Формула счастья

1

Геральт был послушным. Ему нравилось наблюдать и чувствовать все, что партнер старался до него донести. Ведьмак не напирал, не применял силу, не пытался сказать невербально: «я здесь главный, и я делаю все, что захочу». Он подчинялся, показывая, что доверяет и принимает все, что бы не сделал Лютик. А бард активно старался оправдать это доверие. Лютик повалил тяжелого мутанта на кровать так, словно тот невесомый тополиный пух. Взобравшись сверху, менестрель ястребиным глазом осмотрел любовника и таинственно усмехнулся. Улыбки артиста всегда отличались друг от друга, только вот Геральт никак не мог сообразить, как именно его спутник делает это. Как он может быть таким разноликим? Может, издержки профессии? И видели ли предыдущие пассии поэта нечто подобное? Хотелось бы верить, что нет. Лютик примкнул вплотную к телу ведьмака, остановившись губами на напряженной шее. Артерии и вены Белого Волка пульсировали, потакая возбуждению, нарастающему от уверенных и цепких ласк барда. Брюнет поглаживал оголенный торс, рельефный и шершавый от шрамов, переходя на каменные бедра. Геральт запрокинул голову и прикрыл глаза, полностью отдаваясь ощущениям. Лютик не переставал улыбаться, оставляя бордовые отметины на бледных ключицах и груди, дразняще медленно спускаясь ниже. Теплые губы опалили чувствительную кожу на животе, отчего ведьмак судорожно выдохнул и сильнее уперся затылком в жесткое подобие матраса. Бард согнулся в спине, чтобы дойти до самого главного в «обезоруженном» теле мутанта. Геральт чуть прогнулся в пояснице. Лютик огладил языком полувставший член ведьмака, посылая мириады искр удовольствия в разомлевший мозг охотника. Геральт никогда не интересовался, научился ли бард где-то так хорошо сосать, или он делал это интуитивно, но каждый раз, когда жаркий рот обволакивал твердую головку — ему корежило разум. Сознание рассыпалось, как сухой песок, отказываясь принимать какие-либо решения и повинуясь древнему инстинкту наслаждения. Ведьмак даже не старался сдерживаться, полушепотом постанывая и нашаривая руку барда возле собственного бедра. Лютик также отлично чувствовал, когда нужно довести до точки, чтобы не дать раньше времени ведьмаку испытать оргазм, но буквально заставить его хрипло выругаться, когда влажный рот выпускал из «замкА» эрегированный член. Поэт менял положение, пребывая до сих пор сверху, насаживаясь на член полностью, резко, не дав Геральту перевести дыхание. Что удивительно, так это то, что Лютик никогда не тратил времени на подготовку для себя. То ли он занимался этим перед сексом, то ли любил острые ощущения — хотя это сомнительно — то ли делал это во время отсасывания — каждое из этих предположений сносило крышу Белому Волку дополнительно. Геральт, более не сдерживая себя, стальной хваткой впивался в бедренные кости менестреля, грозясь расщепить их в крошку. Они всегда смотрели друг на друга. Это был какое-то негласное согласие — удерживать внимание партнера, но для какой цели — не ясно. Лютик в такие моменты меньше всего походил на взбалмошного и легковерного повесу. Он был кем-то иным, тем, кого Геральт так и не смог узнать. До кого не смог добраться. Перед тем как кончить, Лютик всегда — всегда — наклонялся к лицу ведьмака и впивался колючим, звериным поцелуем в губы. Безобидному барду из раза в раз удавалось прокусить кожицу до крови. После ощущения собственной уязвимости перед простым человеком, Геральт хотел добавки, которую непременно получал. Ему нужно было только сменить позицию, чтобы было удобнее… — Геральт? Ведьмак вынырнул из сна быстро, хоть и нехотя. Первая мысль — опасность, не подтвердилась после беглого осмотра ночлежки под открытым небом, тогда ведьмак, непонимающе посмотрев на взволнованного спутника, прищурился, не желая гнать окончательно остатки приятного и интригующего сна. Лютик почти навис над сонным охотником, вызывая у Геральта невольные ассоциации со сновидением. — Что? — Ты тяжело дышал, мне показалось, это кошмар, — сказал Лютик, возвращаясь на свое место — под боком у сопящего грифона. Ведьмак шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как непрошенный полуночный стояк оттягивает кожаные штанины. Геральт повернулся на другой бок — с глаз долой от пытливого барда — и пробурчал: — Нет, не кошмар. Поэт не стал выяснять дальше, подумав, что если бы Геральт захотел рассказать — рассказал бы. Или нет. Это же Геральт. Лютик бы в любом случае не узнал подробностей. А у Кузнечика такая теплая и мягкая шерстка, что поддерживать трезвость сознания — просто преступление.

