, и Гарри понял, что влюбился. Вот Пауло впервые его обнял, вот они рассказали друг другу о своём детстве, а вот Пауло пригласил его отдохнуть в горы. Их объятия, их прикосновения, их купание в океане, их молчаливая близость; минуты, когда Гарри каким-либо образом прикасался к Пауло — прямо или косвенно — все эти минуты он помнил до подробностей. Все они скоро станут лишь горьким, но необходимым воспоминанием, которое будет греть Уинкси в его одиноком будущем.       «Все истории заканчиваются одинаково, — облизывая влажные, солоноватые от слёз губы, решил Гарри. — Во всех историях в конце концов Гарри Уинкс остаётся один».

***

      Спалось отвратительно, но кружка крепкого кофе и холодный душ — кажется, более простого рецепта проснуться окончательно ещё никто не смог придумать. Гарри не волновался, только изредка где-то внутри отчаянно сжималось сердце, когда он вспоминал, что послезавтра будет в Лондоне, вновь в своей угрюмой студии, вновь наедине со своим страхами. Пауло же был так тих и печален, что можно было подумать — он переживал их расставание сильнее всего! Но Гарри понимал, что если это отчасти и так, то Пауло вплёл в эти чувства лишь всё самое дружеское и самое невинное, что было в его душе. Наверное, он скучал так по каждому своему другу.       Они поехали стандартным маршрутом: сначала до склада с парапланами, затем к утёсу. Там привычно вышли из машины и поднимались уже сами. На вершине утёса молча разобрали парапланы, и, только когда всё было готово, Пауло заговорил. В основном, он рассказал о плане: сначала Гарри выполнит несколько манёвров, а потом постарается приземлиться в очерченную площадку внизу, на тренировочных полях. Ничего необычного. Пауло отправится за ним следом. Внизу Гарри поставит подпись на бумажке о том, что он прошёл экзамен, а на следующее утро ему вручат сертификат в том же центре, где он слушал нудные лекции.       Разбегаясь, Гарри на мгновение почувствовал тревогу, но всё прошло, как только ноги оторвались от земли и к нему вернулось то хрупкое, приятное чувство свободы и лёгкости. Он выполнил все необходимые манёвры чётко и слаженно; он никуда не торопился, потому что знал — это последний его полёт при таких обстоятельствах, именно с этого утёса, именно над этими скалами и этим тёмно-синим океаном. А возможно, и просто последний полёт; возможно, болезненная любовь к Пауло навсегда отвернёт его от параплана, и ему придётся вновь задуматься, чем же ещё заняться в своей жизни. Всё это будущее в любом случае представлялось гораздо более далёким от свободных полётов в Португалии.       В наушник Пауло ободрял его и говорил, как здорово у него получается, а Гарри, стискивая губы, позволял ветру сдувать со своих щёк редкие слёзы.       Они немного пролетели над океаном; солнце расцвечивало блестящими зигзагами поверхность и мягко, любовно очерчивало изгибы каждой волны. Гарри, задумавшись, произнёс в микрофон:       — И почему же наши занятия не вечны, Пауло?       Одумавшись, он понял, что сказал уж слишком топорную глупость, и постеснялся даже повернуть голову, чтобы хоть издали оценить реакцию Пауло. Совсем понятно, что она не из положительных. По крайней мере, так казалось Гарри — так он расценил его молчание. Но от этого ответ на вопрос не стал яснее. Никто не мог ему ответить. Может, если только он сам — но слушать правду от самого себя стало уже слишком тошнотворно…       Гарри выполнил полёт безукоризненно и приземлился точно в площадку. Он был даже доволен собой. Пауло, приземлившийся чуть позже, искренне похвалил его и впервые за сегодняшний день улыбнулся. Они собрали парапланы, подписали документ — каждый за своё, и поехали на склад. Там Гарри сдал свой параплан и узнал, что у Пауло на сегодня запланировано несколько аттестаций, так что ему придётся возвращаться домой одному. Пауло только подбросил его на обратном пути до тренировочных холмов.       