#11
14 июня 2020 г., 21:36
Гарри окончательно успокоился насчёт Пауло, да и сам Пауло вновь стал прежним, безрассудным и весёлым. Так продолжалось до конца июля. Они ещё несколько раз пробовали друг друга удовлетворять, правда, уже не в окружении цветов, и это им нравилось всё больше и больше. Гарри понемногу узнавал, что всё, что ему требовалось для оргазма — это любимый человек рядом, а Пауло постепенно пробовал всё новые и новые для себя эмоции. Они зажили так счастливо, что в это даже не верилось.
Первая трещина случилась одним августовским вечером и повлекла за собой целую россыпь таких же; потом Гарри даже не думал, что сумеет склеить это обратно.
Всё началось ещё за пару дней до настоящего события. Пауло вновь сделался странным, замкнутым и немного безразличным. Гарри не стал паниковать и списывать на что-то серьёзное, а затем и поплатился. Вернувшись после занятий, Пауло сказал, что им необходимо поговорить, и внутри Гарри всё колюче сжалось. Они вышли в кухню, и Гасс начал:
— Мне необходимо на пару дней вернуться в Аргентину. Какая-то беда случилась с Патрицией. Она несколько дней не отвечает на звонки и сообщения. От матери я слышал, что в последний раз её видели уезжающей куда-то в сторону океана. Я волнуюсь, как бы что с ней не случилось. Это слишком не похоже на неё — так скрываться и обрывать связи.
— Ладно, о’кей… — Гарри сначала не понравилась эта идея, но что он мог сказать против? Он корил себя, что стал слишком эгоистичным, ведь, возможно, с Патрицией правда что-то случилось, и от этого становилось жутко…
Но всё неприятнее было отпускать туда Пауло. У Гарри возникло плохое предчувствие, о котором он не стал говорить. Пауло обнял его, поцеловал и уверил, что всё будет хорошо и через несколько дней они снова будут вместе.
Самолёт вылетал уже вечером. Пауло собирался в спешке, и Гарри ему не мешал. Всё это случилось слишком поспешно, и не успел Уинкс даже толком осознать, как уже стоял в аэропорту и смотрел вслед уходящему Пауло. Собственное сердце, казалось, ушло вместе с ним, и Гарри «предвкушал» следующие дни, безрадостные и горькие.
Всё это казалось каким-то плохим фильмом, который запустили на быстрой промотке, и Гарри едва ли узнавал в нём свою жизнь. Именно так можно описать всё то, что случилось потом.
***
Поначалу Гарри испытывал только лёгкое волнение: Пауло звонил ему два раза в день, говорил, что всё в порядке, но Патрицию разыскать так и не удалось. Уинкс понимал, как важна ему эта девушка, а также то, что он себя не простит, если с ней произойдёт несчастье. Гарри желал, чтобы она поскорее нашлась: здоровая и невредимая, а Пауло бы вернулся к нему. Пару дней они оба были в подвешенном состоянии: Гасс выбивался из сил из-за поисков и едва находил слова для телефонного разговора, а Гарри не хотел ему докучать и старался долго не затягивать общение. Так продолжалось пару дней, и вот однажды Пауло сам позвонил ему рано утром, видимо, забыв про разницу во времени. Усталым, но немного радостным голосом он сообщил, что Патриция нашлась — с ней всё в порядке, она немного слаба, так как плохо ела, но в остальном всё хорошо. На вопрос, что случилось, Пауло немного помолчал и неуверенно ответил: она не говорила, возможно, что-то личное. Она отправилась на пустынные пляжи Аргентины, не взяв ничего, и бесцельно там ходила, пока её не нашёл Пауло. У Гарри возникли мысли насчёт суицида, но он не стал говорить это вслух. А ещё Пауло точно не знал, когда вернётся: надо было проследить, чтобы Патриция хоть немного пришла в себя и больше не совершала таких глупостей. По окончании разговора у Гарри возникло много вопросов, неуместных и неловких. Почему именно Пауло должен был искать её? У неё что, нет родственников? Как помнил Гарри, у неё большая семья. Да и откуда вообще эти странные попытки самоубийства? Конечно, Гарри совершенно не знал её и ничего не понимал в этом, но ему казалось, что она была всегда довольно оптимистична. Что же случилось на самом деле? Прошло ещё пять дней, и каждый не отличался от предыдущего. Гарри жил от звонка до звонка из Аргентины. Пауло говорил, что пока не может уехать, и каждый раз разговоры становились более короткими и сухими. Гарри сходил с ума, и только полёты немного отвлекали его от грустных мыслей. Почему-то ему казалось, что он терял Пауло, хотя отчаянно не желал в это верить. С каждым звонком он умолял его признаться, всё ли в порядке с ним и с ними. Но Пауло неизменно отвечал «да», и Гарри понимал, что больше не вытянет из него ни слова. На другом континенте ему отвечал уже не его милый Пауло, а кто-то другой, нервозный, любящий ложь и уставший. И однажды это только сильнее подтвердилось. Гарри зашёл в Инстаграм Патриции, а там — фотки часовой давности, где она выглядела счастливой и беспечной. Она везде была одна, но кто-то её фотографировал, и Гарри без труда узнал, кто же. На последней фотографии, сделанной на пляже, недалеко от Патриции виднелся велосипед, на нём — рюкзак с брелоком футбольного мяча, и Гарри знал, что он принадлежал Пауло, ведь тот рассказывал об этом брелоке, хранившемся в его тайнике в доме, где он провёл детство. Гарри почувствовал, что разбить сердце — это не просто больно, это адски больно, ведь тот, кто разбивает, не думает сделать это быстро и за один раз, а растягивает, откалывая кусочек за кусочком. Недолго думая, он позвонил Пауло — да, рюкзак мог быть лишь совпадением, но Гарри бы поверил в это, если бы Пауло сказал, что едет в аэропорт. А Пауло снова отвечал задумчиво и неоднозначно. Тогда Гарри, вытирая слёзы и стараясь, чтобы его