Сумбурное небо (роман-"антиутопия")

Я же не там, не тут А среднему не научен... (с) Михаил Щербаков

      Все слова - слова-паразиты. Мы стали окончательными их хозяевами, в нас они множатся, нас калечат. Произнося что-то, сколь угодно незначительное, мы совершаем своего рода ритуал. Заключается он в том, что мы стреляем наугад, а затем вокруг стрелы рисуем мишень. Глядишь - и мы все уже победители. Но слово ест изнутри. С утра до вечера оно пожирает нас, не зная пощады, и когда мы уже вконец обессиливаем - выпускаем его, сами тому не рады. Вылетит - не поймаешь...       Но оно же ведёт нас вперёд. В немоте нет этих рельс, этих шпал, изысков и перекрёстков. Мы движимы своими паразитами, так как те снабдили нас сознанием. Вначале было слово. А далее - прихоть ли, нужда или любопытство - возникли все пути. Иной раз думаешь - почём зря! А иной снова бредёшь по ним, лишь бы не стоять.       Размышляя таким образом, Пелагея мрачно шагала по железнодорожному полотну, не боясь поезда: её рейс был последним. Она не знала этого наверняка, но глядя на жёлтую землю и красное солнце, выступающее над небрежно прочерченной линией горизонта, почему-то догадывалась. Ей хотелось стать цветком лишь для того, чтобы увянуть, стать деревом, лишь бы спилили. Её инертный, утрамбованный в почву взор буравил песок, сильнее эрозии подавляя издержки пространственного несовершенства. Под ним анчар утрачивал свой яд, опунция теряла шипы, ветер стихал, а огонь мерещился.       Нелепый, неуклюжий мир слов! Каждое - слишком дорогое, чтобы по-настоящему что-то означать. Они сформировали предел нашего разума, создав ту абстрактную Вселенную, в плену которой зачем-то живём. ***       Здесь миф - мы       И мир кругом, он       Только рифмы       И только гомон.             Здесь поле брани             Владевших словом.             Хочу добра - не             Всё же зло вам.       Здесь поле битвы       И всё же - роз дух.       И вот кульбит вы       Вершите в воздух.             А дальше - космос,             Утопший в звёздах,             И снова космы             Сметает воздух.       Бессонный лепет,       Беззвёздный гомон!       Из теста лепит       Наш мир кругом он... ***       Нет, поверьте: мне есть ещё, что сказать. Но что поделать, если жизнь - беспробудно-сплошной плеоназм, а мышление бесструктурно и циклично? Каждое моё предложение - перифраз предыдущего, оттого я опять повторяюсь. Самоориентированность как верхний край осознанного эгоизма - вот за что меня упрекают. Меня терпят лишь потому, что за каждым моим высказыванием непременно следует мой же иронический комментарий, дескать, не верьте мне, это я так, со скуки. Моей жизнью невольно управляет мировоззрение по типу "бог есть, но я в него не верб", то есть у меня и вовсе нет мировоззрения. И нет бы мне при таком раскладе проявить беспристрастность и описать как есть - я всё же непременно потчую мир невесть откуда взятой позицией, с которой сама, услышав от кого-то, ввек бы не согласилась. Не доверяйте косым линиям рассказа с оборванными краями! Не погружайтесь в умвельт потерянных в пространстве-времени! Не внимайте кифаре, без мотива играющей для одного лишь самого певца!       Опыт среды словесной, впрочем, сродни опыту среды реальной. Выброшенная на берег рыба немее плывущей. Гордитесь: у нас хотя бы есть своё море, своя суша с золотым песком и каури, своё пронзительное, но милое небо.       У Пелагеи же не было ничего, а потому её ландшафтное чутьё было пришиблено окончательно. Она не могла кричать, её родной язык остался далеко-далеко от неё, а горстка оставшихся слов светила, не грея, и была, по существу, чем-то посторонним, помехой, а не ключом. Ей никогда не понять, зачем я выбросила свою лицензию на воду и землю, сама рыбой выкинулась из пучины моря, прервав свой комфортный удел в косяке изоморф-сибсов... Меня бы посадить в первый же поезд, в грузовой вагон, забитый безымянными банками, и отправить на край света! Но рейс был последним, можно пускать корни...       Где ты теперь, говорящая рыба?* Ни слова не выронит она в песках... Календарь майя закончится, когда её брюхо засверкает, показавшись из вод. А дальше - циклы из одинаковых мыслей, пародии, перифразы, издевательства над логикой как таковой.       Мы покрасим мир известью, очистим воду от огня, а землю - от угля, мы вспеним, взбеленим спокойствие светодиодной глубины океана за ловлей метафорического нейтрино, заставим Землю вращаться с ещё большей скоростью. Мы увидим роскошь новшества, блажь выношенности, шовинизм ниш, занятых нами же, вечными спутниками самим себе. Но нам не слепить новый мир ни из извести, ни из вести - модификаторы по природе, мы зажаты в рамках скепсиса к новоявленности.       Завтра ничего не будет!       Я так много пишу о себе, хотя я даже не персонаж. Меня нет на полотнах местных пейзажей. Но именно это и вынуждает меня вставать на сей сомнительный весьма путь: хоть чем-то я буду, пускай и в своих только глазах, пойму о себе хоть немного!.. Зачем? Чтобы не уйти в совсем уж безжизненную пустыню: определить - равно ограничить.       Меня отправили сюда неделю назад описывать местную природу. Но утопающая в монотонности гладь, разверзнувшаяся передо мной, не даёт больше пищи для воображения. Я не принадлежу этому миру, а он не принадлежит мне. Ни к чему суетливый вал роскоши, когда опус за опусом громоздишь себе невнятный парапсихологический портрет из здешней соли и пыли. Вычерпываю слова из гаснущего фона, плана - и, утрамбовывая, не в первый и не в последний раз выношу один и тот же вердикт: напрасно, но пускай.       И подписываюсь обеими руками!