Сумбурное небо (роман-"антиутопия")

      Всесилен пустой взгляд. Взгляд вокруг, взгляд вовнутрь, в самую глубину нутра. Сгорят дотла, рассыплются, как иждивеющая ночь, наши нежные бесхребетные страхи, наши хватившиеся прозорливость мечты, наши доли в общей участи.       Яркость заметна лишь на тусклом фоне. Фон - шум, он случаен, подобран обстоятельствами. Мне хочется вовсе отказаться от фона.       Скопытится белошвейная натура нового дня, барьеры разлетятся грудой щебня по закромам, всё будет перманентным, вечным, бестолковым. И в этой ауре мы сличим новый свет, услышим отягощённо-мрачный стон и воспримем его как зов.       Глянец выстлал родные поверхности, в его отражении вижу неисчерпаемость и тщетные попытки отцентроваться. Беспутные аналогии пронзают воспалённое сознание, и мы сами начинаем в них верит. Мы с калориметром и штангенциркулем нависли над землёй и небом, в сходствах черпаем вдохновение, в различиях видим цель. Фон бликует, устраняя первичный образ, наползая чёрным ворохом гнилых перьев на наш помутнившийся взгляд. На фоне - благоговейно рассыпанные там и сям опунции и финиковые пальмы, чуть дальше - барханы и верблюды, ещё дальше - рельсы, перрон и часы с циферблатом, совсем далеко - весь мир, как на ладони, живой и вымышленный, но ядовитым бременем отягощающий наши сапоги, вечно бдящий, ждущий, подсматривающий, с перцовыми глыбками и ложкой дёгтя наготове - когда мы наконец откроем вечно непочатую бочку выстраданного мёда?       Бессюжетный вздох разорит наш пытливый ум и эхом воздастся где-то глубоко в памяти. Чреват потерями пустой взгляд, чреват ошмётками ванильных клочьев, грязным водоворотом того, что, сами страшась этого слова, мы называем "быт". Всплеск раздавшихся днесь посреди кривых зеркал вод не будет воспринят как всплеск, а волною смерит и сровняет с землёй наш искомый путь к обретению чутья.       Флёр и тьма в тишине распахнутых ворот, числовая прямая на распутье червлёных стрел, грохот бича, опускающегося на спину всеобщего страха. Нас окутают, окружат, опутают паутиной, и в спидроиновом бреду, в мелькании пепельно-белых нитей, мы поймём себя - и откажемся от фона.       Я хочу быть горсткой атомов, никакой эмерджентностью не обладающей.       Я хочу, чтобы меня описали линейным уравнением.       Я хочу состоять из простых и нажористых пикселей-голограмм.       Я не хочу быть в долгу у процессов.       Вы разведёте великолепный костёр из бесцветных дров и воспылают-воспарят все наши незабываемо-истерические мечты, одномерная Вселенная повернётся задом, в зеркалах отразится приторно-простой двоичный код. Штучное, поблоково нанесённое на чертёж небо, с дырками для звёзд, залатается, закрасится заборной краской.       Вы заметите, что в моей речи вовсе нет нарратива, я ни о чём не повествую, ни к чему не веду, ничем не прикрываюсь. Мой путаный оправдательный монолог - сборник словарных статей, наскоро и бездумно надёрганных отовсюду, выделенных из местных россыпей и даже не отцентрифугированных. Ведро пустых слов сорвётся с шеста-"журавля" и провалится в недра геофизической мысли, а дебит одиночного колодца так и не будет определён, несмотря на то, что мы до зубов вооружены всеми необходимыми Q и Hd.       Экзюпери разбудил колодец, и тот запел. С тех пор прошло почти 80 лет. Колодец возмужал, оброс красивой шелухой волюнтаристской романтики - теперь его черёд тревожить забытьё людей. Вычерпнутая Пелагеей ушловатая* и застоявшаяся вода отразилась в её взгляде затаённой квинтэссенцией вожделенной тоски, а после навеки наделила её живительной и какой-то щемящей энергией. Лоск дивно наполненного пространства раздался посреди душной конуры-сферы, его носителем был странный, укрывшийся от Балтимора вирус, пронзительный вирус отрешённой зачарованности миром, инфекция розовых очков. Его зыбкий, идейный капсид в каждой унции воды, в каждой грозди примороженных рубиновых ягод, в каждом сталагнате средиземных пещер. Но мы не пьём, а выпиваем отпущенный нам стакан, не понимая континуальности момента, и гибнет эфемерный яд блаженных, пусты пригоршни.       Движемся и описываем свою траекторию кособоким, суррогатным графиком-коряболой.       Летаем на бумажных самолётиках.       Покупаем билет на новый перформанс - завтрашний день.       Считаем, тоскуем.       Как вы совершаете свой референциальный выбор? Как останавливаетесь на одной лишь морфеме, звуке, слоге? Как отбрасываете всё то, что тоже бы подошло?       Не потому ли я и повторяюсь всюду, перифразирую себя же, что хочу всесторонне описать каждую мелочь, дать ей координату, вылепить её из слоёного теста, где каждый слой - срез времени, ситуаций и ассоциативных рядов? Но как отвергну я все слова в пользу одного-единственного, где, как и перед кем поручусь, что оно лучше остальных? Да они все вросли в меня, глубоко затаились, их уже не оторвать - я на половину добрую из них состою!..       Рукописи не горят! А моя пусть сгорит дотла!.. Всё равно даже едва уцелевший пепел будет хранить ту же информацию.       Пей, Пелагея-метафора, набирайся абстрактных сил, беснуйся в яркости открывшегося мира, люби свободу ни к кому не примыкай, учи витязя географии! И падая навзничь, смотри на звёзды, тянись к ним победной рукой, обливайся их лучами.       Я посмотрю на это исподлобья, я пойму, что это не навсегда - но в угоду наивному релятивизму останусь наблюдать и подчёркивать. Ты - вопрос, на который предстоит ответить, ты - географ из повести. В моей коллекции камней нет того, что стоит на распутьи. Не смотри на меня, когда идёшь в никуда.       Что я вам - добрый самаритянин?       Что я вам - алгоритм?