Сумбурное небо (роман-"антиутопия")

      Порыв сквозящего ветра рассеял муть водянистого заката, как скупую грёзу. Острые камни обнажили свои зубастые пики, тёмные и невероятные. Дюны взрасли на военной почве.       Мы все здесь такие - описатели, отыскатели, отпиратели пустых сундуков. Наша община, маргинальная по отношению к самой себе, как нищий скульптор из грации благородных грязей лепит супрасинтаксическую заумь.       Мы живём в семиосфере. Каждая песчинка - языковой знак. Это мир без референтов, мир, нарисованный на клочке бумаги от нечего делать и пущенный по ветру. Чья-то забавная, но безжалостная выдумка, эхо чьего-то дребезжащего голоса.       Мы создали свой язык - смесь из криков, вздрагиваний, посвистов, косноязычия, безъязычия и хрипоты. В нём для каждого нового слова - своя система падежей, родов и чисел. Мы создали свой алфавит. Сколько в нём букв - никто не помнит, их добавляли по мере надобности, но точно больше сотни. Значение слова определяется тем, сверху или снизу страницы оно написано. Звучание фонемы зависит от того, кто автор, кто интерпретатор, а кто читатель. Экстенсионал бесконечен, в каждом слове - весь мир.       я использую этот язык во время алекситимии, сиречь всегда. Мне хотелось, чтобы меня поняли и простили. Но меня простили слишком рано, не успев понять. А теперь - будь она неладна, прецессия земной оси! - мы живём по совсем другим гороскопам...       Сегодня меня назвали симулякром - копией без оригинала. Мне не пошатнуть эту позицию - да, я пародия, но на всех и сразу. Ничего нового, лишь пересказы и изложения, как разноцветные лоскутки сшитые воедино в пёстрый саван - вот природа моего разума. Я точно намёк на что-то, но вот на что?..       Надо мной бех устали экспериментируют. Каждую написанную строку относят на прочтение специальным членам общины - дескать, скажите, а можно ли так писать? Ещё ничего не дошло до них, а что дошло - решили не читать. Значит, можно.       Контрольной группой для эксперимента выбрали Пелагею: она видит всё то же, но ничего не пишет. Одни говорят, что результат один, другие - что скучно жить без идей и нужно создавать хоть что-нибудь (не суть что!), лишь бы было движение. Однажды они спорили три часа подряд. Потом им отключили Интернет, и спор утих.       Они все забывают, что я - продукт авторства, лирический герой, которому вручили лист с его ролью и словами и заставили читать вслух. Моя авторка создала меня, чтобы от первого лица писать свои мысли, но оставаться в праве быть с ними несогласной: это же не она, а я, персонаж. Я подставное лицо с как-бы-своей точкой зрения. Вся моя несамостоятельность условна: я могу выбросить листок, отвернуться от пюпитра и начать возражать, но какая мне с того выгода? Я создана как раз такой, что навязанные мысли лучше всего описывают то, что я хочу. Нет никакой другой "я".       Она послала меня сюда приглядывать за Пелагеей - той частью её личности, которой сама безумно боится. Что ж, это небезынтересно.       Она велела мне говорить то красиво и сложно, то понятно и просто, но я не вижу, не понимаю разницы - я знаю всё, что говорю, наизусть, состою из этого целиком, а потому из меня выплёскивается эта дисгармония - метакси-психологический перформанс под открытым небом.       Почему небо открытое, я начала осознавать совсем недавно. Его просторная яркость, свежесть дикого перепада, выпада, выдоха - всё в полусумрачном, фантомном оцепенении, всё вечно открыто нашему разуму, а потому с ранних лет в нас кипело желание его обуздать, схватиться за предрассветный край, вычерпать Солнце из горизонта. И ранние годы эти мы зовём зарёй цивилизации.       Перелётные камни из "Разноцветных сказок" Иманта Зиедониса воспарили на тяге этой открытости. Доступ к высшему разблокирован, чтобы хоть кто-то проявил интерес. А далее - полёт без крыльев, прыжок в бездну -       "Мы в комфорте былом наютились" -       Нам подспудно диктует сонет.       Свою раковину наутилус       Безбоязненно сводит на нет.       И доверчивым осьминогом       Устремляется в дальний край.       Он поведал бы нам о многом,       Но твердит лишь про ад и рай.       Не пойму - это раю ода ль?       Или аду хвалебный гимн?       От обеих я бездн поодаль,       Оставляю места другим.       Не понять уж теперь - меня ли,       Как монету, вы разменяли?..       В согласии с манифестом метамодернистов, мы признаём колебания естественным миропорядком и осциллируем, мечемся туда-сюда. И Пелагея мечется. Математический "Египет вещей" сбивает с ног, укутывает иллюзорным одеялом, убаюкивает, качает.       Пьяный фитиль безголосой свечи кренится на распластанном, размазанном по поверхности ветру. Огонь застилает заиндевевший взор и проникает в шаткое, легкоплавкое воображение. Из-за насилу запертых дверей сочится фантасмогорическая муть, обуянная её властью явь преображается. Понимаешь, что всё возможно, всё верно, всё реально.       Резиновый, домотканный, реконструированный и уютный мир! Да, он корчится под властью сюжета, да, стены ломаются, границы стираются... Но, чёрт возьми, какая разница, покуда есть пол под ногами и небо над головой?       Чем мы, в самом деле, отличаемся от Пелагеи, раз так же наивно можем восхищаться и так же наивно это отвергать. Куда девалась восторженность? Зачем убили автора? Почему нам всё равно это нравится? Оно же недаром так притягательно?..       Да, вы правы, только вот правда ваша никому не нужна. Раз уж не можем войти мы в чужой умвельт, то и не способны интерпретировать слова говорящего. Он видит то же самое с иного ракурса - так за что его обвинять? В какое время взмахнуть кнутом?       Когда потянуться за пряником?