Мотылек

Для начала я привел Майло в свою небольшую библиотеку. Здесь на высоких, под потолок, полках, я хранил книги. Среди них было много ценных изданий, приобретенных на аукционах, но были и книги, которые я покупал в обычной книжной лавке. Я разделял их строго по алфавиту, всегда придерживаясь правила, что ценна не обложка, а содержание. – Ого… – восторженно прошептал Майло, – и вы все их прочитали? – Разумеется, – кивнул я. – Я не коллекционирую книги, а оставляю себе только те, которые чем-то тронули. Майло взял маленький томик стихов, лежащий на стуле и, пролистнув его, положил обратно. – Что, не понравились стихи? – спросил я его, возвращая книгу на нужную полку. – Там картинок нет, – пожал плечами Майло. – Вот у Салли была книжка, а в ней много картинок. Иногда я брал ее и часами разглядывал. – А читать ты умеешь? – догадался спросить я. – Нет, сэр, – покачал головой Майло, – но могу написать свое имя, – он начал водить пальцем по запылившемуся старому зеркалу на стене. – Вот, видите? Я написал «Майло». – Ты написал с ошибкой, – засмеялся я. – Тут написано не «Майло», а «Милу». – Правда? – ничуть не расстроился Майло. – Значит, Салли меня обманул, когда говорил, что умеет писать и читать. – Жаль, что и ты не умеешь, – я равнодушно пожал плечами и достал с полки толстую книгу. – Почему жаль? – обернулся ко мне Майло. – Ну, хотя бы потому, что ты не сможешь прочитать Шекспира, – я открыл книгу в том месте, где лежала бархатная закладка и прочитал: – Быть или не быть, вот в чем вопрос. Достойно ль Смиряться под ударами судьбы, Иль надо оказать сопротивленье И в смертной схватке с целым морем бед Покончить с ними? Умереть. Забыться. И знать, что этим обрываешь цепь Сердечных мук и тысячи лишений. – Глупо, – вдруг нахмурился Майло. – Не понял? – я поднял на него глаза. – Никогда нельзя смиряться, – тряхнул он кудрями, – нужно бороться. Даже если тебя за это побьют. Меня часто били, когда я, например, отказывался обслуживать клиента, который был мне противен. Иногда мне доставалось за то, что я заступался за младших мальчиков. Меня даже несколько раз запирали в сарай с крысами и не кормили три дня, но я все равно боролся. – А почему не сбежал тогда из борделя, если тебе там не нравилось? – спросил я. – Мне некуда бежать, сэр, – опустил голову Майло. – Я в борделе работал с шести лет. Сначала помогал госпоже Магдалине по хозяйству, потом, когда стал старше, она стала приводить для меня клиентов. Там меня хотя бы иногда кормили и давали сенной матрас для сна. Мне стало жаль этого мальчика. Возможно, у него и был выбор, например, сбежать из борделя, устроиться в услужение или наняться в лавку и разносить заказы. Но он просто не представлял, что может жить по-другому. – Значит, тебе нравится разглядывать картинки? – спросил я, стараясь поменять тему разговора. Он коротко кивнул. – Тогда пойдем. Я покажу тебе свою гордость. Мы прошли через зал гостиной и свернули в первую дверь, которая располагалась почти под лестницей. Комната была небольшая, но очень светлая. Вдоль одной стены стояли высокие шкафы со стеклянными дверцами, а на противоположной – висели картины, на которые очень удачно падал свет из огромного окна. – Это моя коллекция, – сказал я, приглашая Майло внутрь. – Здесь я храню ценные вещи, которые собирал по всему миру. Майло вошел и тут же замер, чуть приоткрыв рот, остановившись возле небольшой тумбы. На ней, под стеклянным колпаком, стояла статуэтка индийского божества, выточенная из слоновой кости и инкрустированная золотом и камнями. – Он светится изнутри, – прошептал Майло, не отрываясь, глядя на статуэтку. – Это индийский бог Ганеша, бог мудрости и благосостояния, – ответил я, подходя ближе. Я привез эту статуэтку из Индии. Она – первый экспонат моей коллекции. – А почему у него голова слона? – Майло повернулся ко мне. – Ганеша был сыном бога Шивы и смертной женщины Парвати, – начал рассказывать я. – Он был сильным и смелым