Сумбурное небо (роман-"антиутопия")

Не смущал меня проливной напалм, Фейерверк убийственный не страшил, Я хотел увидеть твою страну, Я мечтал замёрзнуть в её снегах... (с) Михаил Щербаков, "Кадриль"

      Цейтнот. Цугцванг, перманентная помесь танкодрома и кингчесса - грёза неистощимых первобытных энтузиастов до терзаний напоказ в соответствии с цирканнуальным ритмом проржавленных чакр. Целый конгломерат пифий, уповая на лавр и мирт, распластав умгебунг и нагромоздив дощатых трюмов в бельме мегаполиса посередь руин, претворял прогностику своих оракулов в общенародное бытие. Фог, перхоть цвета маренго на небосклоне, не смеркающаяся в узде звезда. Вихрись, плаксивая листва, не гнушайся ливневого рассола, не чуждайся поблёскивания рос. Зимуй под шелковистыми сугробами, припиявливайся к твердынной наледи.       Расцвёл убаюканной хризантемой ступорящий всецельно кряк мятежной, насилу оберегаемой восторженности. Пелагея и лёжа на зыби льдистой, хмурой и худощавой почвы, не опомнившись, не встретившись взором со звездой своего пленительного счастья, наслаждалась новоприобретённым бременем идти вперёд, мною в своё время оставленным далеко позади, в преддверии Эдема, в райской куще заманихи, в дебрях облепихи, лоховины и моховины, в трясине клюквенника, поросшего хамедафной.       Подзолистые белозёмы липких тундр покрылись настом, грязно-серым, как асфальтовая крошка, рассыпанная-разлита поперёк Млечного пути.       О, эта горечь дубильного снадобья, прогорклого взвара из лизергинового праха, настоя на стрелках беспардонных вокзальных часов!       О, это беспутное напластование плоских образов, свисающих откуда-то сверху как багряная виноградная гроздь!       Да, может снова на нас снизойдёт синева. Но кто оповестит нас об этом? Ланцберг? Гинзбург? Кто позвонит и расскажет, что солнце село?       А оно уже давно закатилось за горизонт и померкло в его синих объятиях. Предпоследним лучом своим озарив бурую крону прощальной сосны, оно с громадной скоростью помчалось по орбите и в какие-то два мига навсегда ушло в апогелий.       Гроза ударила в голову свежевыжатым озоном - так, что хотелось отрастить жабры, лишь бы дышать, не чувствуя запахов. Смертоносное дребезжание кисловатого ветра, оставлявшее на губах послевкусие первых февральских сумерек, стучало в ушах беспроигрышным маршем уходящей, маслянистой эпохи. Время попросту кончилось, иссякло.       Отсюда и цейтнот, и ни цента в кармане на центнер пустого пороха - время тоже было деньгами. Сегодня же - нищета: ни счёта, ни продыху, ни щита, который мог бы спасти от точно направленных стрел безвременья.       Раньше мы рыли другому яму. Теперь других не осталось. Все приобщились к нашему ремеслу, и стёрлись границы между мирами. Что ж - сами в неё попадём. Там нам - самое место.       Ну да, давайте, нарисуйте меня на асфальте после этого! Поперхнитесь моим чаем! Что, недосуг? Неохота?       Если я возьмусь писать свою книгу, то на правах эпиграфа к этой главе моей жизни я размещу что-нибудь трагическое, а потом, сев за Симеонов стол на табуретку, примусь перечитывать это, полное неосознанного смятения предложение, и запивать его ароматным паром земляничной заварки.       У меня есть алиби - я никогда не злюсь и не просчитываю наперёд. Я безвредна, как повявший лист салата-латука. Но несмотря на это, меня обвинят и повяжут. Просто-напросто потому, что нельзя вот такой жизнью жить, нельзя всюду кишмя кишеть и крутиться, как полоумная белка, в колесе Сансары, вырабатывая киловатты энергии за один-единственный орех платы. И чёрта с два я его закопаю!       Меня теперь постоянно клонит в сон. Апатия, агендерность, аритмия, автономия... Как творожистая масса, налипает на меня обсессивная крахмалистая дремота. Я еле выдавливаю из себя слова, и каждое с характерным свистом вырывается из моих уст. Но видя это, окружающие лишь сильнее начинают умолять со всех сторон: говори. Но речь моя - уже не слова-паразиты, но слова-хищники, которые тут же, не обинуясь, целиком поглощают свою жертву. Надо срочно сказать, воскликнуть, выдавить что-то непонятное: это их остановит хотя бы на миг.       Словесное полотнище лишь читатели находят хорошо сотканной материей, а автор смотрит изнутри и видит швы, и небрежный покрой, и завязанные узлом кончики ниток. Нестиранная, прогорклая, мятая, ворсистая в катышках ткань! Как модно ты выглядишь в глазах теперешней публики!       Нет, Пелагея, и на твой вирус есть гидовая РНК, и транскрибируется она с той последовательности строк и строф, которую, превратив в полотно, используют как скатерть для письменного стола.       Вначале было Слово. А потом и слова закончились. Мне чудится страшное видение: огромный фермент медленно ползёт по моим словам и ищет стартовый кодон, чтобы усесться и начать уже считывать хоть какую-то информацию. А его всё нет и нет. Одиннадцатая часть почти на исходе - а читать нечего. Ну и экзонуклеазой его, весь текст! Нужен больно...       Надо вернуться. Вернуться! Я хочу снова говорить на своём языке, жечь своё электричество и видеть свои сны. Хочу верить, что завтра и до туда дойдёт письмо.       Не верь, не завтра оно дойдёт,       Не будет дан на него ответ,       Не будет нужен к нему вопрос,       Не будет важен для нас контекст,       Не будет ясен для нас прогноз,       Не будет вечен его вердикт,       Не будет другом никто спасён,       Врагом не будет никто убит,       Не будит нас поутру петух,       Не видит нас новостной канал,       Не слышит наши мольбы никто - И спустя неделю я снова пошлю письмо.       Воображение рисовало мне огромные и упругие, серебристые дирижабли, летящие друг за другом и грузно гудящие взволнованным гелием. Я сидела на пожухшей за зиму траве и с замиранием сердца глядела на горизонт, до боли в глаза высматривая эллиптические силуэты неведомых зеппелинов.       Письмо вернули мне на руки: нет и не будет таких адресатов.