голос не дрожал, рассказал о своих догадках и попросил его не врать хотя бы сейчас. Пауло немного помолчал. — Извини, Гарри… Это правда так. Я немного запутался в себе. Гарри прикрыл глаза и почувствовал, как холодеет в его груди. — Мне нужно время, чтобы разобраться… Знаю, что поступаю эгоистично. Наверное, я никогда не заслужу твоего прощения. Только, пожалуйста, не уезжай оттуда, не прерывай занятия: тебе осталось чуть-чуть, чтобы… — Чтобы что? — прервал Гарри и не узнал свой озлобленный голос. — Чтобы прервать то, что вечно будет напоминать о тебе? — Гарри… Я не это имел в виду, — Пауло пытался говорить примирительно, но на Гарри это действовало только в обратную сторону. — Гарри, говорю только тебе и честно: я запутался ещё весной этого года. Ко мне стали приходить странные мысли… Я перестал быть уверен, что полностью готов к нашим отношениям. Я не очень представлял, что будет в будущем… каким оно будет, что нас ждёт, что я скажу своим родственникам и друзьям? И знаешь, так получилось, что Патриция оказалась рядом, помогла мне не упасть в эту пучину и призналась, что до сих пор меня любит, хотя подозревает, что у меня есть кто-то другой. Я не хочу говорить, что между нами всё закончилось, я просто прошу тебя дать мне время… Я запутался в своих мыслях, а когда вижу тебя, тотчас забываю обо всех проблемах, которые в итоге всё-таки нагоняют меня. Именно поэтому я должен подумать… И к тому же то, что Патриция пропала на несколько дней — никакие не шутки. Конечно, это было несколько неразумно с её стороны таким способом вызывать меня сюда, я на неё до сих пор зол, но… Гарри его почти не слушал. Это говорил не его Пауло. Точно не он. Какой-то далёкий, незнакомый человек. Гарри стоял посреди пустого патио, бледный, с текущими ручьём по щекам слезами. Ему бы хотелось уже проснуться — от кошмара, в который превратился его сон, проснуться, будь он всё тем же парнишкой в прошлом году, который заснул долгим сном на шезлонге. Он бы проснулся и не позволил тогда себе идти к Пауло. Он бы сказал ему: сначала докажи себе, что сумеешь вынести эти отношения, и только потом возвращайся. Но Гарри не просыпался, Гарри до сих пор стоял посреди патио, глотая слёзы и слушая Пауло, который уже начал тревожно спрашивать, всё ли хорошо. — О да, Пауло, всё очень хорошо! — утирая слёзы, воскликнул Гарри и рассмеялся — больше нервически и вынужденно, чем искренне. — Ты ведь оказался ровно тем, о ком меня предупреждал Деле, а я не извлёк из его слов совета. Но я понял всё сам, хотя это и стоило моего разбитого сердца. Делай что угодно, Пауло, серьёзно: встречайся с Патрицией, женись на ней, нарожайте детишек и побольше — ведь так принято в Аргентине? Поступай, как считаешь нужным, ведь ты уже всё решил! Только запомни, Пауло: всю чёртову жизнь на тебе будет висеть эта тяжесть, что ты выбрал жить так, как скажет твоё окружение, повторить их жизни, а не прожить свою собственную. Тебе теперь жить с осознанием того, что однажды ты просто испугался и сбежал! — Гарри помедлил, чтобы перевести дыхание и излить последнюю долю яда на Пауло. — Но знай, что до конца жизни ты будешь отравлять себе существование тем, что будешь любить меня и вспоминать наш домик в Португалии, где мы были так счастливы! Не забудь рассказать жене, в какой из комнат ты получал удовольствие. Прощай! — Гарри сбросил звонок, выключил телефон и бессильно упал прямо на прохладный камень патио. Только сейчас до него всё стало постепенно доходить: и слова Пауло, и свои собственные, пропитанные такой злобой, что ему становилось тошно лишь при мысли, что всё сказанное им — правда, что Пауло уже услышал это и впитал всё до последнего слова. Щёки горели, во рту пересохло, а слёзы всё текли и текли. Гарри чувствовал себя выпотрошенным. Всё закончилось так, как он предполагал. Его сердце разбито даже больнее и ухищрённее, чем он думал. В его грудной клетке словно вертелся калейдоскоп из острых стекляшек, и при каждом повороте — болезненный узор, обжигавшийизнутри. Гарри даже не мог о чём-либо думать — настолько он ощущал себя пустым и одиноким. Наверное, вот так он пролежал пару часов, не двигаясь, пока не наступил вечер. Поднялся ветер, с востока налетели тяжёлые тучи. Гарри наконец поднялся с пола, вернулся в дом, набросил на себя футболку и вышел. Отцепил велосипед и покатил на нём в сторону склада с парапланами. Ему не хотелось даже вспоминать о разговоре с Пауло и что-то анализировать или объяснять. Он просто хотел избавиться ото всех мыслей, возможно, ему даже хотелось потерять память — навсегда, и вновь стать счастливым, беззаботным человеком без прошлого. Всё, что он теперь мог подумать, сводилась к этому: когда-то давно он сказал Пауло, что больше никого не сможет полюбить после него. Возможно, со стороны это могло показаться сладким преувеличением на фоне влюблённости, но Гарри всегда был серьёзен, когда разговаривал с Пауло. И сейчас он больше всего хотел, чтобы его слова тогда были всего лишь ложью. По крайней мере, он бы нашёл в себе силы собрать себя заново, но всё-таки он не врал. Пауло оказался последним, и теперь его сердце раздроблено к чертям. Параплан ему выдали, но предупредили, что погода обещала испортиться. Гарри решил, что успеет полетать. Как только его ноги оторвались от земли, со спокойствием к нему пришло и опасение. Ветер и впрямь усилился. Он вспомнил один день, словно не из своей жизни, а чьей-то чужой, когда Пауло заставил его полетать в ветреную погоду и сказал, что если ветер будет хоть чуть сильнее этого, то летать не стоит — это может обернуться опасностью. Сегодняшний