Формула счастья

1

— Кузнечик, ну черт тебя подери..! — возмущался бард, подгоняя грифона за шиворот. Существо не сопротивлялось, только еле слышно бухтело. Прошло полгода с того случая в горах. Лютик души не чаял в своем новом спутнике, который теперь был на две головы выше него. И больше, как связка трех вместе лошадей. Крупных лошадей. Вместе они обошли весь континент вдоль и поперек, спасаясь от разъяренных фермеров — Кузнечик постоянно воровал по овце или козе — распевая бардовские песни и наслаждаясь жизнью со всеми ее прелестями и невзгодами. Однажды Лютику пришлось защищать подопечного от алчных и храбрых ловцов сверхъестественных существ, что положили глаз на Кузнечика. Тогда они были в Вердэне, в опасной близости к границе с Нильфгаардом. Но менестрель совсем об этом не думал — если начнет «припекать», они просто улетят оттуда куда подальше. У него ведь есть грифон с мощными и огромными крыльями. Благо, Лютику не пришлось думать, как научить зверя летать, тот сам, не удержавшись на ели — куда его завлекла белка — свалился с треском вниз. Но на нарастающий ужас в глазах барда, грифон вдруг неуклюже забил крылышками и каким-то чудом плавно спикировал, а не ухнул топором. Инстинкты спасли малышу жизнь, а легкий подзатыльник от менестреля научил, что пугать своего «родителя» плохая идея. Итак, они, на потеху народу, шли по городским улицам, особенно сильно привлекая к себе внимание. Лютику стали платить раза в два больше. Привычная подача за песни, и хороший наклад сверху за возможность погладить Кузнечика. Бард никогда не думал брать за это деньги, люди сами давали, очевидно, привыкнув, что за все в мире нужно платить. И предприимчивый поэт просто не стал отказывать. Невежливо ведь. А грифон и рад. Существу нравились люди по довольно прозрачным причинам. Самому же барду отвешивали поклоны и снимали шляпы — подумать только, обычный бард умудрился приручить взрослого грифона! Рассказывать каждому встречному, что Лютик спас своего питомца, когда тот был яйцом, не очень выгодно с коммерческой точки зрения. К тому же слава о поэте «покорителе чудовищ» разнеслась быстрее течения самой быстрой реки. Лютик просто давал людям то, чего они хотели. В этом вся суть возможности зажиточной жизни для простого творца. Но Лютик не «простой», он сумел внушить всем собственную поэтическую иллюзию, которую расхватывали как свежий хлеб в голодные годы. Он пел о чудесах и искреннем счастье, что находишь в мелочах, и его слушали с жадностью, чуть ли капая слюнями ему на штаны. Кузнечик гордился своим «родителем», всегда пушился и выпячивал грудь, немного задирая клюв, когда Лютику в миллионный раз оказывали знаки восхищения и уважения. Мужчины охотно начинали беседы и угощали выпивкой, а девушки кокетливо улыбались и умиленно поглаживали Кузнечика по жестким перьям на шее. Никогда еще менестрелю не были так рады везде. Может, это также было связано с тем, что поэт завязал «гулять» по чужим женам. С того момента, как нашел Кузнечика. Все внимание бард уделял теперь исключительно зверю и музыке, каким-то образом «отключив» физиологические потребности. Закончив дела в городе, Лютик, нежно похлопывая грифона по крепкой холке, готовился отправиться дальше. Дорога теперь как никогда казалась привлекательней и очаровательней. И, обладай бард чутьем ведьмака, заметил бы, что за ними пристально следят. До самого выхода из города и еще некоторое время после. Кузнечик, более чувствительный от природы, нервно дергал кончиком хвоста и напряженно прислушивался. Грифон шел впритык к своему человеку. Лютик не понимал такой озабоченности, пока впереди, как из-под земли, не выросла черная фигура с забавной волнообразной шляпой. Не забавным оказался меч у незнакомца за спиной. И у его дружков, взявших путников в кольцо — тоже. Лютик растерялся и попытался мирным путем выяснить, что им нужно. Деньги? Пусть берут, не