Гарри совершенно не чувствовал себя радостным, хотя понимал, что достиг определённых успехов в новом деле. В деле, которое нравилось ему. А теперь? Теперь всё настолько изменилось, что он уже и не знал, могло ли уже хоть что-то доставить ему радость. Останавливаясь, Пауло тихо проговорил ему перед тем, как Гарри вышел из машины:       — Встретимся сегодня в семь на утёсе?       Гарри почувствовал, как сладко и бешено забилось его сердце — и ведь оказалось достаточно всего лишь нескольких слов, нескольких безумных, дающих напрасную надежду слов…       — Дорасскажешь легенду? — улыбнувшись, спросил он. Пауло тоже легко усмехнулся и неопределённо пожал плечами.       — Ну… да, расскажу.       Гарри почему-то показалось, что о легенде он вспомнил случайно, между делом. Это немного взволновало… но Гарри поскорее отбросил все мысли и поспешил домой. Только оказавшись внутри сада рядом с домом, он ощутил, насколько сильно вымотался — и морально, и физически. Всё же, несмотря на своё внешнее спокойствие, аттестация потрепала ему нервы, а бессонная ночь легко взвалила все последствия на его ослабший организм. Гарри на ватных ногах добрался до шезлонга и просто рухнул на него. Впервые в жизни он заснул так крепко на свежем воздухе. Проваливаясь в сон, Гарри как-то отстранённо вспомнил, что эта веранда хорошо сокрыта от солнца навесом и вьющимися растениями — как минимум проснуться обгоревшим до боли ему не грозит…       Кто знает, сколько бы он спал, если бы не назойливая птица, усевшаяся где-то на дереве и противно запищавшая резким голоском. Гарри тут же очнулся, негромко выругался, а затем подскочил на месте. Солнце уже явно клонилось к горизонту. Быстро отыскав телефон, Гарри немного выдохнул — нет-нет, опоздать вновь, теперь уже на последнюю встречу, у него не получалось. Но без двадцати семь — самое время, чтобы скорее побежать к утёсу и, при большом везении, заставить Пауло ждать всего лишь пять минут. Гарри ничего не ел с утра, поэтому на ходу уплетал сырную лепёшку, запивая её водой; когда еда кончилась, он заметно ускорился. По утёсу он уже бежал; оказавшись на самой верхней площадке и заметив силуэт Пауло, он немного отдышался и позвал его.       Пауло обернулся и кивнул в сторону места для рассказов — Гарри направился к камням и уселся на привычное место. Пауло, как и всегда, сел чуть ниже, но сегодня ближе, чем обычно. Гарри коснулся коленом его предплечья и ощутил тепло кожи. Неправильные, безумные мысли вновь накатили на него; да ещё и Пауло, полуобернувшись к нему, задумался на мгновение, и Гарри жадно разглядывал профиль его лица, изгиб шеи, чуть приоткрытые губы. Гарри хотел бы отбросить все условности к чёрту — а какая уже разница, улетать-то послезавтра! — и целовать, целовать Пауло, его горячие скулы, его шею, ловить каждую дрожь от сладкого прикосновения и шептать что-нибудь про любовь, о которой Гарри ничего не знал. Пауло так хорош и так недосягаем.       Гарри слишком болезненно спустился с небес на землю — даже не спустился, а упал, когда Пауло повернул к нему лицо и в его глазах не было ни одной страстной эмоции, ни одного, пусть самого жалкого намёка, ни одной искорки, достаточной, чтобы разжечь надежды Гарри и сделать его счастливым на краткое мгновение. В глазах Пауло читались лишь усталость и тоска. Гарри и не ожидал, что когда-то кто-то посмотрит на него иначе.       — Ну вот мы и дошли до конца легенды. Как ты помнишь, в тот раз я рассказал, что мальчику приснился сон (или это случилось в реальности), в котором его друг пришёл к нему и намекнул, что, если хочешь меня найти — построй параплан и отправься вслед за мной. Мальчик не обладал никакими способностями в конструкторском деле, и, как ты помнишь, все рукописи его друга бесследно пропали. Что же он сделал? Сначала, конечно, дико отчаялся. Но есть что-то в этой жизни, что больше отчаяния и вообще всех других чувств, — проговорил Пауло тихо и печально усмехнулся; он рассказывал сегодня, опустив взгляд вниз, но на этой фразе кратко поднял глаза на Гарри, правда, затем снова их опустил. — Затем он собрал мысли в кучу и наметил себе план. Он долго и невыносимо изучал прикладные дисциплины, механику, физику, насколько в то время их можно было изучить. Он ничего не понимал и вновь возвращался к пройденным темам. Обучение шло утомительно и медленно. Иногда он думал всё бросить, но каждый раз возвращался к изучению. Затем, набравшись теории, он приступил к практике. Первые модели выходили ужасными: они не пролетали даже и нескольких метров. Дальше становилось лучше, но когда казалось, что вот он — готовый параплан, как устройство тут же проваливало какой-нибудь тест или вообще не взлетало. Пару раз мальчику даже пришлось рискнуть жизнью, потому что, кроме как на себе, попробовать не на ком. Он падал, ударялся, шипел от боли, но вставал и двигался дальше. В таком ритме прошло около года. И весь этот год он думал лишь о том, как будет счастлив, встретив наконец своего друга. Только лишь эта мысль согревала его и поднимала, как бы низко он ни падал.       Тут Пауло остановился, дав время то ли Гарри, то ли себе, чтобы подумать. Гарри не терпелось услышать развязку, но он поблагодарил мысленно Пауло, что тот сделал паузу — почему-то она была необходима, словно давала какую-то мнимую передышку, мнимую остановку перед неизбежным…       — Ну и, в конце концов, ему удалось построить параплан, который прошёл все тесты и летел гораздо больше, чем несколько метров… Настал день икс, парень забрался на этот самый утёс вместе со своим парапланом и… улетел на нём. Его больше никто не видел, и на этом по-хорошему легенда заканчивается, оставляя нас с кучей вопросов. Я, как не убиваемый оптимист, предпочту вариант, где мальчик улетел на параплане, приземлился на один из склонов и наконец встретил своего друга, и всё закончилось счастливо. Но дело здесь далеко не в этом, Гарри…       Гарри пробрало до мурашек, когда Пауло произнёс его имя с лёгкой усмешкой — как будто дело и впрямь отнюдь не касалось легенды, а было гораздо глубже…       — Дело не в этом… — повторил Пауло ещё раз, уже шёпотом, а его взгляд напряжённо блуждал по шероховатой поверхности камня. — Как думаешь, — начал он после минутной паузы, но взгляд поднять не смел, — почему мальчик так старался? Почему не сдался после первой же попытки? Почему не бросил дело, которое было далеко не самым лёгким и слишком чуждым ему? Почему довёл всё до такого изумительного результата?       Гарри заметил мелкую дрожь в теле Пауло и то, как он искоса на него поглядывал, не решаясь взглянуть прямо в лицо.       — Может… он был таким по своему характеру? — неловко предположил Гарри и взволнованно сжал ладони в кулаки. Вопрос, вроде бы банальный, застал его почему-то врасплох. — Может быть, он был усердным и готовым пойти до конца?       Пауло нервно усмехнулся и покачал головой.       — Что, если я скажу тебе, что он был ленивым и не целеустремлённым по своей натуре?       Гарри не разделял той нотки радости, которая проскользнула в голосе Пауло. Теперь всё стало непонятно окончательно.       — Тогда сдаюсь… — устало ответил Гарри, почему-то который раз в жизни почувствовал себя бесполезным и глупым и расстроился из-за этого — так сильно, наверное, потому что его недостатки вновь пришлось лицезреть Пауло.       — Он его любил, — прозвучало тихо, но для Гарри — словно грохот от неожиданно накатившей молнии. Пауло поднял голову и внимательно, спокойно посмотрел на него. Гарри не вынес этого взгляда и опустил глаза. — Он его любил, Гарри, ответ прост. Только лишь любовь могла так изменить его, — Пауло замолчал, а Гарри, про себя отсчитывая секунды до неизбежного, не знал, почему же так бешено колотится его сердце. — Смею предположить, — продолжил затем Гасс шёпотом, — что он любил его так же, как я люблю тебя, Гарри…       Гарри охнул и закрыл глаза, зажмурил их со всей силы, надеясь проснуться, проснуться вновь в одиночестве, зато в суровой правде, а не так, как сейчас — упиваясь своими сладкими, невозможными грёзами. Кажется, он всё ещё спит в шезлонге, так и не проснулся, опоздал на встречу с Пауло, только и всего. Это объяснило бы всё. Кроме того лишь, что пальцы, прикоснувшиеся к подбородку, чувствовались вполне реально. Они были тёплыми, сухими, ласковыми. Гарри приоткрыл глаза, кратко взглянул на Пауло и снова опустил взгляд. Нет, нет, это ещё слишком невозможно, в Пауло читалось сейчас столько эмоций, столько неоправданных, незаслуженных Уинксом эмоций…       — Прости, что эти слова невыносимы для тебя. Может, тебе их неприятно слышать, я понимаю, но позволь мне хотя бы немного объясниться… — только не это, Пауло неверно понял его реакцию, посчитав его оскорблённым; но Гарри был вымотан — и физически, и морально, что даже не успел сказать что-то против этого. — Я знаю, что выгляжу глупо в твоих глазах. Ты можешь сказать, что я ничего не знаю о любви, и будешь прав. Ничего, абсолютно ничего… — Пауло не убрал пальцы с его подбородка, а только нежно погладил его кожу. — Мне не довелось любить, любить по-настоящему, и я даже не могу понять, где же начинается грань этого настоящего. Но мне кажется, я хоть немного, но понимаю, что все мои прошлые чувства — это как бледные, слабые попытки сбежать от одиночества, сфальсифицировать счастливую жизнь. Почему же сейчас по-другому, захочешь узнать ты, и я отвечу… Во всём ты, Гарри, во всех моих мыслях — твои слова, пусть сказанные тобой ненароком, пусть совершенно глупые для тебя, но для меня — каждое твоё слово как спасение, как повод задуматься. Помнишь, мы поехали в горы, и ты как-то ответил мне на вопрос о том, должен ли я был пожертвовать своими чувствами ради Патриции. Ты сказал, что если бы человек был достоин этого, я бы о таком не спрашивал. И ни на минуту бы не задумывался. Когда я осознал, что уже только издеваюсь — над собой и над тобой, держа свои чувства в тайне, я решил признать уже хотя бы для себя самого, что люблю тебя — несмотря и вопреки. Я понимаю, что это может обернуться катастрофой — и для меня, и для тебя. Говоря тебе сейчас это, я порождаю такую цепочку трудностей, каких удалось бы избежать, если бы мы оба промолчали. Но я вспомнил о твоих словах — про достоин или не достоин — уже после того, как окончательно всё решил для себя. Вот так, глупо, хаотично, просто я понял, что полюбил тебя.       Его голос дрогнул, и Гарри почувствовал всё нежное и хрупкое, раздавшееся ненароком в этой дрожи. Пауло дробил его сердце на кусочки, на пыль каждым своим словом. Пауло делал это, чтобы ссыпать затем это раздробленное сердце к себе в душу и хранить. Пауло будет его катастрофой, его смертью, когда однажды ему надоест эта ноша и он выкинет её. Гарри никогда в жизни больше не соберёт себя ни для кого, ни для одной доброй души, ни для одного человека, который искренне влюбится в него, если Пауло оставит его в одиночестве. Гарри понимал. Это произойдёт с ним лишь однажды и расколет жизнь на две слишком разные части.       — Ты можешь сказать, я не знаю подобных отношений, и будешь прав… Мне немного… — он замялся, и Гарри услыхал в его шёпоте кроху сомнений, — немного боязно. Но я смотрю на тебя вновь и вновь, — его пальцы ласково гладили щёки Гарри и изредка дотрагивались до его горячих губ, — и понимаю, что это всё — то, что я преодолею. Ради тебя. Знаешь, невыносимо то, что происходило с нами в последние дни… Обратный отсчёт давил всё сильнее, а мы так замкнулись в себе. Иной раз мне хотелось прикасаться к тебе чаще, рассматривать твоё лицо вблизи, легко целовать тебя… О, Гарри… — Пауло легко, отчаянно рассмеялся и не смог ничего продолжить.       Он убрал руки с его лица и на мгновение замер, прижав ладонь к своему рту. Гарри аккуратно поднял на него взгляд и прикусил губы, чтобы не сболтнуть прямо сейчас лишних слов. Пауло нервничал — уже сильно, уже слишком явно. В его глазах ещё виднелось отражение молчаливого, испуганного Гарри, а его ладони ещё хранили тепло его губ. Гарри понимал, что если сейчас не сделает роковой шаг, то они больше никогда не встретятся. Он легко дотронулся до шеи Пауло и понял, как дрожала его рука. Пауло очнулся, посмотрел на него и тут же опустил глаза.       — Честно, я не знаю, что ещё сказать… — прошептал он — почти беспомощно и сдавленно. — Я не знаю, как говорят о любви. Мне кажется, о ней вообще не говорят много… Я не знаю, чем и как тебе показать все мои чувства к тебе, всю мою готовность рискнуть. Я немного раздавлен, потому что все говорят, что подобное чувство должно приносить радость, но оно приносит лишь сомнения от неопределённости… Я знаю, что никак, ничем особенно не хорош; мне почти нечего тебе предложить, кроме своих проблем и домика в Аргентине, — Пауло грустно улыбнулся — всё его лицо побледнело, он уже не был похож на себя. — Понимаю, что в ближайшем будущем мы не сможем быть рядом, и это и впрямь какое-то издевательство. Понимаю, что не все моменты будут сладкими, как твой смех; что-то станет тяжёлым испытанием. И тем не менее, Гарри…       — И тем не менее, Пауло, просто посмотри на меня, — Гарри взял руками его лицо и заставил его посмотреть на себя, — посмотри и пойми уже наконец, что я давно не желаю ни идеальных, ни слишком хороших, а тех, что могут преподнести мне свои проблемы и домик в Аргентине. Пойми уже, что я жажду это испытание, потому что видел хуже.       «Не потому что видел хуже, а потому что хочу разбить себе сердце — раз и навсегда. Я буду жалеть, что не провёл с тобой то сладкое время, что отсчитано нам судьбой».       Пауло это далось тяжело, но их взгляды вязко, медленно пересеклись. Гарри нежными, короткими движениями поглаживал его скулы, поросшие лёгкой щетиной, и терялся, что должен сказать ещё. Что ему тоже нечего, по сути, предложить, кроме себя самого, такого опустошённого и потрёпанного? Что из хорошего у него тоже не больше — скромная квартирка около Лондона, но зато из плохого — буквально всё остальное? А может, он должен был сказать, что просто-напросто любил Пауло — уже давно, уже слишком трепетно и нежно, чего никогда ни к кому не чувствовал, и так, что нашёл в себе силы поменять стиль своей убогой, никчёмной жизни?       Гарри ощутил, как в горле стало сухо, и только потом понял: он всё-таки сказал все мысли вслух — ровно так же хаотично, безумно и нескладно, как они звучали у него в голове. Но Пауло улыбался. Так счастливо, как смертельно больной пациент, которому сказали — крохотный шанс есть. Улыбка эта — смесь радости и сомнений, чьи тени ещё разъедали Пауло. Теперь он немного осмелел и дотронулся пальцами до лица Гарри, провёл вниз по скуле, до сухих, отягощённых постоянной ложью губ, и было достаточно невесомо надавить на них, чтобы они подались и раскрылись.       — Ты знаешь, — шептал Пауло, когда приблизился к нему, и Гарри уже мог ловить его горячее, пропитанное ментолом дыхание и на секунды выпадать из реальности, — знаешь, что если сомневаешься или не знаешь, не хочешь, чтобы это случилось, тебе будет достаточно лишь легко оттолкнуть меня, и я всё пойму…       Гарри знал, что это ложь: Пауло ничего не поймёт, это разобьёт его существование вдребезги. К сожалению, уже ничего их не спасёт; всё началось с этого утёса несколько месяцев назад, когда Гарри сделал первый шаг, а Пауло — ещё несколько навстречу, и вот тогда бы им отстраниться, сделаться холоднее и умнее, а они окунулись в это с головой — и в этот момент пришлось распрощаться со всей прошлой жизнью. Гарри расслабленно выдохнул и прикрыл глаза; сопротивляться неизбежному бесполезно. Вторая ладонь Пауло скользнула по его бедру, и, когда Гарри уже мог чувствовать его губы на своих, он понял: сколь же мало нужно двум людям, чтобы погибнуть, но не физически.       Пауло поцеловал его. Сначала неловко, словно смущаясь, только коснулся его своими губами; дал привыкнуть им друг к другу, дал Гарри почувствовать себя. Он водил нежными, волнительными движениями по его сухим губам. Гарри много раз целовали. Кроме того, с Гарри делали вещи, в теории гораздо приятней, чем поцелуи. Но в тот момент, когда Пауло поцеловал его, всё прошлое обесценилось. Как фотография, когда на неё наложишь чёрно-белый фильтр. Гарри вздрогнул, сладко и наивно, как будто это случилось впервые; истома, как приторный мёд, заполнила его грудную клетку и отдала теплом в низ живота. Когда Пауло немного осмелел и приоткрыл его рот своими губами, Гарри прерывисто выдохнул и лишь крепче вцепился в его плечи. Ему снова было как будто только шестнадцать лет, и он был чист и невинен, а Пауло — был первым, кто целовал его, и огненно-приятное, на грани дозволенного, чувство словно впервые легко обволокло его тело.       Кто знает, сколько они целовались там, на утёсе разочарований, вовсе не разочарованные, а как будто вновь возрождённые. Иногда прерываясь, чтобы усмехнуться, соприкоснуться носами и прижаться ближе, они оттягивали момент, когда придётся взглянуть в сторону горизонта, увидеть темнеющую полоску неба и понять, что «пора». А за этим «пора» не крылось ничего хорошего: у них оставался лишь день, чтобы по максимуму впитать нежность друг друга, насладиться словами и касаниями, которых они прежде позволить не могли. А потом расставание — и Гарри смутно представлял, сколько оно продлится. У каждого из них свои дела, работа, обязанности. Гарри осознавал, как им обоим будет нелегко и одиноко, но осознавать — не чувствовать. Когда он вернётся в Англию, то, наверное, просто взвоет от безысходности.       В обнимку они всё-таки как-то добрались до дома, когда уже изрядно стемнело. Немного поужинали тем, что смогли найти в уже пустующем холодильнике, а Пауло приготовил им мохито — у него он всегда получался особенно вкусным. В доме оказалось достаточно жарковато — никто не догадался оставить окна открытыми, чтобы ветер хоть немного продувал комнаты, поэтому, распахнув все двери и окна, Пауло и Гарри решили подождать, когда дом остынет.       В саду было прохладно и тихо, но сидеть на разных шезлонгах, не имея возможности друг друга касаться, показалось издевательством. И тут пригодился гамак, растянутый между двумя деревьями — Гарри его никогда не любил, он был слишком большой для него. Но теперь, когда они поместились там вдвоём с Пауло, Гарри испытал наслаждение — иные вещи невозможно понять в одиночестве. Пауло обнял его и изредка легко поглаживал рукой по спине или макушке; Гарри же запоминал его запах (как будто в его силах было забыть его!), проводил пальцами по его грудной клетке, рисуя непонятные и для себя узоры, и иногда приподнимал голову, чтобы посмотреть на Пауло, загадочно улыбнуться и снова не поверить, что это уже давно не сон заснувшего на шезлонге парнишки.       — Ты знал, что я влюбился в тебя ещё около двух месяцев назад? — спросил Гарри. Пауло звонко рассмеялся — как же Гарри любил этот чистый, прекрасный смех… Если бы они вечно могли остаться такими влюблёнными, юными и счастливыми и больше никогда не взрослеть, не вспоминать об острой необходимости разбить сердце самому близкому человеку и не думать об обязанностях, тянущих их в свою страну! Гарри бы хотел спрятать их с Пауло любовь, как нежный цветок, в этом вакууме, вечном и не стареющем; увы, жизнь уже готовилась к тому, чтобы оборвать с этого цветка все лепестки.       — Нет… не догадывался, — признался Пауло и легко поцеловал его в макушку, отогнав все мрачные мысли. — Ты мне показался поначалу очень… равнодушным и далёким от любых отношений. Но, пожалуй, эта и многие другие причины только разогрели мой интерес. Когда я догадался о том, что на самом деле… случилось тогда с твоим новым знакомым… — На этом месте Уинкси залился краской. — Я, мягко говоря, очень удивился твоей выходке. «Какой смелый и независимый парнишка!» — подумал я тогда. Но чуть позже понял, как на самом деле ты раним и чувствителен…       Гарри не выдержал и поднял голову, чтобы посмотреть на него, а Пауло мягко взял его за подбородок и поцеловал. Опять по всему телу — приятно-колючий ураган, смесь волнения и наслаждения; и неизменно пылающий отпечаток где-то внутри — там уже давно ничего не вспыхивало просто оттого, что человек находится рядом. Пауло вновь и во всём был первым.       — Я послезавтра улетаю… — положив голову на его грудную клетку, прошептал Гарри, шёпот — лучшее средство скрыть боль.       — А я улетаю на следующий день после тебя, — признался Пауло. — Было бы невыносимо находиться в этом доме в одиночестве, без тебя.       Гарри только закрыл глаза, впитывая эти слова в себя полностью. Никогда и никто ещё не говорил ему такое. Пауло был уникален и каждый раз лишь усерднее доказывал это: в его присутствии сам себе начинаешь казаться важным и значимым. Как же Гарри этого недоставало…       — Знаешь, — продолжил вдруг Пауло и усмехнулся, — раз уж сегодня вечер откровений, то должен признаться, что до самого последнего дня я не верил, что могу надеяться на какие-то ответные чувства. Ты был мил и приятен со мной, но так сдержан, что я подумал: это бесполезно, это абсолютно бесполезно. Я много раз уговаривал себя забыть свою затею. И вот во время экзамена ты дал мне надежду. Ты сказал: «Почему же наши занятия не вечны, Пауло?» В твоём голосе было столько тоски и столько нежности… Я понимал, что уже цепляюсь за несущественное, что, наверное, обезумел, если эти слова намекнули мне о том, что и ты ко мне неравнодушен, и это подтолкнуло меня…       Гарри удивился, услыхав это. Конечно, за всю свою скрытную жизнь он научился прятать эмоции глубоко внутри и ничем не выдавать себя. Но в истории с Пауло ему казалось, он был таким очевидным и понятным, как наспех открытая, совершенно неинтересная книга.       — Почти то же самое могу сказать о тебе, — повернувшись к нему, улыбнулся Гарри. — Я думал, ты так добр и нежен со всеми своими друзьями, и я никакое не исключение. Теперь даже изумляет… — добавил он шёпотом, целуя Пауло в шею, — как же нам в итоге удалось достучаться друг до друга…       Пауло вздрогнул от его поцелуев и, взяв его лицо в свои ладони, медленно поцеловал. Гарри ни разу и ни от кого не чувствовал такой нежности, как сегодня от одного лишь Пауло. «Как же тебя будет не хватать…» — только подумал, боясь сказать вслух, ведь такие слова застревают в горле и скапливаются горечью в грудной клетке. Им обоим станет невыносимо от этого напоминания; Гарри был готов взвалить страдание только на себя.       Но пока Пауло обнимал его, скорый вылет на родину казался далёким и несуществующим.