ветер был гораздо сильнее, чем тот. Гарри горько усмехнулся, вспомнив Пауло. Они не давали друг другу обещаний, что Гарри никогда не полетит в ураган. Его совесть была чиста. Гарри изрядно вспотел, пока удерживал параплан от диких манёвров. С океана надуло тёмно-сизых, почти чёрных туч, и в воздухе запахло дождём. Большие волны с шипением обрушивались на берег, люди в спешке собирали свои разлетавшиеся по пляжу вещи и бежали домой. Гарри качало вверх-вниз от порывов ветра, и только тогда ему стало действительно страшно. Он понял, что не контролирует ситуацию, как обычно, а его направление всецело зависит от каприза урагана. Вместо того, чтобы лететь к склонам, где он мог приземлиться, его понесло в сторону скалистых утёсов. Там не так много вариантов, отчаянно думал Гарри, всё больше поддаваясь панике. Он уже выбился из сил, удерживая параплан, и дал рукам немного отдохнуть, поэтому его резко болтало в разные стороны. К горлу подкатила тошнота, взгляд едва фокусировался на чём-либо, а мышцы налились свинцом и тяжестью. Гарри понимал, что попал в серьёзную переделку, и исход здесь в большей степени решался случайностью: рядом с чем он окажется в момент приземления. Если он на всей скорости влепится в скалу, то можно забыть про все надежды. Гарри немного подумал и решил, что самым лучшим будет снизить скорость до минимальной и постараться лететь ниже. Так появлялась хрупкая возможность, что его смогут собрать, если он врежется в камни. Так сказал бы Пауло. Гарри зажмурил глаза, чувствуя, как не вовремя подступили слёзы. В следующую секунду он уже напрягал все мышцы до предела, чтобы отвести клеванты назад и снижаться. Он плохо помнил, что было дальше. Мир покрылся тёмной, влажной коркой наступающего ливня, а собственное тело перестало казаться таким и едва слушалось. Гарри помнил, что каким-то странным образом его резко крутануло вниз, и вот уже где-то в двух метрах от него — жёсткая каменистая земля, не без выступов и камней, но всё же лучше, чем отвесная скала. У Гарри не получилось сбросить скорость, потому что ветер поддувал как раз в спину и разгонял его параплан. Касаться на такой скорости земли — лишиться ног. А впереди — как раз высокая и широкая скала. Не облететь и уже не набрать высоту. Гарри в последний момент приметил, что справа она была немного покрыта мхом, и со всей силы развернул параплан туда. Перед столкновением он сгруппировался, закрыл глаза и почувствовал глухую боль в руке, боку и всей левой части тела, которой он встретил удар. Далее — стремительный спуск, как на резкой водной горке, только по жёсткому камню. Ощутив себя на горизонтальной поверхности, Гарри приоткрыл глаза. Тут же прогремел гром, по облакам прошёл фиолетовый разряд, и небо разверзлось целым водопадом. Гарри бессильно лежал, приоткрыв рот и жадно глотая дождевую воду. Горло пересохло. Он попытался приподняться, пошевелил руками и ногами, осмотрел себя. Несколько гематом виднелись на левой руке, под грудной клеткой, на бедре и голени. Рука ощутимо болела, если её согнуть. На левую ногу было трудно ступать, но в целом терпимо. Всё тело покрыто ссадинами, кое-где содрана кожа и текла кровь, бриджи порвались, как и футболка. Но он остался жив. Гарри устало откинул голову назад и нервно рассмеялся. Потрогал ладонями лицо, почувствовал во рту горький привкус и понял, что у него рассечена губа и щека с левой стороны. Затем он кое-как поднялся, голова слегка закружилась, но он не обратил на это внимания. Самое главное — что же случилось с парапланом… Гарри осмотрелся, отцепил себя от сидения и оглядел парашют, сползший по скале. Уже начался ливень, глаза заплывали водой, одежда давно промокла, но Гарри тщательно осмотрел параплан и с удивлением обнаружил, что, в отличие от него самого, тот остался цел. Сам парашют нисколько не порвался. Гарри счастливо и наполовину нервозно рассмеялся. Не лучший конец такого дерьмового дня, но это уже гораздо лучше, чем он предполагал. А предполагал он, что в это время уже будет лежать без сознания со вспоротым животом и парапланом где-то здесь. Собрав последние силы, Гарри принялся складывать всю экипировку и сворачивать парашют. Он понятия не имел, где приземлился, но примерно догадывался, в какой стороне находился Порту. Перспектива идти до дома с ношей в несколько килограммов не прельщала, но у Гарри не было выбора. Машину он оставил далеко отсюда, склады уже закрылись, да и не придёт он туда в таком состоянии. Велосипед он тоже оставил чёрт знает где. Гарри вышел к ближайшей дороге и попытался поймать попутку, но все ехали мимо. Вымотавшись, замёрзнув и дико устав, Гарри в конце набрёл на остановку, к которой тут же подъехал автобус, судя по табличкам, направлявшийся куда-то в Порту. Малочисленные пассажиры с подозрением и изумлением оглядели его, когда он вошёл. Гарри представлял, какой у него видок. Его до сих пор трясло — сразу ото всего, но больше, наверное, от нервного истощения. Какой-то совершенно нереальный, странный разрыв с Пауло убил его, а происшествие с парапланом ещё и подожгло то немногое, что от него осталось. Автобус заехал в Порту, и Гарри не спешил выходить, надеясь, что он подъедет к дому ещё ближе. В итоге он вышел на остановке, от которой минут десять до особняка пешком, и не прогадал: после неё автобус повернул в противоположную сторону. Гарри почти падал от усталости, когда добрался до дома, и прямо в коридоре скинул ненавистный тяжёлый параплан. Он ничего не ел с обеда, голова слегка кружилась, хотелось спать. Надо было принять душ, обработать раны, переодеться и хоть что-нибудь съесть, но Гарри, слишком сломленный, разочаровавшийся и с ещё кровоточащим сердцем, мог только упасть на диван в гостиной и заснуть болезненным, нервным сном.***