проблема, бард еще заработает. Но разбойников не интересовали монеты — им нужен был грифон. Менестрель гневно сжал ремень чехла от лютни. Деньги они могли забрать. Да даже одежду. Даже чертову лютню. Но не Кузнечика. Лютик запутался в пелене яростного помешательства, когда больше неважно ничего, кроме защиты своего «чада». Пришел в себя бард только в стрекочущем лесу, куда его переправил взведенный Кузнечик. Отделались царапинами и испугом. А еще осознанием, что не все люди к ним благосклонны. Лютик как-то успел позабыть, в каком мире они живут и на что способны реальные монстры, для которых у Геральта за спиной шатается стальной меч. Тогда менестрель стал осторожничать и относиться с подозрением ко всем улыбающимся и добродушным людям. Сейчас ситуация была немного обыденная в каком-то смысле. Кузнечик, охочий до домашнего скота, стащил целую корову, из-за которой грузный крестьянин, заставший существо за трапезой, разгневался не на шутку. А ведь еще вчера этот же хороший человек оплатил Лютику обед в таверне. Поэт, проклиная прожорливость взрослых грифонов, улепетывал с Кузнечиком позади от острых вил и слов фермера. Уже на приличном расстоянии от деревни путники перевели дыхание. Грифон, виновато склонив голову, скреб птичьей лапой ботинок барда, прося о прощении. Лютик же, фыркая, отворачивался в другую сторону, продолжая молчаливое разведение костра. — Мы из-за тебя, проглот, вынуждены ночевать под открытым небом, хотя могли бы устроиться в теплом трактире. Тебе же нравится солома в конюшнях, не мог до утра подождать, прежде чем обворовывать здешних крестьян? — назидательным и ворчливым тоном понуривал бард грифона. — Тебя же целый день до отвала подкармливали, зачем же так отвечать на доброту? Кузнечик тихо заскулил и ползком подобрался к Лютику. Положил голову на колени и жалостливо взглянул исподлобья. Поэт еще некоторое время притворялся обиженным и злым, но, в конце концов, сдался, погладив зверя за ухом. — Хорошо, подлиза, прощаю. Но учти, что тащить скот, который не проживает в лесу, нельзя! Ободрившийся Кузнечик ткнулся клювом в подставленную ладонь. Лютик улыбнулся. Все-таки, как ему отучить грифона поглядывать на такую легкую и доступную дичь, он не знал.

2

Очередная деревня не стала исключением в вопросе восхищенных возгласов и взглядов. Кто-то, конечно, обходил странную парочку стороной, а кто-то неодобрительно плевался, говоря шепотом, что бард ничего умнее не придумал, как притащить к ним домой взрослое чудовище. В таверне были иного мнения. Пьяные люди вообще отличались благосклонностью ко всему, реальному и нереальному в том числе. Корчма была большая и просторная, Кузнечику впервые — и то потому, что дверь была не одинарная, а двойная — удалось пробраться внутрь, с тех пор как он стал размером с коня и не смог протиснуться в дверной проем. Посетители улюлюкали и подпевали песням барда, иногда заикаясь. И все как один норовили облапать невообразимое чудо — Кузнечика. Тот же охотно подставлялся под ласки, отчего Лютик весь вечер не мог нормально расслабиться, ожидая подвоха. Окончив выступление, менестрель устало уселся за столик и заказал немного еды. Грифон преданно устроился на полу подле ног своего человека. Народ стал подходить за просьбой получить автограф, а также угостить певца хорошей выпивкой. Такие жесты Лютик любил и даже слишком. В ворохе разношерстных лиц вдруг предстала юная девушка, нервно озирающаяся по сторонам. Пока бард расписывался на очередном бумажном клочке, девушка подсела прямо к нему на лавку, задевая локтем предплечье менестреля. Разморенный хмелем, поэт обратил внимание на гостью с задержкой, обворожительно — по привычке — улыбнувшись. — Доброго вечера, юная ле… — Вам нужно уходить. Лютик тупо моргнул и улыбка слезла с его лица. Дева тем временем, еще раз оглянувшись и поправив русую косу, снова полушепотом заговорила: — Вчера