Сумбурное небо (роман-"антиутопия")

      Мы хватались за эту осень, как за последнюю ступень трапа. Поперхнувшись её дождём, шлёпали по размокшему песку. Сдували капли с озябших страниц рукописи. Пытались отличить день от ночи в вечных сумерках, прогоняли наваждения не обинуясь, не любовались пасолнцем.       Тщетно! На пересчёт неисчерпаемых черепов вчерашнего времени не выделят ни черта. Нарекаю планету ежом: свернулась шаром, и иглы щерятся во все стороны. Впотьмах, впопыхах не сличить нам искры, высеченной невзначай на долю секунды, а постоянного свечения больше нет. Накинь чепрак, вычерти круг в чреве чёрта, червь! Расти выше всех, эпифит, гордись своей относительностью, растопырь воздушные корни, пренебрегай землёю! Утеряй смысл, концепт, идею, но сохрани проформенный ассонанс, звук и блеск цифрового обогащения.       Повелевай нами, Октябрина: ты пришла к нам с другой стороны! Ты мёрзла в глухой пустыне, слушала знойный стон песка и всегда носила с собой горсть пепла - остатки руин своего материального мира.       На чьих харчах мы начхали на черчение луча ввысь, к небесам иллюзии ценностей? Что такого дали нам, что нам больше ничего не нужно? Что такого нужно нам, что нам больше ничего не дали? Мы съёжимся, померкнем, а вопросы останутся нерешёнными. Ряженый в рыжий жар ража обжора, ищущий жир на стенах Парадиза, увидит лишь блёклые отблески. Но ты чекань монету, чекан: ты птица, взмыть вверх поможет валюта, чек. Никуда не иду, простаиваю, просеиваю мысль сквозь сито проформы. Смирись, морфема, ты ничего не значишь. Родилась в картонном лесу - умрёшь там же.       Без такта, без слов, без разбора... Я начинаю мыслить искусственно, как бы на заказ. Этому научила меня ты, Октябрина: глядя на гладь, грустно лицезреть реализацию несуществующего шторма. Копоть, копотня, Капотня, и во всей этой суматохе ты пыталась играть в кубики с буквами, складывать из них хоть какие-то потуги в разум.       над       под       из "под" - "пре"       из-под "пре" -       пре-ис-под-няя       Пелене нелепости уготован склеп и немногословная эпитафия. Дебри бредней угодны мне: добро не пропадёт, забродит, но станет оттого ещё добротнее, бодрее.       Я никуда отсюда не уйду. Мне противно дизельное топливо, капающее с облаков, и острые грани взмокшей осоки.       Мне противно видеть своё отражение в давно высохших лужах. Мне страшно осознать, что все люди в мире мне знакомы. Навеянные иллюзии порваны об якорь, брошенный в болото.       Мы вечны посмертно, пришиблены при жизни, погибли героями, не рождаясь. Что осталось от нас прежних? Горстка пыли в палеонтологическом музее. Что останется от нас будущих? Горстка музеев на планете пыли.       Достаточно мы дорожили одомашненным песком! Достаточно гнобили безумных похитителей пустого пепла! Разбросанный по углам комнат порох пахнет сквозящей агрессией зубастых домов, ошмётки грязи разбрызгиваются в захолустных недрах. Ты же готова во всём видеть исходящее зло, исполосовав мир рябой краской пустой немощности. Каждый выступ, каждый вырост желает, чтобы мы об него споткнулись, и скалит свой клык, мелькая перед глазами желчной брешью в ровном тканом полотне, с ободранными, обугленными краями.       Что нас грело - то и огрело. Мы впали в забытьё, в беспамятство, мы видим мир в жёлтом тумане через Фарамантовы очки!.. Наша совестливая душа выстлана линолеумом и оклеена обоями.       И когда ты, крича, сбежишь за последнее кольцо автострады, вербейники и дербенники добьют тебя в поле. Ерник пронзит разум на подъёме в неизведанное. Двоякая вода в ручье обезнадёжит завесой неясности, превратит смрад в свежесть, а пыльцу - в грязь. Она бурлит и клокочет в жилах, усиливая желание вторгнуться в незачатое, стать инвазивным видом, попасть в самую чёрную книгу. И вот она кончилась - перед нами сухое русло.       Я всю жизнь предупреждала тебя, не зная, зачем это делаю. Теперь твоя воля. Иди по антитезам определителя. Иди, когда посылают. Иди вместо дождя. Иди на край света. Иди!..       В твоих руках - большая и тёплая крыса-бабушка, на плечи накинута обволока пледа, взгляд твой млеет и расплывается. Меж тем, вокруг нас шкворчат и гасятся о холодные стены самые различные звуки. Многие из них мне неприятны: в них проскальзывает затаённая агрессия и смутное желание изрезать отведённый нам мир на острые и ледяные кусочки боросиликатного стекла. Я бы изобразила их в виде чёрных точек, мурашками бегущих по коже испуганных улиц.       Наша планета - крохотный ёжик в бесконечном тумане, из которого он принципиально никогда не выберется. Он будет слышать чей-то голос вдалеке, видеть очертания родных громад, пару раз набредёт на знакомую тропинку... Но между ним и домом - незыблемый, неощутимый забор, они в двух разных компартментах.       Наша планета - набор языковых знаков, цифры и буквы вперемежку, пустые и бесцветные.       Всё вращается, всё возвращается, меркнет огонь рубежа.