Сумбурное небо (роман-"антиутопия")

      Смещение пожилых, скрипучих осей, их плавная, перечёркивающая судьбы нативов прецессия - лишь отзвуки, призвуки, эхо в моей голове. Все изменения - лишь отражение глобальной неизменности. Все дорожки на песке заметёт буря. Весь синтаксис заменят. А пока мы следим за этим нервным колебанием, мельтешением, они сидят и пьют чай - из больших кружек.       Они созидали. Они возводили. Целые миры повторяли вслед за ними: "Я зиждусь на вас!". А потом забыли эти слова, за что остались ничьими. Их хозяева пришли к нам, потому что наша обитель с самого начала базировалась на безъязычии. Мы сразу сложили с себя груз ответственности, пустили созидание на самотёк, отдали управление самим пространствам - пускай их дух заказывает музыку!       Вели, не вели - нивелирую.       Велеть уже, кажется, нечего...       Нас в поле вели. Ниве лиру я       Отдам, её очеловечивая.       Он ещё не приехал, его нога ещё не коснулась нашей скудной земли, но все уже были глубоко уверены: он - персонаж отрицательный. И жил вроде как все, слонялся по пескам, заворачивал в фольгу копчёную курицу, не доверял астрономам, глядящим в чужие телескопы. Но что-то в нём было тревожное, пронизывающее, неискреннее. Слишком уж смело смотрел он в глаза окружающим, слишком благородно блестели пуговицы его рубашки. Поговаривали даже, будто он пишет стихи из ворованных слов, но спросить его никто не решался. Однажды мне приснилось, как он учил играть Евстахия на трубе. Неделю тот упражнялся, пыхтел, а как дотронулся до инструмента - засверкала, зазвездилась Евстахиева труба, но не издала ни звука.       Звали его Адальбертом. Имя впитало в себя всю тяжеловесность и внушительность его обладателя, а после как бы отделилось от него и стало жить своей жизнью.       Однажды он решил написать роман. Писал он его денно и нощно, главу за главой покирпично наслаивая фундаменты, вдохновенно переплетая нити повествования. Красив и пышен был роман, и Адальберт долго им гордился, а потом перечитал - и не понял, о чём он.       После этого он долго ходил, бормотал, жаловался, что любое произведение есть просто выжимка из словаря, расположенная в определённом порядке.       Теперь всё: лужи замёрзли. Заиндевела флюидная вода, обернулась камнем, гроздью вишнёвых косточек, сыпью. Грустя и вздрагивая, я хотела научиться кому-нибудь подражать, мне вконец разонравились свои гиблые мысли. Выбрать идола мне не удалось, а потому я по сей день - пародия на всех и сразу.       ...Сколько длилось её оцепенение, Пелагея не знала. Она просто резко вынырнула откуда-то из небытия, легко коснулась тонкой материи нашего мира своей рукой - и флёр рассыпался, разложился, угас. Чёрт, кто все эти люди? Почему они прокрались в моё беспутное повествование и нагромоздили свои лачуги? Вас же даже не существует! Я выдумала вас, чтобы оправдаться, создать иллюзию общества, в котором нет маргиналов, нет суеты и одиночества. А на самом-то деле ни один поезд до сюда не доедет.       Кисловато-прогорклый воздух, впитавший в себя всю желчь и пагубу, наполняет мои лёгкие новогодней завесой смиренного отчаяния.       Я не хочу, чтобы надежда умирала последней.       Я хочу, чтобы после неё хоть что-то ещё осталось.       Завтра - новый шаг. Породившая меня вспомнит обо мне и приедет - дать совет. Исторический час: беседа автора с персонажем! Вот уж не представляю, что мы друг о друге не знаем, но всё-таки жду, зеленею.       Густой, травянистый сор... Чему он меня научил? Чем наделил? Что оставил?..       Я в пустыне, потому что мне ничего не нужно. Я и сама всё придумаю. Можете называть это метафорой - не расстроюсь.       Не надо отчаиваться, не стоит делать шаги вникуда, не нужно думать, знать, спать, видеть!.. Иссиня-горькие капли выцарапанного на стенах дождя упадут на бесплодную почву. Вспыхнет и погаснет контур зимних луж.       И всё-таки я дам себе один-единственный совет, себе из прошлого, из начала этого фрагмента, хоть и знаю, каков будет дан ответ:       Ивритом       Не в ритм       Не ври там,       Нервируй       И маневрируй.       Сверли-ка       Верлибры       С либру       Калибром,       Лавируй       И нивелируй!       Не слишком доверяй совету, он чересчур гибок и меркантилен; но вними ему тогда, когда все прочие советчики растеряются, застигнутые врасплох.       Сгрудились невзначай перекрестья пихтовых веток над судорожицей и гибельными тропами давно вымерших зверей. Вдругорядь не пойду по наводке, но наперекор логике сквозь кущу протистом, вошью протиснусь, вошьюсь нитью в кружево всемирных паутин.       Чугунные, громоздкие слова! Вы-то, приправленные зыбкой клейковиной внезапных чувств, и формируете основу застревающего поперёк гортани кома! Вам-то и присуща назидательно-созидательная очерченность, выспренность и посконность! Из вас делают шпалы для рельс, утопающих в зыбучем песке. По вам мчится утренний поезд в ту голубую даль, где некому встречать рассветы, некому черпать из них соль.