Гарри вскочил с дивана и понял, что кричал. Ему снились кошмары. Сложно их описать сейчас, но чувство страха ещё разъедало его, когда он тревожно оглядывался вокруг и пытался собрать воедино все крупицы вчерашнего дня. Наконец он всё вспомнил и пожалел, что проснулся. Первым делом Гарри вошёл в ванную и разделся догола. Он ужаснулся, что на одном теле может быть так много синяков и кровоподтёков. Кое-где раны подсохли и запеклись. Гарри тщательно мылся, чтобы стереть грязь. Тело болело при любом движении, но, кажется, он ничего не сломал — это просто лучшее, что могло произойти с ним вчера. Гарри вспоминал полёт, и у него волосы встали дыбом, как только он трезво смог оценить свои реальные шансы выжить. Странно, что вчера он ещё соображал. Выйдя из душа, Гарри обработал раны и перевязал некоторые, а на гематомы аккуратно нанёс специальную мазь. В животе неприятно урчало, и он решил съесть всё, что было в холодильнике, опустошив половину пачки с хлопьями, сделав яичницу из трёх яиц и нарезав себе кучу бутербродов. Затем он ещё раз проверил параплан, убедился, что тот выглядит гораздо лучше него, и начал собираться. Он предупредил группу, что не сможет сегодня прийти из-за простуды, а сам, надев длинные штаны, которые скрывали его синяки, и футболку с длинным рукавом, отправился на склад отдать параплан. Там ему не задали вопросов, а лишь слегка пожурили за то, что он не сдал параплан до закрытия вчера. Гарри нашёл свой велосипед, затем машину — около тренировочных склонов, и наконец успокоился. Вернулся домой и проспал весь день. На следующий день Гарри решил пойти на занятия и включил телефон. Больнее всего было видеть несколько десятков пропущенных звонков от Пауло. Гарри скорее стёр уведомления и твёрдо решил, что через неделю уедет: ему было противно абсолютно всё — и дом, где он жил, и занятия, на которых он летал на параплане, недавно чуть не убившем его. Он уже подыскивал себе билет на самолёт, когда заметил, что среди бесконечных звонков Пауло затесался один неожиданный — от матери. Гарри нахмурился. Они созванивались не так давно. Вероятно, что-то произошло, иначе не было объяснения этому звонку. Гарри перезвонил, но никто не ответил, и тогда он ненадолго забыл про это. Ровно до вечера, когда его жизнь перевернулась ещё раз, хотя он умолял судьбу остановиться и просто оставить его так, как есть. Вечером позвонила мать, и её голос явно дрожал. Гарри весь покрылся испариной и тут же спросил, все ли в семье в порядке. Да, все — был ответ, и Гарри успокоился. До того момента, пока мать не стала рассказывать дальше. Пауло. Мать не дождалась его голоса, а говорила всё сама, верно предугадывая его вопросы. Гарри слушал и не верил. Жизнь потеряла свои реальные границы, и её слегка размыло, как в киноплёнке — наверное, именно поэтому Гарри чувствовал себя лишь наблюдателем, а не участником. Позавчера Пауло отправился на параплане в горы. Начался ураган, и он потерял управление. Что произошло дальше, Гарри было нетрудно представить. Только вот Пауло не повезло так, как ему. Он тоже полетел куда-то в скалы и со всей силы врезался в них. Будет ли он жить? Пока никто не может сказать. Его мать позвонила матери Гарри и смогла рассказать то, на что хватило её моральных сил. Сейчас он в больнице города Ла-Плата, но вскоре его должны транспортировать в Буэнос-Айрес — только там есть возможность провести качественные операции и реабилитацию. Мать сказала, что, кажется, именно на сегодня запланирована операция на позвоночнике. Да, он пострадал, но не так сильно, как можно подумать; если операция пройдёт успешно, есть шанс, что Пауло сможет научиться ходить. Ещё у него сломана рука, треснула кость ниже колена, небольшое сотрясение мозга и многочисленные ушибы. Его пока ввели в искусственную кому. Но всё это кажется проходящим, добавила мать, только бы с позвоночником всё было хорошо! Гарри стало дурно, к горлу подкатил горький ком. Он присел, чтобы ненароком не упасть, в глазах слегка потемнело, а предметы потеряли своё очертание. Как позже он понял, его просто дико трясло. Мать подумала, что он захочет съездить к Пауло, и как только получила новость, забронировала для него билет на самолёт уже на завтра. Правда, не дозвонившись, она встревожилась, но теперь просит его обязательно полететь — её подруга, мать Пауло, сейчас в плохом состоянии, ей очень нужна поддержка. Гарри не знал, как благодарить маму: на поиски билета он бы потратил ещё несколько лишних дней. Но у него настолько не было сил, даже на сухое «спасибо», что он просто со всем согласился. В сообщении мама отправила ему точный адрес больницы в Буэнос-Айресе, куда хотели доставить Пауло. Гарри всё сохранил и принялся собирать вещи. Следующие двадцать четыре часа он провёл в каком-то сумрачном коматозе. Жизнь не принадлежала ему, сознание не слушалось его, мысли казались чужими и слишком горькими. Он видел себя со стороны и хотел бы сопереживать тому герою из фильма, но потом с ужасом осознавал, что это не фильм, что герой — это он, и что его силы истощились до состояния, когда он на автомате поддерживал в себе жизнь, заставляя себя есть, одеваться и мыться. Гарри выплакал всё, что в нём осталось, ещё в первую ночь; он думал, что станет полегче — ведь так говорят? А в итоге остался таким опустошённым, одиноким и разбитым, что наличие слёз немного держало бы его в тонусе, но он даже не мог заплакать