утром здесь объявился ведьмак, взял заказ на накера и ушел. Скоро он должен вернуться за вознаграждением. Лютик шумно выдохнул и бросил встревоженный взгляд на дремлющего Кузнечика, чьи крылья и спина возвышались над столом. — Я боюсь, он убьет вашего грифа… — Вы так уверены, что ведьмак справился с заказом, отчего же? — спрятав тревогу поглубже, будничным тоном поинтересовался менестрель. — Будь это какой-то неизвестный ведьмак, не была бы уверена. — Неужели вы имеете в виду… — Этим ведьмаком был Геральт из Ривии. О его свершениях наслышан весь континент. С ваших уст. Бард оторопело уставился перед собой. Мысли, вдруг всклокоченные, забились о черепную коробку. Залпом прикончив остатки пива, Лютик вскочил на ноги, собирая пожитки. Растормошив Кузнечика, поэт сказал, что они немедленно уходят. Поблагодарив на прощание девушку, бард буквально выскочил на улицу, ожидая пока грифон выйдет за ним. Кузнечик, обеспокоенный мрачным настроением «родителя», бодал его клювом в спину и по-птичьи клокотал. — Потом, малыш, нам нужно… Закончить Лютик не успел. Вдалеке показалась знакомая беловолосая голова. 3 Как разыскиваемый всеми царствами беглец, бард завернул в узкий проулок между чьим-то домом и лавкой кузнеца. Лютик встал так, чтобы открывался отличный обзор на медленно бредущего к таверне ведьмака, но их самих видно не было. Кузнечик переминался с лапы на лапу, подхватывая нервозность от «родителя». Поэт долго вглядывался в приближающийся силуэт Геральта, неосознанно впитывая образ заново. Очнувшись от морока, Лютик обратился серьезным тоном к грифону. — Слушай меня внимательно, малыш, помнишь тот овраг у пролеска, через который мы перебирались днем, на подходе сюда? — бард нервно оглянулся. — Тебе нужно туда прямо сейчас. Ты меня понял? Тебе сейчас же нужно туда, ты должен залечь и сидеть тихо, ясно? Я приду, как только смогу, обещаю. — Кузнечик протестующее заклокотал, но Лютик одним взмахом руки пресек возражения. — Не время для этого. Иди до конца тропы между хижинами и только после ограждения, ты слышишь меня? только тогда взлетай. Не раньше, понял? Грифон в недоумении замотал головой и хвостом. Бард успокаивающе погладил зверя по клюву. — Я приду. Обещаю. Пожалуйста, сделай, как я прошу. Кузнечик еще некоторое время потоптался на месте, но просьбу выполнил. Развернулся и, постоянно оглядываясь, потрусил по дорожке. Лютик внимательно следил за существом, пока то не скрылось за узким поворотом. Немного облегченно выдохнув, поэт выглянул из-за укрытия. Геральт остановился в метрах десяти от входа в таверну, чтобы ответить на расспросы кучки детей, с любопытством окруживших его. Хорошая фора. Лютик, поправив вздернувшуюся рубашку и бирюзовую куртку, крадучись и не сводя глаз с ведьмака, прошмыгнул обратно в корчму. Никто из посетителей не обратил внимания на вернувшегося артиста, больше увлеченные выпивкой и начавшимся соревнованием по армрестлингу, они перекрикивали друг друга и пихались локтями. Такая же реакция у них была на вошедшего ведьмака с копной порубленных накерских лап. Только Лютик, как бы случайно столкнувшись с охотником на входе, поднял на того рассеянный взгляд и неловко улыбнулся. — Эм… здравствуй, Геральт, я как раз уже уходил. Белый Волк, явно не ожидавший подобной встречи и погруженный в свои думы, замер и чуть дернулся от удивления. — Ты не возражаешь, если я…? — Лютик кивнул в сторону загороженного выхода. Ведьмак, как зачарованный, отошел и проводил барда взглядом. Затем, немного спешно кинув харчевнику на стойку когтистые лапы, получил оплату и также быстро выбежал из таверны. Геральт огляделся и нашел поэта удаляющегося в сторону выхода из деревни. Нагнать менестреля не стоило усилий, а вот заговорить было слегка неудобно. Геральт прочистил горло и громко заявил: — Ты странно пахнешь. Лютик, ожидавший, но все же надеявшийся, что ведьмак не последует за