Сумбурное небо (роман-"антиутопия")

- Бери что хочешь. - Так неинтересно, я хочу украсть. (с) Луиджи Малерба, "Моццикони"

      Гудят наши единственно-опорные стропила, обрушаются в тартарары физического упадка. Мы, раскинув руки и ноги, полетим в пропасть и даже не возмутимся, сочтя это новым видом прогулок. Век дихотомии, кажется, уходит. Быть моноподиальным нашему обществу нравится больше, как милы ему его иерархизм и ступенчатость. Мы полагаем, что раз уж корни не ветвятся, то и побегам оно, стало быть, конечно, ни к чему.       Тоталитарная культура всепоглощения меркантильна, но многим весьма приятна, поскольку главный её промысел - синтез гирудина и анестетиков... И никто не заметил! Тем лучше для нас уповать в раю благоденствующей несознательности. Мы цепляемся за остаток, сухой остаток разности мировоззрений, забывая подчас о том, что с какой стороны на стул не посмотри, столом он не станет.       И всё же Симеон сел на стол. Будучи олигархом средних лет, он мог позволить себе такой каприз, тем паче что стол был красивый. Вокруг него стояло три стула, на каждом из которых заседало своё общество, а члены их, вперившись друг в друга жёлтыми глазами, искали парадоксы и противоречия. То были общество потребления, общество накопления и общество отторжения.       Первый стул явно предназначался для гедониста: весь разукрашенный драгоценными камнями и вкраплениями редких металлов, он буквально сиял вседозволенностью, купленной за последние эквиваленты скупого, полиэтиленового счастья. То был не стул - трон. Будь Эпикур прагматистом, он всю жизнь бы просидел на нём, не шелохнувшись.       Второй стул был скособоченным и каким-то опилочно-табуреточным. От третьего его отличало, правда, лишь то, что все знали: у его обладателя на антресолях лежит другой стул, краше даже самого первого, но использовать его боятся, дабы не повредить материал, не затронуть струны, фибры его финансовой, рябому чёрту проданной души.       Каждую неделю бизнесмен получал добрые три миллиона. "Сегодня я не Симеон, сегодня я - три Симеона! - с присущей ему безапелляционностью заявил он однажды. - Пора мне познать мир, пока я не запутался вовсе в его тенденциях".       Полноватый силуэт с миллионом в руке направился в самый дорогой ресторан. Заказав себе самые изысканные блюда и жмуря землероичьи глаза от удовольствия, он размышлял: "Есть ли смысл презирать благополучие, предавая себя каким-то иным ценностям, если от этого не становится лучше? Мы умрём, прожив жизнь без восхищения, без удовольствия, достигнув каких-то абстрактных ценностей - но что с того? - никто и не узнает об этом. Покуда есть ресурсы, их нужно использовать, а то какой толк в производстве без потребления?". Он зашагал к центру города, чтобы остаться ночевать в самом лучшем отеле, на самой уютной кровати.       Второй силуэт, несколько окряплый, прошёл мимо отеля и ресторана, лишь искоса на них взглянув, и зашёл в банк. Миллион свой положил он под процент и, оглянувшись подозрительно, по сторонам, принялся подсчитывать прибыль, втайне мечтая о несметном, куда более величественном богатстве, воплощении неслыханных проектов, создания Эльдорадо, рая на земле и ада на небе. "Все тратят и тратят то, что есть, отдаваясь целиком сиюминутным развлечениям. Все живут одним настоящим, кое всем опротивело, у них нет ни целей, ни стремлений! Давайте же рационально тратить дарованные нам ресурсы, созидая, а не разрушая, и тогда лишь наше счастье будет настоящим!".       Третий силуэт, вовсе дрябленький, купил у паркового торговца несметное множество воздушных шаров, а потом сел на красивую скамью у берега озера, в зеркальной глади которого отражались уже первые вечерние звёзды, и отпустил их в небо, с затаённым дыханием созерцая их гордо-синхронный полёт к небу до тех пор, пока последнее яркое пятнышко не скрылось в заоблачной дали. После этого он долго бродил по парку, вдыхал марево цветочного аромата, перепрыгивал журчащие ручьи, а окончательно устав, садился и смотрел вдаль, продрогший, но счастливый до зябкой невозможности. Ночевал он на той же скамейке.       Наутро Симеон сказал, что хватит с него растроений и расстройств. Тасуя худосочную колоду карт, состоящую из трёх вальтов, подобранных некогда у игорного клуба, он, улыбаясь, размышлял: "Все вы правы, и спорить с этим бесполезно. И каждому я готов предоставить высшую награду за верность своей идее. И страшно даже не то, что истина для каждого своя, а то, что мне-то ни одна не нужна... К кому же мне себя относить?".       