и иногда сомневался, существовал ли или уже где-то умер, а его призрак двигался по инерции? Он не заснул в первую ночь, как не спал и в самолёте, где долгие двенадцать часов показались десятилетней каторгой. Гарри заставил себя съесть самолётную еду, хотя его подташнивало — от волнения и голода. Он почти не заметил Аргентину вокруг себя. Да, она вроде бы красивая, колоритная, жаркая, немного дикая, заросшая пышными кустарниками и виноградниками, с ветхими сараями и долгими пастбищами. Но Гарри было плевать. Он сел в первое такси, чтобы доехать быстрее, и назвал адрес. Отправиться в больницу с чемоданом — может быть, не лучшая затея, но ему было некогда останавливаться, снимать номер в гостинице. Его сердце гулко застучало, как только они въехали на территорию больницы — большой, современной, с чередой светлых зданий и тенистыми аллеями. Оказавшись перед дверями госпиталя, Гарри занервничал и позвонил матери Пауло. Она не ответила. Это взволновало ещё сильнее. Тогда он вошёл в холл и, несмотря на косые взгляды в свою сторону из-за чемодана, обратился к девушке на администрации, рассказав ей, кто он и зачем пришёл. Она понимающе его выслушала, предложила оставить чемодан в подсобной комнатке, чтобы не смущать посетителей, заставила его заполнить документы и узнала, где лежит Пауло Гассанига. — Да, вчера ему провели операцию, — кивнула она, глядя на монитор компьютера. — Я вас провожу к нему! Гарри изумился и только потом вспомнил, что, пока летел на самолёте, время прошло, да ещё и смена часовых поясов. Значит, всё зависело от того, насколько успешно прошла операция… Он не преминул спросить это у девушки, но та лишь покачала головой. — Нет, я не знаю, в карточке это не написано… Но вы можете спросить у хирурга. Я попрошу его уделить вам пять минут, если вы подождёте! Конечно, Гарри согласился. Больница была поистине огромной и запутанной, но Гарри точно запомнил, как идти до палаты Пауло. Они зашли в отделение, где коридор с приглушённым светом вёл сквозь весь этаж, а по обе стороны от него — уютные закрытые палаты. Где-то сидели люди или врачи, сновали медсёстры, гремели носилки, пахло спиртом и лекарствами, разговаривали здесь полушёпотом, чтобы никому не помешать. Последние метры до нужной палаты Гарри едва ли не пробежал бегом, но в конце ему пришлось остановиться. — К сожалению, пока к нему нельзя неродственникам, — сочувственно сказала девушка, заметив его волнение. — Но вы можете посмотреть на него так. — Она показала на широкое окошко рядом с дверью и отодвинула жалюзи. Гарри припал к окошку и в сумраке палаты наконец разглядел Пауло. Его сердце больно, тоскливо сжалось. «Что же с тобой случилось, мой милый Пауло? Что они с тобой сделали?». Где-то на фоне девушка сообщила, что ему придётся подождать минут десять, пока она найдёт доктора. Гарри только кивнул, и она оставила его. Пауло выглядел бледным и болезненным, но больше ничего не говорило о том, что с ним случилась трагедия. Он был одет в специальную светлую одежду, которую носили все, кто лечился здесь. Сверху его накрывала лёгкая простыня. Левая рука была в гипсе, на лице — кислородная маска, руки утыканы капельницами, прибор на заднем плане замерял давление и пульс. Гарри прислонился головой к стеклу и заплакал. Именно в таком виде — с красными глазами, с синяками под ними от недосыпа, с обгоревшими щеками и растрёпанными волосами — его нашёл лечащий врач Пауло. Это был мужчина лет пятидесяти. Он поздоровался, и они сразу перешли к делу. Операция прошла успешно — были первые слова врача. Гарри от облегчения чуть не потерял силы и придержал себя рукой за подоконник. Да, травма оказалась не столь серьёзной, но важно было сделать всё идеально, чтобы сохранить Пауло возможность ходить. Только реабилитация может занять до нескольких месяцев. Всё-таки позвоночник травмировался, заметил доктор, поэтому без последствий не обойтись. Сначала он не будет ощущать ноги, затем чувствительность вернётся, потом он сможет шевелить ими и поднимать. Затем последует череда реабилитационных занятий, где ему придётся научиться ходить. Всё это в лучшем случае может занять полгода. Спортом он заниматься уже не сможет, так же, как, возможно, и тем, чем занимался до трагедии — парапланеризмом. Завтра его выведут из медикаментозной комы. У него сломана рука и трещина в кости одной из ног, много ушибов, а ещё сотрясение мозга, но врачи приложат все усилия, чтобы сгладить последствия. У Пауло могут наблюдаться перепады настроения и головные боли, как только он очнётся. На этом доктор закончил свой вердикт и сказал, что Гарри сможет войти к нему в палату через пару дней, когда Пауло немного придёт в себя. Ещё доктор упомянул, что к больному приходили только родственники — чаще всего, конечно, мать, которая не находила себе места. Она просидела около него несколько дней подряд и не спала, поэтому сегодня он заставил её уйти и отдохнуть. Ещё приходила какая-то молодая девушка, но она быстро ушла и больше её не видели. Патриция, подумал Гарри и нахмурился. Доктор оставил его, и Гарри сел рядом с окном, через которое мог наблюдать за Пауло. Он понимал, что тот ещё не скоро очнётся, но не мог уйти — он уже почти не чувствовал себя, свою развороченную душу и иссушенное, воспалённое сознание. Он давно не ел, не отдыхал, даже воду выпил только потому, что его заставила медсестра, вошедшая в палату для смены капельницы. Так Гарри просидел до вечера, даже задремал, сидя на скамейке и прислонившись лицом к стеклу. Разбудило его лёгкое похлопывание по плечу. Это была мать Пауло. Последний раз Гарри