ним, остановился и насупился. — То есть, — бард медленно обернулся и, не глядя на охотника, усмехнулся не совсем по-доброму, — по прошествии полугода, с учетом нашего… расставания, первое, что ты мне говоришь, это: «Ты странно пахнешь»? Ведьмак молчал, а Лютик, фыркнув, развернулся и продолжил путь. Белый Волк постоял на месте, спрашивая себя, надо ли это делать и будет ли это правильно. Победила затаенная человечность. Геральт пошел следом за рифмоплетом. — Этот запах принадлежит хищному зверю, — сказал ведьмак, поравнявшись с нахохлившимся бардом. Лютик, игнорируя охотника, ускорился, уже перешагивая пригласительно распахнутые ворота. — Ты провонял им с ног до головы. — Какое тебе дело, как я пахну? — вдруг резко отрезал Лютик, снова остановившись. Геральт нахмурился. Отошли они метров на шесть от деревни. Поэт устало, слишком серьезно для себя, вздохнул. — Я ведь ухожу, подальше от тебя… — бард замялся, — в смысле, ты ведь сам этого хотел. Я просто следую указаниям. Ведьмак ничего не ответил, изучая вдруг изменившегося менестреля. Какой-то повзрослевший — но практически не изменившийся внешне — со слишком мудрым взглядом. Лютик так не смотрит. Он должен гипнотизировать искрами и бурей чувств в туманной фарфорово-голубой радужке, но никак не удручать тяжестью такого взгляда. Щегольскую гладкость лица сменила легкая щетина, а наряды стали выглядеть поскромней. Все еще броские и цепляющие, но уже совсем не те. В движениях появилась инородная тональность, больше присущая старшему поколению, повидавшему на своем веку многое. Певец лишь слегка изменился, но для ведьмака эти перемены были слишком разительны. Пока мутант откладывал в памяти новый облик Лютика, бард, решив не терять времени, снова зашагал прочь, но что-то все-таки его остановило. Развившимся чутьем Лютик понимал, что просто так уйти будет чертовски неправильно. А еще пришедший опыт и эмоции с воспитанием грифона сделали менестреля более твердым и жестким в отношении многих аспектов собственной жизни. Например, он не должен оставлять оскорбленную ведьмаком гордость гнить на задворках души. Как бы дорог Геральт ни был Лютику, он все равно не имел права так отзываться о человеке, который из кожи вон лез, чтобы стать полезным. — Я все-таки скажу, — надрывным тоном произнес Лютик, возвращаясь к ведьмаку, — я чуть не помер, пока спускался с тех гребанных гор! Я провалился в яму и просидел там два дня, прежде смог выбраться! С вывихнутой рукой и... дырой в башке! А все потому, что виноваты все вокруг, но не ты! — Лютик грубо тыкал ведьмаку в грудь, с каждым предложением распаляясь все больше. Когда запал кончился, поэт тяжело дышал, вплотную встав к мутанту. Геральт как обычно молчал. Лютик выдохнул. Гнев ушел. Стало охеренно хорошо. Геральт помялся, прежде чем спросить: — Квиты? — Блять, да. Облегченные смешки вырвались у обоих. Как подростки наорали друг на друга, и рады этому. С одной стороны, Лютик был рад ушедшей взвинченной нервозности от присутствия ведьмака, с другой стороны поэт отчетливо осознавал, что «простил» Геральта только для того, чтобы покончить с прежней жизнью. Верить ведьмаку снова и следовать за ним преданным псом он больше не хочет. У барда теперь другие приоритеты и взгляды на мир, и взбалмошный Белый Волк, не способный решить свои проблемы самостоятельно и прячущийся от них словно мальчишка, не входил в список этих приоритетов. Еще с одной стороны хотелось грубо дернуть за снежный хвостик на голове мутанта и укусить его за гортань. Геральт, повинуясь порыву, хотел мягко похлопать друга (?) по плечу. И Лютик машинально по привычке отпрянул. Дело в том, что Кузнечику, не отходившему от барда никогда, не нравилось, когда его «маму» трогали. Грифон сносил рукопожатия, и моменты, когда менестрель сам выступал инициатором объятий или прочей фривольности, но не более того. Один раз зверь даже клюнул молодого парнишку