мальчиком, поэтому, когда Шива уходил на охоту, он поручал Ганеше охранять свою мать. Однажды, вернувшись с охоты, Шива пошел в спальню к Парвати. Ганеша не узнал отца и набросился на Шиву. Бог тоже сразу не узнал сына и отрубил ему голову. Парвати долго плакала, прося Шиву воскресить ее сына. Тогда бог вышел на улицу, отрубил голову слону и приставил ее к телу мальчика. Так Ганеша стал человеком со слоновьей головой. Майло переходил от полки к полке, и, восторженно охая, разглядывал расшитые французскими золотошвейками кисеты, восхищенно смотрел на катану, привезенную мне другом из Японии. Долго крутился возле фарфоровой китайской вазы, пытаясь разглядеть от усов и до кончика хвоста дракона, нарисованного на ней. Все увиденное приводило его в восторг и он, не переставая, сыпал комментариями. – Удивительно тонкая работа, – тянул он меня за рукав сюртука к шкатулке, вырезанной из красного дерева. – Кажется, что тут поработали сотни очень искусных термитов. Не верится, что такую красоту мог сделать человек. А это! Вы только посмотрите! – он любовался небольшим танцовщиком, выполненным в бронзе, в греческом стиле. – Он словно живой, – продолжал Майло, проводя по спине статуэтки пальцем. – Кажется, что он сейчас встанет и пойдет! – А что ты скажешь про мою коллекцию картин? – спросил я у юноши. Майло обернулся к стене, на которую я указал, и надолго замолчал. Я с удивлением наблюдал, как он то подходил к картине, разглядывая резкие мазки, то отходил дальше и, чуть склонив голову, смотрел, прищурив глаза. – И какая тебе больше всех понравилась? – спросил я. – Они все прекрасны, – задумчиво проговорил Майло. – Только вот… – он замялся, решая, как правильно мне объяснить свою мысль, – все картины полны жизни, а одна – мертвая. – Это какая? – удивился я. – Вот эта, – он показал рукой на картину, где были изображены четыре увядших подсолнуха. – Это потому, что на ней мертвые цветы? – поинтересовался я. – Нет, – покачал головой Майло, – ее писал человек с умирающей душой. Я замер от изумления. Это была картина моего старого друга Винсента. Полгода назад он застрелился. Я очень переживал, но его смерть меня не удивила. При нашей последней встрече, шесть лет назад, в Париже, где я был по делам министерства, Винсент вел себя необычно. Он и раньше был неординарным человеком со странностями, но в последние годы его странности превратились в душевную болезнь. Именно там, в Париже, он и подарил мне эту картину. Мы вышли из комнаты, и я предложил Майло посидеть в гостиной и поболтать, пока я раскурю трубку. Я устроился в кресле, а Майло стал ходить по комнате, разглядывая всякие вещички, стоящие на полках. – Можно? – Майло потянулся к небольшой шкатулке из дерева. Я кивнул. Там лежал мой второй комплект для курения опия. Раньше я баловал себя этим изыском и дома, но потом у Сары диагностировали грудную жабу, а так как я не планировал менять кухарку, то отказался от курения опия дома. Но набор все еще хранил. Майло открыл крышку, достал изящную трубку из керамики, покрутил ее в руках, принюхался, и убрал трубку обратно. – Зачем вы курите эту дрянь? – спросил он меня строго. – Я сегодня почувствовал от вас запах опия. Госпожа Магдалина тоже употребляет лаудан, поэтому я знаю этот запах. – Ты сейчас напоминаешь мне Таонго, – засмеялся я. – Он тоже вечно ругает меня за опий. Но для меня опий – это лекарство. Благодаря ему я хоть иногда могу спать. – Вам не нужен опий, – покачал головой Майло и сел на диван напротив меня. – Когда я был совсем маленьким, я жил в монастыре. Там с такими, как я, подкидышами, вели себя очень строго. Монахини били нас за любую оплошность. Но одна послушница, что работала при кухне и иногда угощала меня сладкой морковью, когда я не мог уснуть или когда болел, пела мне колыбельную. – Мне нужна монахиня? – улыбнулся я. – Нет, – вновь покачал головой Майло, и в его глазах мелькнула грусть. – Вам нужен человек, который будет петь вам колыбельную.