Сумбурное небо (роман-"антиутопия")

Как-то несу свет, но Как-то несусветно (с) Герман Лукомников

      Исполосовали мазутом газон непроросшего овса, обмакнули края туч в гуталиновое месиво, перкуссией испачкали листья нелепых тополей, смахнув с них последние росинки. Хорошо, я не против! Перекрыли Млечный Путь и устроили шествие с транспарантами из белого и красного картона. Пускай! Но зачем закрыли единственную линию, ведущую ровно на север? Теперь что ни билет, то в один конец, и дырки пробиваются неровно, наискось.       Люстра погасла. Мы надеялись на неё, трепетали, когда в ней осталось только две лампы; озирались в тусклой полутьме, когда осталась одна. Но мы слишком долго не смотрели на свет, не общались с его потоками, и лампа нашла выше своих сил поддерживать своё неровное сияние.       Второй такой люстры нет, а та, что лежала на антресолях, была выкуплена молчаливым незнакомцем в обмен на вожделенный билет. Впрочем, нужен ли мне свет, если я сама хочу им стать? Говорят, сейчас это модно, хотя и воспринимается публикой едва ли всерьёз.       Мой текст - это милый постмодернистский рассказ о любви, жизни и одиночестве - потому что сейчас всё о любви, жизни и одиночестве. Скупая взвесь местоимённых, затуманенных конструкций. Своего рода блажь.       Это фантастический мир, но он - оазис в кипучей реальности, и все вокруг умоляют меня не верить в чудо.       Чужестранец бойко торгуется с билетным кассиром - и весь вокзал слушает.       Стрижи порхают над узкоколейкой и ловят на лету мясистых мух.       В зеркале тускло отражается табло и вчерашний щебень.       Саквояж разбух от Евстахиевых брёвен, исчёрканных тетрадей и песчаных бурь. Его наводнили повторяющиеся образы с серыми глазными яблоками. А какая вообще разница, существуете вы или нет? Впечатление-то одинаковое...       Семафорная лихорадка разморила розмариновую высь. Пряное, пьяное, мельтешащее небо! Ты - мой именительный темы, о тебе каждый абзац.       Из всех стульев я сяду на этот, у которого ножка оторвана. Мне нужно научиться балансировать. Не упав, выпить до дна чашу, наполненную паровозным гудком. Не заболеть и не расплавиться, ставя точку в конце надтреснутого, вязкого предложения.       Гроздьями на полустанке продают рубиновый виноград. В ларьках порционно выдают завёрнутые в салфетку пирожки.       Всё живее ландшафт за завесой безликого оконного тумана. Всё ярче лучи долетающего степного свиста. Обессилевшая география уже не лакомится этими местами, но проглатывает их без трепета и воли. Сезам, закройся! Следующая остановка уж точно наша - ждите.       Изящные своей смутностью контуры надвигающихся зданий, запорошенные приторным стуком колёс, навевали то до боли знакомое ощущение, когда хочется, чтобы все воспоминания были дежа вю. Сырые, проскрузлые потёмки! На что вам элегантность, если вы в ней тонете? Вы так и останетесь рассадниками погибели, пашни и одностороннего движения.       Но именно здесь на заветном листочке мне, хоть в том и не было никакой нужды, поставили жирный, олеиново-просаленный штамп, навеки привязав к карте, к координате, к графу. Мы слишком изучены, чтобы прозябать в закромах с нашивкой "incertae sedis" на рукаве. Мы же и слишком изменчивы, чтобы вовсе оставить нас без ярлыка. Поэтому-то и воспели эту ядрёную сургучовую печать, раскрасили её всеми известными глазу цветами.       Вот эта дверь, помнится, отворилась мне в прошлый раз. Тогда, уже в ночи, высунувшийся изнутри силуэт буркнул лишь: "Верни Симеону право на интерес, немедленно!", и дверь захлопнулась вновь. Бурая заря унялась в подъездной голове и опустилась на дно, увяла под общим натиском. Единственный действенный способ разоружить неприступный замо́к - подобрать к нему такой ключ, после соединения с которым уже нечего было бы на него запирать. Перестук эмпатической морзянки, обуревавший здешнюю полузасохшую известь, тем и был столь ценен, что брался из ниоткуда, но укреплял отнюдь не ничьи стены, не горизонты, не параллели и не меридианы, а ветхие, но весомые и тягостливые бетонные ограды между уровнями и без того переусложнённой игры.       Но вот дверь отворилась, вонзая свою грань в созданное наваждение и навсегда растворяя его в чаше плакучего беспутия.       Какой-то лысый, незащищённый взгляд ошпарил меня в тот же миг, но тут же, как шаль из недопёска, укутал и успокоил ошалевший ворох мыслей, и - померк.       Авторски-ласковый голос шепнул мне: "Допиши этот год - дальше будет проще".       В этот раз была наготовлена целая бочка земляничного чая, и беседа, пусть из неё было сложно вычленить хоть одно осмысленное слово, затянулась.       Перестук гранул чьих-то жизней в мешке из-под шил оглушал, ослеплял, обесценивал - но мы сами его и создавали, потому что больше это никому не было нужно. А мы искали. Светлели, попутно сверяясь с чек-листом и шелухой его чернильного свирепства.       Но всё, стоявшее на кону, так по сей день на него и поставлено, так как победитель ужасно боится обнаружить себя в размытой толпе. Грохот, муть, огни - а толку-то?

Курись, глянец пустых задумок! В новом небе я вычерчу Солнце!