***

      Весь следующий день они пытались ухватить время покрепче и удержать его, но, будучи непримиримым и гордым, время легко выскальзывало и убегало, убегало так быстро, что Гарри хотелось почти плакать, когда часы показали уже вечер, а душе было недостаточно. Он собирал вещи, иногда выходил на кухню, где готовил Пауло — просто так, чтобы или лишний раз его коснуться, или встретиться с ним грустной улыбкой и увидеть его ободряющий, но слегка отчаянный кивок. Конечно, Пауло тоже переживал, оправдать это только лишь тоской по будущей разлуке не выходило. Долго не видеться с Пауло — это не просто потерять возлюбленного, это ещё и потерять свою самую верную поддержку. Гарри не знал, чем они заслужили такое испытание — сразу после того, как обрести счастье, его тут же насильно отпустить. Точнее, Пауло ничем не заслужил, а вот Гарри, пожалуй, что да…       Закончив с багажом, Уинкс уселся на кровать и, положив ноги на чемодан, задумался. В это время Пауло крикнул с кухни, что ужин готов, и, не дождавшись ответа, зашёл к нему в комнату. Наверное, его лицо было глубоко печальным, решил Гарри, хотя в последний момент он натянул улыбку, которой, впрочем, Пауло всё равно было не обмануть. Гасс, легко улыбнувшись, ничего не спрашивая, молча сел рядом с ним на пол. Погладил его по коленке, затем нашёл его руку и поцеловал тыльную сторону ладони. Он ни о чём не спрашивал, и это успокоило Гарри больше, чем какие-либо слова. Он ласково прижал голову Пауло к своей груди и зарылся в его волосы; этот запах — запах лета, солнца, фруктов, океана — он запомнит надолго. Пауло было ещё слишком мало в его жизни, а он уже отпечатался в его сердце глубоко, очень глубоко, чтобы когда-нибудь его можно было оттуда искоренить. Неожиданно Пауло посмотрел на него и лукаво улыбнулся.       — У меня есть кое-что для тебя!.. — заинтриговал и поднялся с пола. — Сейчас вернусь.       Он вылетел из комнаты на минуту-две и вернулся с небольшой квадратной карточкой в руках. Гарри не сразу понял, что это. Пауло протянул ему. Это оказалась фотография, сделанная ими во время поездки в горы. Они ехали на велосипедах по хрустящему утреннему лесу, и Пауло, управляя велосипедом, умудрился ещё сделать удачный кадр. Они оба смеялись, и жизнь, запечатлённая там, казалась бесконечно счастливой. Гарри незаметно окунулся туда, почувствовал хвойный запах леса, услышал скрип гравия под колёсами, крик птиц и далёкий колокол. Почему бы им навсегда не стать тем моментом? И никогда никуда больше не спешить?..       Пауло подсел рядом с ним и нежно поцеловал его в щёку.       — У нас будет ещё много моментов, гораздо лучших этого… — прошептал он ему и, легко повернув за подбородок к себе, взглянул на него. — Поверь мне, Гарри.       Гарри и не думал не верить. Пауло он доверял гораздо больше, чем себе.

***

      Только в аэропорту, с португальской речью из громкоговорителя, до Гарри дошло, что он улетает вот уже прямо сейчас. Он словно очнулся после долгого тумана, в котором провёл всё утро. Теперь они с Пауло стояли в зале ожидания — вот и настал тот момент, которого они оба до дрожи боялись, но понимали, что не пройти через него не получится. Гарри бросил чемодан на пол и прижался к Пауло; всё, что они могли иметь в многолюдном зале, это одни лишь невинные объятия. Уинкс немного задыхался: уже катастрофически, до дрожи, не хватало Пауло. Что будет дальше?       Пауло легко поцеловал его в макушку, посмотрел на него, взяв за плечи, и сказал идти, иначе с каждой минутой сделать это будет всё сложнее. Гарри взглянул на него, тут же зажмурился, чтобы не позволить себе никакой слабости, схватил чемодан и быстро побежал к стойкам регистрации. Он не оборачивался до того момента, как пересёк линию, после которой возвращаться уже было нельзя; только тогда он развернулся и посмотрел на Пауло. В собственных глазах застыли слёзы; хорошо, что Пауло никак не мог этого увидеть издалека. Гарри бы хотел запомнить каждую мелочь в нём, пусть и так далеко, но его фигура расплылась из-за слёз, и пришлось резко развернуться и быстрее, быстрее бежать вглубь аэропорта, пока всё внутри совсем не воспротивилось этому расставанию.       Когда самолёт взлетал и разворачивался, Гарри рассматривал в окошко изогнутую береговую линию Португалии и мог поклясться, что разглядел их с Пауло тренировочные склоны, их апельсиновую рощу, древний Лиссабон, пропитанный их откровениями и страхами, и, наконец, их утёс разочарований, где ещё день назад они сладко и жадно целовались.       Гарри вглядывался в Португалию, пока она совсем не стала крошечной, и грустно улыбался. Приятный этап в его жизни заканчивался, и его отчаянно не хотелось отпускать, но пришлось.