видел её в детстве — она была красавицей, с загорелой кожей и длинными тёмными волосами. Сейчас красота немного потухла, лицо покрылось морщинами, но Гарри узнал её. Она устало улыбнулась ему и спросила, как долго он здесь сидел. Гарри ответил, что с утра. Она поблагодарила его за то, что приехал. — Пауло будет приятно, если его поддержит кто-нибудь из друзей. Я знаю, вы очень близки. Думаю, даже сейчас он чувствует, что ты рядом. Гарри опустил взгляд и потёр глаза — якобы от усталости. На самом деле он заплакал. Женщина уговорила его пойти отдохнуть, но тут же спросила, есть ли куда ему идти. Гарри покачал головой. Он не был уверен, что найдёт где-то номер в столь поздний час. Женщина полезла в сумочку и достала ключи. Это от квартиры Пауло, пояснила она, что находится в пригороде Буэнос-Айреса, в сорока минутах езды от центра. Гарри принялся отказываться, но она вложила ему ключи в руки и сказала, что так бы хотел сам Пауло: — Он бы не хотел, чтобы ты сейчас страдал. Ради него, Гарри, пожалуйста… Он не смог отказать бедной уставшей женщине, хотя и испытывал неловкость. Взглянув на Пауло напоследок, Гарри развернулся и побрёл за своим багажом.***
Спустя час Гарри, добравшись до дома на такси, наконец открыл дверь квартиры и вошёл. Дом находился в прелестном ухоженном районе. Далековато до центра и до океана, но зато жить тут наверняка спокойно и приятно. У Гарри уже не нашлось сил, чтобы разглядывать этот маленький городок ночью, но брошенные им взгляды сквозь полудрёму обрисовали первое впечатление. Дом находился на тенистой улочке, там было пять этажей, Пауло жил на третьем. Гарри закрыл за собой дверь, оказавшись в полумраке прихожей, и вдохнул полной грудью. Воздух в квартире застоялся, и Гарри, включив везде свет, обошёл комнаты и открыл окна. Одна комната с кроватью, просторная гостиная, уютная кухня со стенами, отделанными под кирпич, и барной стойкой, балкон с маленьким столом и двумя пластиковыми стульчиками. Мебели минимально, так же, как и всяких картин, статуэток и прочего; в гостиной на полстены висели красивые фотообои с городом. Гарри боялся что-нибудь испортить и поэтому оставил чемодан в прихожей, только вытащил оттуда нужные вещи. Ему было неловко искать постельное бельё и расстилать его на диване в гостиной. Он решил, что перед выездом постирает всё и приберёт в доме. В холодильнике у Пауло почти ничего не лежало, так что Гарри пришлось найти на карте ближайший супермаркет и сходить за едой. Вернувшись, он ещё раз зашёл в комнату Пауло — без особой причины, наверное, просто чтобы почувствовать того человека, которого он любил. Он дотронулся ладонью до ноутбука, до футболки, так и оставшейся висеть на спинке стула. Над столом он увидел приколотые к стене их с Пауло фотографии и закрыл глаза, пытаясь проморгать слёзы. Гарри был прав: надо было остаться вечно в том моменте, когда они ехали на велосипедах по заповеднику или когда гуляли по рождественскому Лондону. Как же они были счастливы и беспечны! Как же казалось, что судьба балует их, купая в своих подарках! Гарри выдохнул и опустил голову. Так уже никогда не будет…***
На следующий день Гарри сменил мать Пауло на её посту рядом с постелью больного. Он точно не понимал, в чём смысл сидеть рядом с ним, ведь он даже пока не в сознании, но тем не менее осознавал, что если не будет сидеть около него, то просто изведётся от тоски и нервов. Пауло отключили от специальных препаратов, вводящих его в кому, и Гарри разрешили зайти к нему в палату. Но когда он очнётся — неясно; возможно, на это потребуется пара дней, заявил доктор. Гарри только вздохнул и тихо уселся на стул рядом с кроватью. Он даже не думал, что Пауло очнётся, когда Гарри будет здесь. Усталость за последние несколько дней накопилась и неожиданно ударила по Гарри, сморив его в сон. Он заснул прямо на стуле под неторопливое гудение медицинских аппаратов. Очнулся Гарри, когда почувствовал какое-то движение рядом с собой и слабый хрип. Открыв глаза, он увидел, что Пауло начал немного шевелиться: пальцы слегка подрагивали, голова повернулась в сторону, губы и веки дрожали. Гарри даже не знал, стоило ли позвать врача, и просто сидел, не двигаясь, даже не дыша. Наконец Пауло приоткрыл глаза и непонимающе уставился перед собой. Затем обвёл взглядом всю палату и мрачнел с каждой секундой, пока не заметил Гарри, тихо вжавшегося в стул. В выражении его лица что-то дрогнуло, и оно смягчилось, даже слабая улыбка кое-как дёрнула его сухие губы. — Гарри… — хрипло прошептал Пауло, и у Гарри вновь треснуло самообладание — стало так горько-горько и вместе с тем хорошо. Невольно проступили слёзы на глазах, и Гарри понял кое-что так ярко и отчётливо, как не было прежде: он будет любить Пауло всегда. Это станет его недостатком, его слабостью, тем, что непременно убьёт его, если уже не убило. Он будет нужен Пауло только сейчас, когда сам Пауло никому не нужен, кроме своей матери. Затем ему снова ударит в голову мысль про будущее, и он обязательно вернётся к Патриции. Гарри снова придётся собирать своё сердце, никто за него это не сделает. И это время, когда Пауло так беззащитен, только сильнее распалит его чувства, лишний раз встряхнёт со дна его души тот тяжёлый осадок, оставшийся с прошлого раза. Гарри знал, что если не окунётся в эту погибельную для него пропасть, то погибнет сам Пауло. Но Гарри уже не жалел себя. Его разрушенная судьба определила себя сама. Поэтому он только улыбнулся Пауло и быстро стёр слёзы с щёк. — О, Гарри… — слабо прошептал Пауло, и его ладонь дёрнулась вперёд, как бы желая взять Гарри