2

Шальная луна подмигивала веселящимся с небес. Теплое эхо ветра, наконец, сменилось осенней прохладой, предупреждая о скорой смене погоды. Заглохли полевые жучки и лягушки, готовясь к зимовке. Но здесь, в лагере, разбитом на покрытом инеем поле, было до неприличия жарко. Виновна ли льющаяся из бочонков выпивка, или кострища, размером с хороший королевский пруд — не важно, главное, что ведьмак с кобылой и бард с грифоном нашли здесь временное пристанище. Обыкновенно кочевники народ не слишком дружелюбный, предпочитающий избегать чужаков, но эти ребята просто слепили радушием из всех щелей. Пораженные ручным грифоном, они пригласили странную компанию к себе, отметить какой-то им одним понятный и нужный праздник. Отказываться от возможности подзаработать и поесть на халяву — глупо, поэтому ни Геральт, ни Лютик не запнулись ни на секунду, принимая приглашение. Плотва нашла себе друзей из тамошних коней, и чувствовала себя донельзя довольной. Кузнечик же занимался увеселением детей, катая их на спине гурьбой. Лютик, нашедший себе внимательную и охмелевшую публику, исполнял свои лучшие песни и стихи, краем глаза поглядывая за грифоном. «Какая преданность», — фыркал Геральт, давя в себе ощущение, что ему вот тоже не хватает мимолетного внимания со стороны менестреля, которым тот одаривал друга раньше, просто желая знать, что все порядке и никакой драки — где ведьмака брали на слабо — не предвидится. Геральт возвращался к пиву, поражаясь его крепостью — все-таки лучший алкоголь — это алкоголь, сваренный вручную — и к пустой людской болтовне, просто чтобы развеяться. В этот момент Лютик, продолжая разливаться соловьем, оглядывал весь лагерь, задержавшись на ведьмаке всего на пару секунд. Пьяного дебоша не наблюдается. Хорошо. Бард отвернулся в противоположную сторону, не замечая, что Геральт снова кидает на него косой взгляд. Замечал эти переглядки Кузнечик, облепленный детьми. Грифон, фыркая и легко поднимаясь на лапы, манерно поклонился перед «маленькими людьми», как бы прося прощения за свой уход. Лютик долго трудился над воспитанием своего подопечного. Геральт как раз затевал спор с одним из мужиков, зачем-то пытаясь доказать несведущему человеку, что соль не поможет отпугнуть призраков, как вдруг почувствовал легкое касание к своему плечу. Ведьмак недовольно обернулся, находя позади себя сидящего на земле Кузнечика. — Что? — серьезно поинтересовался Белый Волк, давно примирившись с мыслью, что Лютику непостижимым образом удалось обучить грифона понимать человеческую речь. Кузнечик мурлыкнул и начертил острым когтем на земле полукруг. Кривой немного, но весьма недурной для зверя, который не должен уметь рисовать вообще хоть что-то. Геральт тупо посмотрел на пузатую линию, не понимая, чего животное от него хочет. Кузнечик мурлыкнул еще раз, кивком указывая на танцующего с лютней в руках Лютика. Мужчина долго пялился на грациозно отплясывающего барда, пока тот не повернулся полубоком и Геральт не увидел на щетинистом лице широкою и красивую улыбку. Белый Волк вновь вернулся к спокойному грифону и его «рисунку». — Хочешь, чтобы я улыбнулся? — не веря в сказанное, произнес Геральт, отставляя кружку с выпивкой на обтесанное бревно, которое кочевники использовали вместо скамеек и стульев. Кузнечик к его удивлению кивнул. Ведьмак сидел, хмуро глядя на зверя, будто борясь с самим собой. Через какое-то время седой вымученно выдохнул. Немного вздернув подбородок, мутант обличил белоснежные зубы-клыки в оскале, вызвав у напротив сидящего грифона настоящую панику. Кузнечик глухо шлепнул хвостом по земле, отрицательно заклокотав. — Что? Что тебе не нравится? — недовольно пробурчал Геральт, чувствуя себя странно. Будто ему снова десять и Весемир отчитывает его за потерянную лошадь. Тогда кобылы Геральта еще не назывались Плотвичками. Кузнечик выразительно фыркнул и снова ткнул клювом воздух в направлении смеющегося Лютика. «Вот как должна выглядеть улыбка, идиот», — как бы говорил грифон, ожидая от «своего ученика» понимания. Геральт стал мрачным, принимая вызов от зверя. Ведьмак буквально впился глазами в ясное и немного уставшее лицо барда, выискивая правильное напряжение мышц для беспричинной улыбки. Геральт мог ухмыльнуться, мог засмеяться, мог и просто улыбаться, но всегда для этого нужен был веский повод, и чтобы вот так просто с ничего изогнуть губы в… А Лютик действительно неплохо танцует. Почему-то Геральт заметил это лишь сейчас. Бушующее, но подчиненное умелым человеческим рукам, пламя костра затемняло фигуру менестреля, добавляя в его пестрый и франтовской наряд оттенок таинственности. Туманности. Точно поэт — только отлично вылепленный образ чьей-то бурной фантазии, вдруг оживший и пустившийся в пляс. Он умудрялся зацепить каждого, кто находился в радиусе пяти метров, его голос соблазнял уморившихся от грубой и неотесанной речи кочевников, его холодные аквамариновые глаза игриво подмигивали, его пальцы за пару малых секунд оббегали весь гриф лютни — туда и обратно, а тело его так правильно и гармонично двигалось в такт собственной музыке, что… Что Геральт ощутил прилив приятной теплоты. Он так давно не видел этого. Ведьмак, наткнувшись на взор поэта, не сдержал себя и скромно улыбнулся. При взгляде на Лютика отпадает любая надобность в поводе для проявления эмоций. Бард сам ходячий повод. Брюнет переполнен чувствами, которых не хватает порою Геральту. И тогда менестрель любезно — хочет того Белый Волк или нет — делится всем, чем только может. Лютик так влияет на всех, но удивительно, что мутант не стал исключением. Ведьмак отвернулся, испытав волнительное давление в груди. Исподлобья он взглянул на Кузнечика. Тот, будто бы даже довольно, прищурился, выпячивая грудь и звонко мурлыча. Что ж, этот черт шерстяной хотя бы больше не шипит на него.

