Сумбурное небо (роман-"антиутопия")

      Лучше уж в бессилии, чем порознь, хотя иные и с этим адаптивно не согласятся - путь к звёздам зарос камышом разочарования в ложной, выспренней философии. Жил в моём городе один такой человек, гулял себе по его окраинам, собирал букетики из лебеды - а как его звали, не знал никто, кроме него самого, а потому по наитию нарекли Евстахием. Был он немного поэтом, немного кулинаром - обладателем своей планеты - и не строил дома выше трёхэтажных. А хотел он отправиться непременно в Кронштадт, где нет рекламы, или в Сортавалу, где самое красивое здание соорудил банкир.       Будь он Прометеем, он сам бы заклевал орла, а вместо огня принёс бы людям свиток папируса, на котором крысиным почерком, штрихами, написал бы своё имя. Но не было у него ни имени, ни почерка, а спускаться со своего Олимпа он не хотел, а потому, покрасневши, мифология стыдливо не внесла его в свой сомнительный реестр. Он любил природу - худощавой платонической любовью, и то невзаимной, а птицы - воздушные землепашцы леса - почитали его кикиморой.       Он думал, куда податься, но выросши вдали от приторного железнодорожного полотна, знал о пути понаслышке и на работу ездил на трамвае, даже если тот шёл не туда.       Всякий раз видя его, кто угодно отмечал, мол, точь-в-точь я ещё совсем недавно. А сам Евстахий, придя к нам, так и не выучил наш язык, чем беспрестанно и искренне гордился. Он сам писал, писал длинный текст без начала и конца, а вечером, заварив земляничного чаю, читал вслух, даже если никто не приходил.       Художественную литературу в обыденном её понимании он отвергал категорически. Свой сборник измышлений он, впрочем, называл "повестью", хотя вкладывал в него непринуждённо свои нефильтрованные мысли.       "Справедливый в какой-то мере бурлеск абстрактного монументализма, - начинал он бывало. - был скорее апофеозом, нежели плато, а потому на смену ему бесконтрольной перистальтикой приближалась роса натужной избыточности, оптическая тавтология, выходящая за стопудовые рамки и без того малопонятного пространства, слабосопряжённого и, не приведи Господь, слабоконкретного".       На этом моменте он, яростно жестикулируя, возводил руки к небу, откашливался, обводил собравшихся нервическим взглядом и продолжал: "Точкой уже казалась линия, отрезком - квадрат, да и немудрено: нельзя же постигать жизнь, глядя на неё с конца! Печальной геометрией набиты под завязку наши мешковатые глаза, и разве так проще? Но жизнь - не морзянка, а потому точки и отрезки попадаются нам редко, и большинство стихий представляется мне кривым и хромым, как олимпиадник-завсегдатай, как безапелляционный журавль безумия, проспоривший синицам последний край лакированного, как трутовик ганодерма, неба. И поделом: нивесть какие нагромождения он обходит с чрезмерной лёгкостью, удушающей, как перезревший плод воображения, прокисшая пища для размышлений о дальнейшем".       "Однако! - после некоторой паузы издевательским тоном продолжал он, - шквал эмоций аморфно-газообразен, но всё же это концентрат, разбавляемый только желчью и кровью мнимой бестелесности окружающих преград. И если каждый отбросит кубофутуризм своей индивидуальности, все мы на деле окажемся людьми со стандартной, немичуринской, черенковой системой ценностей, а мир будет восприниматься ярко и однобоко, как картика в негативе⸮ Хочу ли я этого? Мои наклонности ещё не расшатаны, но знаете - лучше быть лицевым овалом, чем солнечным кругом, и я гляжу вослед мерам и весам нашей выбликнутости с неподдельным восхищением.       Проблема в том, что утеряв соревновательность своих действий, мы разучились отличать плодовитость и плодотворность, а потому у нас нет и внятной стратегии - ни R, ни k. Вообще, мне чем-то даже нравится эта рутинно-одуванчиковая готовность поседеть и рассеяться к концу лета, оставив за собой лишь туман невольных последователей, и... - до следующей весны! Труды оказались напрасными, и рыбка так и не выловлена из пруда, а потому и по сей день вместе с лебедем и раком тянет невостребованный уже воз абстрактного монументализма.       В эпоху современной метафизики, абсурда и сопротивления прагматизму керекский Кала утерял железный крюк, а потому он не страшен теперь никому, кроме разве закостенелых консерваторов бензоатного времени. Мой креод - это социализация, - с надрывом уже кричал Евстахий. - Мой эпигенетический ландшафт - общество, а потому я внимаю мажорным свободолюбцам (пусть и со здоровым скепсисом) и отворачиваюсь от всей этой флогистоновой химии жизни, которую староверы преподают так, будто это их высшая миссия. И вместо этимологического словаря я увенчаю свой книжный шкаф энциклопедией современной жизни!       Абсолютный ноль представляется нам столь экзотическим феноменом потому лишь, что жизнь наша - сплошное преувеличение, гипербола, и катимся мы вслед за ней, никогда не достигая осей, никогда не пересекаясь с началом пути".       Евстахий был по-своему очень логичным и последовательным повествователем, но другие не могли уследить за ходом его мысли, и тот, как бы оправдываясь, громоздил в речи бесконечные "а потому", упорно проталкивая вперёд свою подслеповатую, инертную мысль.       Он на утловатой лодочке, отталкиваясь от угловатости сбережённых бережков почти пересохшего русла временнóй реки, гнал вперёд свою идейность, пытаясь преодолеть оцепенение бычьим цепнем хаотичности среди беспрестанных охальщиков над хламом по углам; по углам, плетью хлестал, зная: шило лишений, в спешке спешившись, в мешке не утаишь - утает по весне ненароком - с каёмкой теплоёмкого снега, с негой, опоясавшей маревом пойму, поймав его, идущего напролом сну, просыпающего его мимо чащи со снадобьем, которым снабдила его заботливая няня-оруженосец.       Как каучук, тянутся его долгие дни, а он свищет от иллюзорного безрыбия, красит стены вокруг себя охряным ангобом и, как водится, изрекает премудрости, одну за другой, все верные и все бесполезные.       Мы недавно общались с ним. Он сказал тогда, что хочет найти дерево с гладкой корой. На вопрос, зачем, он пожал плечами. Два дня его никто не видел. Потом он пришёл, отдуваясь, с охапкой крепких берёзовых брёвен.