Сумбурное небо (роман-"антиутопия")

      Тряпичный океан умолк, перебитый обрывками недосказанных фраз. Печальные дюны отсырело молчали в такт, не силясь сообщать хоть как-либо о своей близости. Ходить придётся долго - возможно, всегда.       Раньше меня отвозили, а теперь вроде как доверили самой добраться - дескать, ничего, идти по прямой, недолго и даже по красивым местам. Но кто я? - так, романтик с хоаноцитной камерой вместо сердца. Его и разбивать-то сочли несолидным - так, соскоблили позолоту. Нет, не об этом надо думать, а то ввек не выберусь.       Наш мир рано или поздно забросят - вот что страшно. Деревянистые контуры лачуг, созданные фактически из ничего, поддерживались волей обитателей, да и то скорее потому, что обменять их было всегда не на что. Кого-то это не остановило, кто-то потух за пеленой истерзанных горизонтов.       Дай знак, Октябрина, водрузи штурвал на нос моего ковчега! Штурмом вернём себе право читать вслух! Приступом победим досаду безмолвия! Где ты, за каким поворотом реки? Только рифмы и только гомон.       Нет, надеяться на переменчивых - плохая стратегия, из них ненадёжные проводники. Они перестают говорить, как только уходят из мира слов, и не шибко-то стремятся вернуться. Мы для таких - забава, чекпоинт.       На меня опять рассчитывали, а я ушла.       На меня косо показывали пальцем, и я прогибалась под его острием.       Я так долго переживала, что, кажется, пережила своё. Камбий дал слишком много годичных колец, и я одревеснела, лигнифицировалась и больше не пою о вечном апреле, не разглядываю мезосферные облака. Меня выстирали в щёлоке, вырастили в горшке и выстроили следом за бравой толпой держать пари, что и в закулисье я разожгу костёр.       Огонь загорелся и без меня. Я лишь подкидывала туда поленья, пока меня саму не положили в поленницу и не воткнули колун куда-то в район пейсмейкера. Смеюсь. Во мне и сжечь-то нечего.       Евстахий тогда принёс ещё охапку дров, норовил поддержать пламя. Сейчас помню, как наяву: отблески костра в его очках, играющие с задумчивым, напряжённым взглядом, и морщины на лбу, и немой вопрос на всегда обиженных губах - как, мол, продлить гарантию?       Мне жаль его. Он был больше всех недоволен происходящим, а потому сильнее всего к нему привязался, хотя сам бы никогда в жизни не признал бы этого. Он был и Байрон, и другой, но всё же слыл базальной ветвью кладограммы, шунтом каждой реакции и вообще пучком фермионов.       Только что поняла это как следует. Мне же, чтобы прийти к чему-то новому, обязательно нужно это проговорить, а мыслить я умею лишь циклично. Я текст, и я сама себя пишу. А вот смыслом меня наполняют уже другие, абсолютно стихийно и стохастически. Поручите десятку малознакомых людей написать вместе единый связный текст и посмотрите, что получится на выходе.       ...И всё же он остался, хоть и написал прощальную записку - дескать, не ждите. Раньше я не понимала, почему он просто не уйдёт, а теперь вижу.       В нашем языке как-то не сложилось местоимения "я". Он, она, они - этого было предостаточно, обо всех можно было рассказать что угодно. А меня не было. Моя личность имплицитно, суррогатно была наштрихована поверх ландшафта.       Вокруг меня какая-то стройка. Эту часть мира ещё не соорудили, и она простаивает, мокнет в весенних росах и куда-то растёт. Дряхлый экскаватор, нанюхавшись зрелого туфового песка, в бессилии воздел ковш к небу. Каток, уминая щебнистый гравий, флегматично полз по краю карьера. Дело пахло гудроном, жареным мясом и тёплой мартовской сажей. И небо было синее-синее...       Очень больно, страшно и обидно осознавать, что скоро всего этого у меня не будет. Если я потеряюсь здесь, про меня просто-напросто перестанут писать. А таких не шибко-то жалуют. Растворюсь, отшуршу плюмажем, отзвеню никелированными цепями, исчезну. Стану наподобие тениды, превращусь в метафору бескрылости, буду безвольно и блекло волочиться по старой и трухлявой почве, смотря под ноги и не видя ног. "Как Пелагея! - ёкнув, заметил на редкость резко внутренний голос. - Я должна была следить за ней, а вместо этого сама в неё превращаюсь". Теперь я не идол, а просто истукан, а языческое разноголосье домашней пустыни смолкло, охваченное ночью.       Серпокрылая степная пустельга криком проторит мою дорогу, мягкотелый байбак укажет направление, ручей приведёт к новой земле - но всё будет бесконечно далеко от знакомых мест.       С холодом птичьего сумрака нахлынул страх. Беспросветная робость послезакатного багряного неба, проштемпелёванного жирными чернильными облаками, акробатом спрыгнула на почву и склеила животрепетание пейзажа. Чёрная мантия космической бездны накрыла и обездвижила землю. Идти было решительно некуда.       Что было дальше, помню плохо, смутно и обрывисто. Кажется, я упала раза два, прежде чем окончательно съёжиться на травяном днище того котла, в котором варилась весь сегодняшний день. Потом вроде была гроза, а может быть это был циклон или цунами. Продрогшая, озябшая и вымокшая, я уже не искала дороги, а плелась в случайном направлении, мечтая, что скоро взойдёт новое солнце и просушит наступившее утро.       Оно не взошло. Мрачная завеса туч весь день всхлипывала изморосью, и всё утопло в чавкающей болотине, укутавшись в сырой туман. Мутнокапельное варево одичалой и какой-то пустой росы разъедало все надежды, мысли и побуждения, как бы замещая их еле трепещущей, инфернальной материей.       В таких местах, кажется, не бывает рассветов - одни закаты.       В таких местах никогда не ступала нога человека - здесь волочились ползком.