Формула счастья

1

По округе шастал северный ветер, разрывающий осеннюю меланхолию. Несмотря на приближающиеся холода, погода радовала теплом и относительным спокойствием. Можно еще долго топтать земли, не боясь продрогнуть или отморозить пятки. И главное, пока можно не думать, что делать с огромным грифоном в зимнее время. Лютик просто переживал, как именно подействует снег на молодой организм и сознание Кузнечика. Вдруг эти существа зимуют где-то в определенном месте, как птицы? Бард неторопливо шел по извилистой дороге, то и дело поглядывая на ворчливое фырканье грифона и ведьмака в стороны друг друга. Эти двое никак не желали угомониться и прийти к какому-то согласию. Кузнечик, во время привалов, целенаправленно ложился так, чтобы отделить Лютика от компании Геральта. Грифон также частенько, будто «не нарочно», шлепал хвостом охотника по ногам или задевал того крыльями по лицу. Белый Волк в отместку дергал зверю перья. И смотрел всегда так, что любое нормальное существо уже бы давно убежало, трясясь поджилками. Лютик наблюдал за очередной перепалкой, в которой Кузнечик пытался стащить с ведьмака сапог, а тот щелкал его в отместку по клюву, и спрашивал небо, когда они закончат эти ребячества. Одновременно барду хотелось, чтобы Геральт и грифон поладили, но в то же время поэт хорошо понимал намерения своего подопечного. Присутствие ведьмака оставалось нежелательным для обоих путешественников. Почему мутант пошел с ними, менестрель не понимал. Геральт вообще часто делал вещи наперекор самому себе. То Белый Волк хочет очистить свое имя и поступать лишь во благо человечества, то шлет единственного друга нахер и огрызается со всеми по-дикому. Как зверь. Но даже в сравнении с тем же Кузнечиком, ведьмак одичалее, чем грифон. Однажды, во время остановки в захолустном речном поселении, охотник на нечисть объявил барду, что собирается на охоту, поэтому пару дней его не будет. Лютик тогда косо посмотрел на беловолосого и поинтересовался, на кой-черт он говорит очевидные вещи? Ответ ведьмака натянул в душе поэта болезненную нить. — Чтобы не думали уйти без меня. Что он имел в виду? Ему одиноко и он только теперь решил об этом говорить прямо? Или что он не доверяет Кузнечику и намерен следить за зверем до конца своих дней? Или что он чувствует вину перед бардом и пытается хоть как-то все исправить? Или он решил, что Лютик все такой же несостоятельный и пропадет один? Или что, мать его? Лютику не хотелось допытываться или гадать, ему надоело лезть в дебри, которые вместо того, чтобы становиться реже, лишь сильнее сгущались. Чего хочет ведьмак? Раньше барду казалось, что ответ на этот вопрос проще любого физического закона, изученного в университете. Сейчас иначе, сейчас менестрель желает беспокоиться только о том, кто так же искренне беспокоится за него самого. Геральт беспокоится? Вероятно. Но это волнение другое. Мужчина просто уверен, что Лютик не способен жить по-человечески, и потому обязательно, рано или поздно, погибнет по собственной глупости. Значит, мутанту не все равно? Хоть в какой-то космической и непонятной степени? Лютик что-то для него значит? Или подобная ведьмачья тревога распространяется на всех людей? Поэт тогда поддался раздражению и решил ослушаться просьбы Геральта, и через пару часов после ухода ведьмака, Лютик собрал вещи и пошел искать Кузнечика в конюшнях. Грифон обрадовался одиночному появлению «родителя» и даже подкинул идею того, как лучше всего оторваться от охотника. Лютик хмыкнул. По воздуху Геральт их точно выследить не сможет. Но все же он как-то смог. Лютик матерился про себя, наткнувшись на негодующий взгляд ведьмака, севшего напротив него в корчме. В этой деревне они были неделю назад, Кузнечик нашел идеальным шанс скрыться от охотника позади, но Белый Волк каким-то чудом решил искать их в обратном направлении от того маршрута, которого путники придерживались. Негласно. — Какого черта? Я же просил меня дождаться, — практически прошипел мутант, не сводя пристального взгляда с утомившегося барда. О том, что это была явная попытка бегства, Геральт и словом не обмолвился. — Ну, мы… — Лютик медленно выдохнул, — слушай, я просто не понимаю, почему… Ты боишься, что Кузнечик слетит с катушек и бросится людям головы отрывать? Так ты не переживай, в отличие от некоторых он хорошо себя контролирует. Оба собеседника откинулись немного назад и сложили руки на груди, прожигая друг друга взглядами. — Мне казалось, ты согласился, что мы квиты. — Да чтоб его…! Я сказал это, чтобы тебе стало легче, и мы разошлись своими дорогами, — Лютик закатил глаза. — Жизнью клянусь, если бы Кузнечик не вмешался, ты бы спокойно пошел себе дальше! Геральт не отвечал, только вглядывался в менестреля, надеясь что-то прочесть в прежде открытом и ясном выражении лица поэта. Ведьмак побеждено вздохнул и поднялся с места. Обогнув стол, беловолосый посмотрел на барда сверху вниз. — Тогда ты проиграл жизнь. Лютик, не найдясь с колким ответом, застыл с полуоткрытым ртом. Рано утром на выходе из таверны барда ждал ведьмак на Плотве, и недовольный Кузнечик, силком выведенный Геральтом из конюшни. С того момента Лютик успокоился в своих порывах отвязаться от Белого Волка, потому что стало очевидно, что у него ничего не выйдет.