3

Наутро, когда тлели последние клюквенные угли, Геральт проснулся раньше всех. Ведьмак лениво потянулся и зевнул, чувствуя томительную негу после хорошей выпивки и крепкого сна. Редко когда удавалось так хорошо поспать в окружении множества людей, ведь обычно мутанта гнали взашей, а здесь — никто и гримасы брезгливой не состроил. Мужчина огляделся в поисках своей компании, но никого не нашел. Весьма трудно проглядеть грифона, размером с повозку. Лютик всегда ложился спать исключительно под боком Кузнечика, и если нигде не видно второго, то и первого, соответственно, нет. Геральт потихоньку начал вариться в раздраженной мысли, что эти двое вновь решили улизнуть от прилипчивого — какая ирония — ведьмака, но разом в голове прояснилось, когда Белый Волк заметил движение в небе. Растущая темная точка начала приобретать конкретные очертания крылатого существа, стремительно пикирующего. Ведьмак сам не понял, что до этого был напряжен как шнурок в корсете полной дамы. Кузнечик плавно приземлился, нагоняя порывы ветра на отдыхающих поблизости людей. Лютик, встрепанный и дрожащий, шутливо упрекал зверя в том, что тому не обязательно больше красоваться перед «родителем» и летать на полной скорости. У барда чуть сердце не отказало, когда земля резко начала приближаться. — Геральт, доброе утро, как спалось? А мы вот прогулялись немного, — протараторил поэт, обхватывая себя руками. Разница температур между небом и землей значительная, и Лютик чуть зубы себе не стер, унимая рефлекторную дрожь. Геральт внимательно посмотрел на шатающегося барда и впервые сам с укором перевел чуть негодующий взгляд на Кузнечика. Грифон сконфуженно вжал голову в плечи и виновато уставился на собственные лапы. Ведьмак молча стянул с плеч массивный плащ и дал его Лютику, слегка недоумевающему от действий друга. Белый Волк же, не видя смысла говорить очевидное, снова сладко зевнул и направился к бочкам с водой, желая смыть крупицы сна с глаз и недавний глупый приступ тревоги. Это что же, теперь всегда так будет? Геральт, оказывается, настолько сильно жаждет чьего-то общества, что будет трястись, как битый котенок, когда вновь останется один? Или дело лишь в Лютике? Ведьмак замер над прозрачным отражением. Вцепившись руками в древесные бортики, Геральт не узнавал самого себя. Довольный, выспавшийся, расслабленный, спокойный. И ему это нравится. А почему нет? Геральт оборачивается на шумящих спутников, видно намеривающихся перебудить весь лагерь, и весело фыркает. Такая жизнь была ему вполне по душе. Единственное, с чем пора было разобраться, так это возомнившее о себе невесть что подсознание, каждую ночь посылающее ведьмаку жаркие и возбуждающие картинки, где Лютик играет главную роль. Ну, теперь у него есть советчик, так ведь? Пусть не говорящий по человечески, пусть имеющий задницу льва и башку орла, но зато понимающий и знающий Лютика как никто иной — грифон. Геральт не додумался в свое время, но пора пришла наверстывать упущенное. Потому что, если тебе хорошо с кем-то, почему бы и да?