за руку. Тот пододвинулся ближе к его кровати, и их ладони переплелись. — Я думал, что умер. Мне показалось, что сон стал слишком долгим. — Даже не думай об этом. Как ты себя чувствуешь? — Гарри всё ещё плакал и благодарил сумеречный свет палаты за то, что Пауло не мог разглядеть его слёз. Второй рукой он нервозно оправлял край простыни на его постели, не зная, что ещё сделать, чтобы помочь ему. — Очень странно. Я плохо чувствую нижнюю часть тела, немного кружится голова и хочется пить. Гарри тут же сорвался к столику рядом, налил из кувшина воды в стакан и, приподняв голову Пауло, помог ему сделать пару глотков. — Спасибо, Гарри… останься прямо здесь, — Пауло кивком головы указал на краешек кровати. Гарри смутился, но остался. — Ты что, плакал? — Гарри отвернул лицо, но Пауло, подняв ослабшую руку, дотронулся до его щеки и стёр влагу. — О, мой милый Гарри, я сделал тебе слишком больно и продолжаю так делать. Я не знаю, смогу ли когда-то искупить вину… — он не договорил и тяжко вздохнул — сил было мало, и они ушли на разговоры. Гарри испугался, взял его ладонь и легко поцеловал. Пауло слабо, болезненно улыбнулся, давая понять, что всё в порядке. — Забудь про это. Тебе надо подумать о себе и восстанавливаться, отдыхать. Это важно. Они немного помолчали, и вдруг Пауло нахмурился. — Я теперь инвалид? Я не чувствую нижней части тела. Наверное, у меня сломался позвоночник… — последние слова Пауло договаривал едва слышно, дрожащими губами. Гарри тут же рассказал ему, как в реальности обстояли его дела. Лицо Пауло просветлело лишь на секунду. — Несколько месяцев… и всё ради того, чтобы не летать на параплане? Лучше бы он убил меня тогда, я бы хоть сейчас не мучился… — он повернул лицо в сторону, и Гарри увидел, что его глаза тоскливо заблестели. Конечно, он понимал, чем для его Пауло был параплан. Но Гарри бы лишился рассудка на всю жизнь, если бы всё закончилось так, как говорил сейчас Гасс. — Ты будешь летать на параплане. Врач так сказал, потому что предположил худшее. У всех получается реабилитация по-разному. Если ты приложишь к ней усилия, то быстро наберёшь форму и научишься не только нормально ходить, но и всему тому, что ты умел раньше. Пауло прислушался к нему и хотя ничего не ответил, видимо, согласился, дёрнув уголки рта в быстрой, нервной улыбке. Гарри дотронулся до его ладони и с теплотой почувствовал, как их пальцы переплелись. — Спасибо тебе, Гарри… Гарри уже не старался утирать свои влажные щёки — и так было понятно, что он расплакался неприлично много. Когда он поднял глаза на Пауло, тот задремал. Гарри тихо встал с постели, наклонился к Пауло и мягко поцеловал его в щёку. Затем он вышел из палаты и сообщил медсестре, что Гасс очнулся и сейчас снова заснул. Вскоре подошла его мать, и Гарри поделился с ней радостной новостью. Потом он вернулся домой и, не зная, что и думать о них с Пауло теперь, проспал до следующего утра.***
Гарри жил от встречи до встречи с Пауло. Узнав о том, что он очнулся, к нему изредка стали наведываться родственники — всякие троюродные дяди-тёти и двоюродные братья. Но основными посетителями как были, так и остались Гарри и мать Пауло. Патриция так больше и не пришла. Гарри злился на неё, даже ненавидел — если бы не её капризы, Пауло бы не Улетел в эту чёртову Аргентину, где полностью погубил себя! Гарри понимал, что его ненависть субъективна и притянута за уши, но уже так устал быть идеальным, что позволял себе такие мысли. В его следующий приход Пауло выглядел более отдохнувшим и набравшимся сил. Гарри старался отвлекать его разговорами о недавних новостях в городе, о том, как он понемногу привыкал к его квартире и ещё чувствовал неловкость, когда пользовался его посудой или плитой. Он ни разу не упомянул о параплане, о происшествии в тот день с ним самим, об оставленных занятиях. Он не хотел напоминать Пауло о том, что у них обоих вызвало бы горечь. Но Гасс всё-таки спросил, когда Гарри уже собирался уходить: — Ты отменил все занятия, чтобы быть рядом со мной? — в его голосе слышались и тоска, и нежность, а губы дёрнула слабая улыбка. Гарри опустил взгляд. — Да… Я сказал, что с тобой произошло несчастье и нужно к тебе срочно съездить. Мне разрешили взять перерыв и вернуться, как только я смогу. «Но навряд ли я вернусь». это Гарри решил уже давно. В чём смысл летать на парапланах, если это принесёт лишь временное облегчение? Спустя мгновения полёта спокойствие истощится, и на его место придёт горечь воспоминаний о Пауло. Любая мелочь, связанная с парапланом, будет напоминать о нём. Гарри не понял, как именно, но Пауло почувствовал неладное. — Гарри… — он приподнялся на локте. — Прошу тебя, как только мне станет лучше, вернись и дозанимайся. Тебе осталось совсем чуть-чуть, чтобы стать профессионалом. Любой перерыв сейчас пойдёт во вред, — Пауло вздохнул и робко улыбнулся ему. — Пожалуйста, прошу тебя… — он уже перешёл на шёпот, а Гарри, стоя в дверях, испытывал противоречивые чувства. — Не могу ничего обещать, Пауло. Боюсь, я не найду в себе столько сил. Каждый полёт на параплане будет напоминать мне тебя, — Гарри поднял голову и посмотрел на Пауло в упор; всё расплылось, ведь в глазах застряли очередные, отвратительно участившиеся слёзы. — А я не хочу, Пауло, просто не смогу. Моё сердце разбито вдребезги. С этими словами Гарри бегом покинул комнату, на ходу утирая глаза. Он надеялся, что Пауло поймёт и не станет требовать от него большего. Может быть, это глупо, безответственно и по-детски, но Гарри занимался всем этим уже давно не из-за своей мечты стать тренером; лишь один Пауло был