2

Был вечер. Листва шумела, звезды стойко мерцали, а луна, большая и жирная, кидала взоры на лесной уголок, где бард, ведьмак и грифон устроили ночлежку. Геральт подкидывал поленья в костер, заходящийся в неровном огненном ритме, а Лютик играл тихую успокаивающую мелодию, облокотившись о шерстяной бок Кузнечика. Мифический зверь, положив голову на сложенные лапы, не моргая, смотрел на кострище. Искры и всполохи отражались в его облепиховых глазах тонкими змейками. Качнет колыбель тихо Дрема-ночница, Коснется лба нежной рукой. Уставшее Солнце все ниже садится, Скрываясь за Росью-рекой. И Месяц уж по небу ходит высоко, Он млад нынче и златовлас. А зори его холодны и далеки, Но чем-то похожи на нас. Ведьмак, уперев локти в колени, перевел взгляд на менестреля. Это новая песня была ему незнакома. Пропитанная томной усталостью, она действовала как лучшее в мире снотворное. Ой, лели, усни. А я буду тихонько Тебе напевать о ветрах. О лютых морозах, о зимах студеных, Что спят в человечьих сердцах. Там хитрые змеи, там вещие птицы, Там люди без песен и глаз. Они под полой прячут души и лица, Но чем-то похожи на нас. Отчего-то стало тоскливо, да так, что сердце себе вырывай. Отчасти поэтому Геральт не любил, когда бард пел. Слишком сильно этот голос давил на разум и проникал в нутро. Чувствуешь себя будто обнаженным. А знаешь, мой лада, есть люд за горами Без слез, без богов, без любви. У них неживая земля под ногами, А руки и думы в крови. У варваров мечи и речи булатны, Ты с ними сразишься не раз. Они так жестоки и так непонятны, Но чем-то похожи на нас. Кузнечик давно прикрыл глаза, обвивая длинным хвостом лапы. Лютик откинулся головой грифону на спину. А пуще всего ты узнаешь, мой сокол, О жизни великих людей. О воле-невольной, о доле нелегкой, Об удали славных мужей. Там дивные дивы да щедрые нивы Любовь и красу берегли, Чтоб снова рождались благи и счастливы Все дети нашей* земли! Геральт наблюдал за этим маленьким ритуалом, который случался на его глазах нечасто, и думал, что он здесь и впрямь третий лишний. Эти двое, человек и зверь, удивительным образом сошлись и превратились в две половинки чего-то целого, нерушимого. Хоть это и было дико в понимании ведьмака, а все равно, реально. Лютик совершил чудо, всегда совершал, только обычно Белый Волк привык не обращать на это внимание. Еще проникнется чувствами, которые схоронены глубоко и надежно, и все, считай, пропал. — В первые недели жизни Кузнечик плохо спал. Чуткий у него сон, просыпался от любого щелчка. А когда я ему пою, он всегда спит крепко и до самого утра, — сказал тихо Лютик, любовно погладив мерно вздымающийся бок животного. Геральт дернулся. Раньше бард так пел только ему. Мутант тряхнул головой, понимая, что все-таки давным-давно допустил оплошность. На пустом месте червь ревности не появляется. Лютик сам устроился удобнее, укрываемый большим и плотным крылом грифона, парень прикрыл глаза. Ведьмак вспомнил, что еще ни разу менестрель не пожелал ему доброй ночи с момента их возобновленного совместного путешествия. — Кхм… спокойной ночи, — произнес Геральт, замирая. Ожидая. — Доброй, Геральт. Ответ последовал не сразу, в жгучей, словно перец, задержке, но все же последовал. Может, еще не все потеряно?