в плечо, когда тот потянулся к спине Лютика, чтобы обратить на себя внимание. Иными словами, Кузнечика раздражали касания к барду тогда, когда тот о них не знал. И сейчас этот случай не стал исключением. Видимо, ослушавшись «родителя», грифон таился неподалеку, чтобы лично проконтролировать ситуацию. Со свистом и грозным рычанием Кузнечик спикировал с неба, хватая Лютика передними лапами и «отодвигая» подальше от опешившего ведьмака. Грифон встал между мужчинами, ощетинившись и расправив крылья, отгораживая барда. Зверь шипел на охотника, сверкая сузившимися облепиховыми глазами. Геральт скинул оцепенение и обнажил серебряный меч, попутно пытаясь разглядеть за спиной существа Лютика. Грифон, увидев оружие, приготовился атаковать. Бард, с опозданием поняв, в чем дело, бросил лютню на землю и, запинаясь о растительность, выбежал перед Кузнечиком, закрывая зверя собственной спиной. Выставив одну руку против ведьмака, а другую положив на желточный и вибрирующий клюв, быстро затараторил: — Тише, малыш, Геральт, конечно, идиот, но он хороший идиот! — Лютик, отойди от него! — низким басом рыкнул ведьмак, покрепче перехватывая меч. — Нет, — Лютик зажал грифонью голову подмышкой, — Геральт, это Кузнечик, и он моя семья, — Белый Волк пораженно замер. Меч в руках охотника дрогнул. — Лучший друг, ребенок… Что-то вроде этого. И ты не тронешь его. Только если через мой труп. Геральт выдохнул, опустив напряженные плечи. Вот откуда тот запах, надо же. Через бардовский труп, как же. Не больше чем месяц тому назад, ведьмак отпустил одного допплера, только потому, что тот принял облик знакомого менестреля. Мутант долго уверял себя, что не стал гнаться на нечистью лишь потому, что дал себе обещание не трогать разумных существ, но нутро ехидно твердило — как и сам допплер — что Геральт просто физически не способен причинить Лютику вред. Морально — это, пожалуйста, это он, блять, смог, но вот физически… Да как будто и в другом случае ведьмак не грыз себя ночами, ворочаясь с боку на бок и изредка думая, в какое дерьмо мог вляпаться поэт сегодня? И рядом нет сильного ведьмака, способного вытащить барда из любой неприятности за шкирку. Как оказалось сейчас, Лютик вполне сам способен о себе хорошо позаботиться и даже больше того. Грифона, вон, приручил. Может, Геральт действительно слишком поверхностно о нем думал все это время? Охотник не пытался заглянуть глубже, не старался понять, не хотел вникать. Считал, что менестрель простой, как ложка, и нет нужды рыскать, ведь рифмоплет сам все выложит на блюде. Очень интересно было бы раньше узнать, что Лютик способен чудовищ дрессировать. Но все же, с вбитыми в голову правилами и книгами, Геральта этот союз… удручал. Грифон и человек не могут поладить и прикрывать друг другу спины. Не могут заботиться друг о друге. Не могут любить друг друга. Только если… Если один «везучий» бард не сумел отыскать грифонье гнездо и не нашел там одно невылупившееся яйцо. Первое увиденное живое существо воспринимается детенышем как «Мама. Безопасно». В противном случае, если бы Лютик наткнулся на гнездо с подрастающими грифонами, он бы ни одного из них не убедил с собой идти. Они же не дураки. А о взрослых особях и речи не идет. Сожрали бы барда, и конец. Нужно убедить Лютика, что он не может так просто оставить себе сверхъестественное существо, как домашнюю зверушку. А еще надо быть уверенным, что, так называемый «Кузнечик» не является проблемой для людей вокруг поэта. — Геральт, дай нам уйти. Ведьмак нахмурился и весь подобрался. — О чем ты говоришь? — Лютик внутренне сжался, прижимаясь к, до сих пор порыкивающему, грифону. — Мы выдвигаемся на рассвете. А сейчас я хочу выпить. Много. Лютик ошарашено выдохнул. Кузнечик позади него фыркнул, но огрызаться в сторону ведьмака не прекратил. Как и Геральт не перестал злобно зыркать в сторону грифона. Кажется, наступают сложные дни.