во всех его мыслях и желаниях, и это его и убило. Гарри навещал его несколько дней подряд короткими встречами, не желая напоминать о том разговоре. Лишь спустя пару дней он решил остаться подольше: сначала аккуратно оценил настроение Пауло — наверняка он тогда его сильно испортил. Лишь только убедившись, что всё вроде бы в порядке, он начал общаться с ним, словно неприятного разговора и не было. В последнее время Пауло сложно понять из-за его переменчивого настроения — впрочем, врач об этом предупреждал. То он говорил воодушевлённо, делясь своими эмоциями и рассказывая, что желает поскорее переехать в реабилитационный центр, то задумчиво молчал и был немногословен. Гарри так и не понял, каким сегодня был Пауло, и решил было уже уйти, чтобы не надоедать, как тот заговорил: — Послушай, Гарри! — он схватил его за руку и притянул к себе; Гарри послушно опустился на краешек кровати рядом с ним. — Знаешь, я всё думал и думал — времени у меня сейчас на это много, как видишь. И… — Пауло опустил глаза, подбирая слова, — ты, наверное, решил, что я забыл о… о нашем разговоре в тот день, когда я разбился. — Он посмотрел ему прямо в глаза, и Гарри не выдержал этого взгляда, отвернув лицо в сторону. — Я всё помню. И я знаю, что не просто разбил тебе сердце, а уничтожил его. Я понял это ещё тогда, когда ты бросил трубку. Мне было ясно, что ты не ответишь мне в ближайшие часы, да и не был я достоин ответа… Не знаю, чем и когда я заслужу твоё прощение. Может быть, ничем и никогда, и это будет справедливо. Знаешь, ведь эта трагедия стала словно моим наказанием и просветлением одновременно. Я ясно увидел, ради кого и чего пожертвовал тобой, потерял тебя. И причина не только в посещениях меня, полуинвалида с неустойчивой психикой. Я имею в виду всё в целом. Можешь списывать это на сотрясение или что-нибудь ещё, но в недавние дни, мне кажется, я мыслю как никогда трезво и жёстко. Я лежу тут часы и дни напролёт, мне есть о чём подумать, есть время окинуть всю мою жизнь беглым взглядом и понять, что всё, чего я так рьяно желал, приезжая сюда недели назад, оказалось пустым звуком, обманом для меня. Оказалось не моей жизнью, неидеальной, странной и рисковой, а чьей-то чужой, выдраенной до блеска. Вот это настоящая смерть, Гарри, — добавил Пауло хрипло, — и я почти умер. Но не от столкновения со скалой. Гарри закрыл глаза и выдохнул. Он запутался уже давно, но, в отличие от Пауло, у него так и не нашлось времени распутать комок своих чувств. Он как ощущал себя разбитым и растоптанным, так до сих пор и ощущает. — Пауло, я не хочу, чтобы ты жертвовал своей жизнью, своими мечтами и идеалами ради меня, даже если и чувствуешь себя виноватым передо мной, — глухо и отстранённо ответил Гарри. — Если хочешь жениться на девушке — женись, хочешь завести детей и порадовать ими мать — пожалуйста, всем от этого будет только лучше, хочешь соответствовать традициям своей семьи и родственников — возможно, так даже правильней! Делай так, как считаешь верным. Не искупай вину передо мной. Я наговорил много в тот день. Я так устал, Пауло, что всё, чего хочу теперь — твоего счастья. — Гарри резко поднялся с кровати и оказался у спасительной двери, чем вызвал напряжение и тревогу у Пауло. Не глядя на него и придерживаясь рукой за стену, он договорил: — Просто иногда напоминай о себе, и мне этого будет достаточно. Гарри уже хотел поскорее скрыться, убежать, лишь бы не слушать Пауло. На самом деле где-то глубоко в душе он просто боялся, что Гасс делает это и говорит только из жалости, благодарности или вины. Если оно так, Гарри желал прекратить это раз и навсегда. — Постой, Гарри! Не уходи! — крикнул Пауло и присел на кровати, увидев его порыв открыть дверь. — Гарри… — прошептал он, и Уинкс повернул голову в его сторону, — Гарри, это не жертва, не благодарность, не искупление. — Он нервно вцепился пальцами в волосы и надавил на виски, словно желая сдавить голову. Затем его ладонь закрыла глаза, и послышался тяжкий выдох. — Это любовь, Гарри. Разве ты не понимаешь? Я люблю тебя и никогда не смогу полюбить кого-то ещё, даже если ты меня отвергнешь. Мне не нужно чьё-то одобрение, — он убрал руку с лица и посмотрел на него нежным и убитым взглядом — Гарри остро проткнул этот взгляд насквозь, — не нужно следовать тем жизням, которые прожили мои родственники, не нужно ничего из этого. Только ты. Гарри понимал, что если доверится сейчас, то рискует потерять себя окончательно, если Пауло вдруг когда-то решит завести семью или сделать что-то ещё, что уже не включало бы Гарри в его жизнь. Он это понимал и видел, что погибнет в таком случае точно — и уже не от параплана. «Но моя жизнь — это всецело ты, дурачок, — думал, делая неровные шаги в его сторону. — И так, и так я уже обречён». Он сел на кровать, пододвинулся ближе и, подавшись вперёд, на секунду остановился перед его лицом, чтобы увидеть взгляд, немого помутнённый, и губы, шепчущие «Да». Гарри поцеловал его, а затем Пауло прижал его к себе, провёл ладонью по шее до затылка, нежно растрепал волосы и раскрыл его губы. Гарри буквально навалился сверху, и они целовались — просто идиотская идея, рискованная и бессмысленная, но именно этот поцелуй наполнял теплотой и лаской, так бессовестно растерянными за последние дни и так необходимыми сейчас. Возвращаясь домой, Гарри впервые за долгие недели чувствовал себя чуточку счастливым, живым и нужным. Он понимал, что все трудности только впереди, но ему нравилось думать, что теперь, по крайней мере, они с Пауло есть друг у друга, как раньше, и пережить что угодно стало гораздо легче.