3

Днем Лютик изъявил желание искупать Плотву в водоеме, на который они наткнулись недавно. Геральт оглядел свою верную лошадь и согласился. Сам он редко вспоминал о необходимости поддерживать чистоту своего скакуна. Кобыла накормлена и напоена — и ладно. Бард же, с давних пор приобщившийся больше к животному миру, смотреть на это «издевательство» больше не мог. Поэт оставил ведьмака и грифона наедине. Ошибка или верное решение? Узнает брюнет это только по возвращению. Геральт, не зная, чем себя занять, сел перебирать эликсиры и масла, помечая в голове, что нужно добавить к списку ингредиентов. Кузнечик же, привлеченный разноцветными склянками и пузырьками, осторожно подобрался ближе и склонился в любопытстве. Мутант напрягся. Как обычно ожидал подвоха. Грифон почувствовал исходившую от охотника настороженность и недовольно заклокотал. Ведьмак покосился на зверя. Так дальше и впрямь продолжаться не могло. — Ты мне не нравишься, — сказал Геральт, не глядя на грифона, — я тебе тоже, но ради Лютика, думаю, нам стоит притвориться, что все в порядке. Согласен? Кузнечик выпрямился и сел на землю. Яркие грифоньи глаза сверкнули совсем осознано, с пониманием и таким обыкновенным человеческим раздумыванием. Потом существо, блять, кивнуло. Геральт почти не поверил увиденному. Выходит, Кузнечик действительно понимает все, что никак не укладывалось в знании ведьмака о нечисти. Конечно, ему не раз встречались разумные существа, к примеру, тот же допплер, так умно воспользовавшийся образом Лютика, чтобы уйти от охотника, но чтобы сознанием обладал грифон? Да как такое… Кузнечик вновь ощутил негативные вибрации в свою сторону, и решил, раз здесь нет барда, то можно ничего не изображать. Грифон, продолжая утробно и тихо клокотать, клюнул ведьмака в ухо. Довольно ощутимо. Геральт шикнул и резко поднялся на ноги. Зверь и мутант терроризировали друг друга золотыми молниями из глаз, почти рыча. — Сам напросился, — сквозь зубы процедил Геральт, разминая кисти рук. Кузнечик прищурился и немного припал к земле, мелко перебирая птичьими когтями. Когда два оппонента почти схлестнулись в рукопашном бою, их остановил громкий голос: — Что вы делаете? Геральт, схвативший пару перьев на шее зверя, и Кузнечик, раскрывший клюв в намерении вцепиться мужчине в плечо, замерли и синхронно повернули головы в сторону вернувшегося менестреля и чистой Плотвы. Лютик вел кобылу под уздцы, наглаживая влажную гриву. Оба зачинщика драки отскочили друг от друга, притворившись невинными детьми. — Мы играли, — сказал ведьмак, да так убедительно, что грифон не стал саркастично фыркать в ответ. Только привычным жестом хлопнул крылом Геральта по спине. Мутант покачнулся немного и еле как замаскировал раздражение натянутой улыбкой. — Ла-адно… — протянул Лютик, относясь к произошедшему скептично. Бард на пару секунд отвернулся, чтобы отпустить лошадь, и в это мгновение ведьмак мстительно и быстро выдернул с груди грифона небольшое мягкое воробьиного цвета перо. Кузнечик обиженно рыкнул. Лютик резко повернулся, но снова наткнулся на преувеличенно беспечные лица своих спутников, расходящихся в разные стороны. Как-то все это странно.