Мысли его принимали всё более аморфный характер, складываясь в многократно переплетённые узоры блаженной бессмыслицы. Полуденный зной утомлял пытливый ум олигарха, и, уходя всё дальше и дальше от центра, в какие-то трубы, тоннели из копоти и сажи, лабиринты из похотливой грязи двоякого безразличия, он резко терял прежнее расположение духа. В итоге, плюнув на принадлежащую ему землю, он чертыхнулся и недовольно заметил: "Да какое я вам общество? Тьфу!.. Ну какое общество, если я один, сам по себе? Культура одного автора!.. Нет, я - не общество. Я индивидуалист, не более". И вздохнул.       Доковыляв до какого-то очень уж альбионообразного пустыря, Симеон, выпутавшись из сумерек, затосковал. Одиночество, запылённое жарким и мяклым воздухом, отвратительно-чёрным тягучим мазутом заволакивало его, обездвиживая, обнимая и постепенно поглощая. "Мне нужно найти кого-то, кто меня принимает, а не разделяться на бегущие по кругу противоречия, делая вид, что грани призмы - это отдельные фигуры".       Он захотел вычленить из серой реки флюидного общество кого-то, зажать его между пальцами и взглянуть внимательно в его дискретное лицо. Он хотел захохотать и опоясать своим надрывным смехом всех и каждого, но выдавливал лишь невнятное блеяние. Его смущали потоки, даже самые ламинарные. Нет, не так - ламинарные в особенности. В бурляще-кипящем фонтане струя разбивается и брызги летят во все стороны - бери кто хошь!.. А выжать каплю из монотонно и лениво плывущей сизой массы континуальности подчас сложно даже с помощью самых искусно смастерённых сит. В решете больше не застревают чудеса.       И всё же одно чудо в хитросплетении нитей паутины, сплетённой заботливым пауком-Симеоном, таки застряло и тут же отдалось заголовком в бананово-лимонной прессе: "богач-безумец привлечён к ответственности за нерациональную трату финансов, отдаваемых ему для реализации данных обещаний". Шарики, улетевшие высоко в мезосферу, лопнули и неприглядными клочками резины шмякнулись на землю. Померк Симеонов фрак, сползла набекрень фетровая шляпа.       - Я бы назвал себя мирастистом, от греческого "μοιραστειτε" - обмениваться, совместно использовать, - бредил предприниматель, стараясь совладать с помутневшим взглядом. - Я со всеми согласен, всем хочу уступить. Я согласен жить во лжи,       Космополита мысли догнали и упекли за решётку. Вскоре туда же был брошен и странствующий философ. За ним под горячую руку жандармерии попало и "для". На свободе осталась лишь поникшая, расплывчатая физиономия миллионера-беспризорника, побрёвшего понуро обратно, изредка передёргивая плечами, мимо увитых неведомым бурьяном заборов, мимо стеклянной всераспростёртости.       Ночевал он снова на скамейке, причём в мыслях он уже называл её "лавочкой".       От витиеватой фразы "счастливый до зябкой невозможности" осталась только зябкая невозможность. Коконом укутав опостылевший мир, она парадоксально согрела остатки разума Симеона, подсказав ему, что все навязанные клише рушатся, соприкасаясь с острыми шипами всё того же всесогласия."Ну, раз уж я могу - я уйду!" - с негодованием тряся кулаками, восклицал он, сгорбившийся и пооранжевевший. И снова тоннели, снова трубы, чем дальше - тем более и более медные.       Здесь он оказался недавно. По сути, наша община могла бы построить мир и без него. Он ощущает это, а потому чувствует себя неловко. Все его лопаты - погнутые, все стихи - со сбивающимся ритмом. лишь бы все системы оставались открытыми, лишь бы происходил информационный бартер. Я - космополит мысли, я - странствующий философ, я - "для", а не "вопреки"!       Он был нам как Мандельштам, хвастающийся крадеными разноцветными карандашами. Пока мы вылепливали тесто из словесного миража, он лишь солил и перчил его, иногда разбавлял дефицитной колодезной водой. Пока мы вытёсывали ступени для лестницы в небо, он освоил свободный полёт. У него был миллион крыльев, но всё же его тянуло к земле, потому что та принадлежала ему.       Поезд, на котором приехала Пелагея, он купил и отдал на переплавку. Теперь сюда никто не доберётся. Но сюда и так не доберёшься. Мы ещё не построили это "здесь". И никогда не достроим, потому что не хотим.