4

С кочевниками они разошлись лишь через пару дней. Вышел замечательный и освежающий душу отдых. Жаль, что нечто приятное заканчивается, такова цепь жизни. Одно уходит, другое приходит. Над «приходящим» Геральт думал, не жалея сил. Он намеревался изменить полустоячий ход отношений с бардом, который шествовал впереди, по обыкновению бормоча под нос рифмы невпопад и поигрывая на лютне. Ведьмак вел Плотву под уздцы, пытаясь придумать хоть что-то, что поможет ему окончательно наладить связь со спутником. Кузнечик, казалось, только и ждавший соответствующего настроения охотника, боднул того головой в плечо, привлекая внимание. Геральт обернулся. Грифон открыл клюв и указал на Лютика. — Поговорить, предлагаешь? Кузнечик стрекочуще мурлыкнул. Геральт глубоко вдохнул, отчего-то волнуясь. Прибавив шагу, мужчина поравнялся с ничего не замечающим поэтом и громко прочистил горло. — Господи..! — Лютик шугнулся, вылезая из грез. — Что случилось? На нас нападают? — Нет, — сказал Геральт, не глядя на барда. — Тогда что? — Просто… — ведьмак запнулся, подыскивая слова. — О чем сочиняешь? Лютик удивленно вытянулся, перебирая в голове вопросы, а не болеют ли ведьмаки и если да, то не смертельная ли это болезнь? На памяти менестреля Белый Волк впервые захотел завести обыденный разговор, тем более разговор о работе Лютика. — Ну… пока не о чем, но хотелось бы о свободной жизни в дороге. О ее невзгодах и радостях, о возможности иметь дом везде, а не в одном конкретном месте, — распалился Лютик, смотря перед собой, — меня воодушевили наши хорошие друзья кочевники. Только подумай, они всю жизнь переходят с места на место, видят мир и находят природу более благодушной, чем каменные стены городов… — Разве мы делаем не то же самое? — хмыкнул Геральт. — Возможно, но разница все равно есть. — Какая же? — Мы одиноки, Геральт, а они огромная семья. Ведьмак умолк, думая, что доля правды в этих словах есть. Но все же… Лютик считает себя одиноким, имея рядом с собой если не мутанта-охотника, то грифона, которого вырастил и воспитал сам? Конечно, Кузнечик не человек, но он явно компания получше любого говорящего и двуногого. И если дело лишь в количестве, то поэт сильно заблуждается. — Порой одна кружка пива лучше, чем десять. Из-за последнего тебя может начать тошнить, — изрек ведьмак, вгоняя менестреля в ступор. Да что же такое твориться с молчаливым и отрешенным Геральтом? Он будто пытается… Стать ближе? Иначе к чему эти философские фразочки и косые взгляды, присыпленные горсточкой редкой заботы? Лютик закусил нижнюю губу, мечась в сомнениях, нужно ли отвечать положительно на попытку Белого Волка сблизиться. В прошлый раз все кончилось не слишком хорошо, да вообще ни разу ни хорошо, но есть ли шанс, что Геральт действительно пытается сгладить углы и все наладить? Здесь есть лишь две дороги. Одна — что ведьмак осознал положение дел и правда старается стать лучше, и другая — что они опять придут к тому, что случилось в горах. Люди совершают ошибки, даже ведьмаки совершают ошибки, но как понять, что второй шанс не будет пустой тратой времени, чувств и сил? Наверное, никак, и нужно знать человека очень хорошо, чтобы позволить первой дороге сбыться. Геральт, он… ну… он хочет быть лучше. Не самый лучший собеседник, не слишком внимательный к человеческой натуре — до чувственного барда ему точно не дотянуться — но добрый, чего уж ходить вокруг да около. Просто мутант не вырос в подходящей человеку среде, поэтому у него и бывают некоторые… проблемы. С людьми. Речь не о предвзятом отношении к ведьмакам, а об обычной эмпатии, которой Геральт лишен подчистую. Но теперешние его действия говорят о многом. Если такой черствый и малость грубоватый мутант способен понять свои ошибки и предпринять попытки исправиться… А надолго ли эти потуги? Лютик внутренне взвыл, не зная, что делать. Раньше его не трогали подобные терзания, он просто плыл по течению и действовал по обстоятельствам. Просто Геральт непредсказуемое подобие реки, где тебя, то тихо несет, то накрывает волнами. То вообще не впускает, из-за дикого и сводящего кости холода. Бард стоял на месте, утонув в душевных муках выбора, пока не почувствовал настойчивый толчок в спину. Лютик обернулся, наткнувшись на мягкий облепиховый взгляд грифона. Кузнечик коротко заклокотал, продолжая толкать менестреля вперед, пока тот добровольно не пошел сам. Вероятно, подопечный прав. Нужно просто понаблюдать, что Геральт будет делать дальше. Это как с маленьким зверьком — пока не проследишь за ним некоторое время, не поймешь, что он из себя представляет. Хватит сидеть в углу, пора двигаться дальше.