4

Может они и договорились играть прилежных и хороших «товарищей», Геральт все еще задавался вопросом, почему грифон реагирует на него оскалом. И рычанием. Первая встреча у них вышла не очень, но ведьмак ведь дал понять, что убивать Кузнечика не собирается. Да и за последние месяцы путешествия мутант значительно свыкся с пребыванием существа в их компании, так что больше не испытывал напряжения и не ждал, что ночью ему грудную клетку когтями вскроют. Лютик показал себя образцовым «родителем», и воспитал он свое «чадо» замечательно. Совершенно понятным становилось стремление грифона защитить своего… Точно. Геральт, сидящий на Плотве, вдруг приободрился. Вот же оно! Все настолько очевидно и ясно, что ведьмак как обычно пропустил все мимо глаз и сердца. Охотник мельком оглянулся на идущих позади барда и грифона. Хвост существа на своем месте — обвился вокруг талии человека, да столь крепко, что щипцами не отодрать. Кузнечик всегда настороже и при первом сигнале опасности готов унести поэта куда подальше. Поэтому зверь всегда точно так же, как его хвост сейчас, скручивается калачиком вокруг менестреля по ночам и не дает Геральту подойти к Лютику слишком близко. И шипит на него. Геральт причинил «маме» Кузнечика боль когда-то давно, и если словесно конфликт этот был улажен, то на деле ничего подобного. Почти смешно, они где-то два месяца вместе ходят, а стеклянная стена отчуждения между охотником и бардом даже не треснула. Ведьмака буквально тыкнули носом в свои ошибки, говоря громко: «Хочешь стать лучше и измениться, начни с него, придурок!» Каков Лютик? Чувствителен, мечтателен, любознателен, отчасти трусоват, но ради дорогих существ готов в самое пекло броситься, талантлив, светел, как северная звезда. Он поддерживал Геральта, и когда-то даже в своей помощи зашел очень далеко. Открылся и доверился. И, что немаловажно, Лютик не делает чего-то, если не хочет. А хочет он обычно страстно и всеми фибрами души. Бард не может — не умеет — иначе. Если отдаваться чему-то, делу, дружбе(?) мечте, чувствам, то только полностью, окунаясь в омут с головой. Резко дернув за поводья, Геральт развернул кобылу и встал напротив Лютика. Бард ойкнул и спешно затормозил, поднимая обрывчатые клочки пыли в воздух. Кузнечик прижал острые уши к голове, но промолчал. — Извини меня, — говорит ведьмак, сжимая поводья. — А? За что? — Лютик недоуменно вскинул брови, а затем продолжил, решив, что они все о том же, — Мы же, вроде как, все прояснили… — Я о другом, — Геральт чуть поддался вперед, возвышаясь на лошади над бардом, как настоящая скала, — мне следовало понять раньше, что ты не стал бы со мной… если бы ничего не чувствовал. Лютик зарделся и потерял дар речи. Ему стало не по себе от резкой смены настроения спутника. То легкая отстраненность, то внезапная откровенность посреди бела дня. Что за чертовщина? Теплая колика против воли напала на щеки и шею. — Со словами мы разобрались, но я не попросил прощения за твои чувства, а это… важно, — твердо сказал Геральт, опуская идиотское «это важно для таких поэтов, как ты», потому что это все брехня. Любому человеку важно. Даже ведьмаку. Иногда. — Геральт, твоя сентиментальность меня пугает, — отшутился бард, улыбаясь широко и очаровательно, как тогда. — Спасибо. Лютик, как-то повеселев, достал лютню и загорланил на всю округу, распугивая живность в степи. Бард ушел вперед, не дожидаясь спутников. Плотва вновь развернулась, начиная неспешный шаг. Геральт чувствовал небывалую легкость. Даже закатить глаза на пение менестреля получилось как-то слишком по-доброму. Рядом с лошадью шел грифон, впервые не шикнув грозно на ведьмака, когда тот качал головой в ответ на выходки Лютика. Геральт повернулся к зверю. Кузнечик посмотрел в ответ. Мягко боднув бедро мутанта головой, грифон совсем нежно что-то пробурчал и прибавил ходу, догоняя «родителя». Тропа налаживания отношений начала потихоньку выстраиваться, прямо поверх разбитой стеклянной стены.