Недотрога

Чонгук действительно не хотел идти домой к Сокджину, там ведь будет выпивка, Тэхён, все «свои» и... Сондык. Откуда он вообще взялся? До того, как Тэхён появился в жизни Чонгука, тот был рад не знать всяких там Сондыков. Парень-то он, может, и неплохой: спокойный, неконфликтный, только вертится рядом с Кимом и бегает за ним хвостиком куда можно и куда нельзя. Но всё это не отменяет того факта, что он раздражает Чонгука своей физиономией просто смерть как. Но сегодня Чонгук – молодец. Он выбрал тактику игнора всех раздражающих его факторов и через полчаса они с Чимином уже были у Сокджина дома. Сондык, кстати, тоже был уже там. Сидел рядом с Тэхёном на диване, они о чём-то болтали с Намджуном, который не воспринимает новичка в их компании как потенциальную угрозу. Наверное, на него пофиг всем, кроме Чонгука, а причины на то известны каждому первому в их кругу. Тэхён удивляется, когда видит его, но улыбается и просто чуть ли не светится от удовлетворения его маленькой прихоти, и у Чонгука настроение становится немного лучше – его ждали, – пока Сондык не протягивает ему руку для пожатия. Жалко парня. Кому-то не достает мозгов не совать руки куда не надо, а кому-то не достаёт тактичности. Чимин жмёт руку первым, а Чонгук падает на диван перед Кимом, который сидит, закинув ногу на ногу, и хитро щурится, скалится зубастый. Хорошенький. В любимых Чонгуком чёрных джинсах и том самом свитере. Может, этот вечер не будет таким уж плохим? Сондык, кажется, даже не понял, что произошло, а Тэхён как будто правда не понимает того, что Чонгук хочет открутить голову его кавалеру. С чего он решил, что они пришли парочкой, никто, кстати, не знает. Это оговорено не было, да и на люди у них такие вещи в принципе не выносятся. Это если бы Чонгук с Тэхёном встречался, то он бы, хах, да... Всякое вытворял бы, потому что на голову отшибленный. Своих предпочтений он не стесняется, и отношений с Тэхёном стесняться бы не стал. Этой бестией только хвастаться, гордиться, умиляться ей, в конце концов. Чонгук ещё пить даже не начал, а у него уже прилив нежностей начался. Кошмар. — Играем, — командует Хосок и хлопает в ладоши. — «Успеть за шестьдесят» или «Полный капец»? Голосуем. Чонгук с ужасом смотрит на Хосока, который злобно потирает ладошки, пока Сокджин тасует карты. Что бы они ни выбрали, закончится это одинаково плохо: они все нажрутся в хлам. Без вариантов. — А что насчёт правил? — подаёт голос Сондык, и Чонгук едва сдерживается от того, чтобы не поморщиться. Этот парень вообще не вписывается в их компанию, чего Тэхён с ним носится? Он ведь и с Чонгуком носится почти так же, и какой в этом всём смысл? Нравится коллекционировать влюблённых дурачков? Это, блин, жестоко. — Никаких правил, мальчик, — Сокджин говорит грозно, нагоняя жути. — Я за капец, — лениво вклинивается Юнги. — Я тоже, — поддакивает Намджун, и все соглашаются с ними, даже Сондык, хотя он понятия не имеет, что его ждёт. Да их всех без вариантов ждут обнимашки с фаянсовым, занимайте очередь, мальчики. Мнения Чонгука, кстати, никто не спрашивает, ему просто тычут в лицо колодой и велят выбрать карту, начиная игру. Нет, это реально капец полный, потому что ему выпадает тройка, и по правилам он должен выпить три шота подряд. Чимину везёт больше – ему выпала шестёрка, то есть возможность задать абсолютно любой вопрос, кому захочет, Юнги – двойка, а дальше всё сложнее. Когда Тэхён показывает пятёрку буби, все, кроме Чонгука, улюлюкают. Попал. Он реально попал, это капец полный! Тэхён смотрит ему прямо в глаза, закусывает губу, вертя карту в руках, и, разумеется, выбирает Чонгука своей жертвой. По правилам игры Ким имеет право выбрать того, кто выпьет за него пять шотов. Он гаденько улыбается и указывает картой на Чонгука, а Хосок уже наполняет рюмки, угорая с ситуации во весь голос. Ох, да, ситуация идиотская. Чонгук такими темпами будет в зюзю уже через полчаса. Пить они решили пиво, потому что если Чонгук выпьет восемь шотов соджу подряд, то его можно будет переобувать в белые тапочки и выносить ногами вперёд. А они ведь только начали. — Дама, — Сокджин демонстрирует карту. — Пьют только девочки. — Что за дискриминация? — ворчит Хосок и наливает себе в рюмку пива. — Я за отмену половой принадлежности. Он опрокидывает рюмку, пока Чонгук неторопливо расправляется уже с пятой. Ему реально торопиться некуда. — Нельзя, нахрен, отменить то, что дано тебе матушкой природой, — философски изрекает Юнги и допивает свой третий шот. — Сондык, — влезает Чимин и щурится. — Последний раз, когда ты возбудился против своей воли? В гостиной поднимается шум, и Сокджин поощрительно хлопает Пака по спине. Нет, а ещё тупее он вопроса задать не мог? Будь это привилегия Чонгука, он бы... А что он бы? Ему хотелось бы знать лишь одно, то, что могло подтолкнуть его хоть к каким-то действиям, касаемых Кима. Сондык косится на Тэхёна, а тот, не сдержавшись, смеётся, и у Чонгука в животе всё ухает: у него с Сондыком свои секретики, что ж, круто. Почти не неприятно наблюдать за этими двумя. И зачем Чонгук вообще пришёл? — Вчера, в автобусе, — Сондык морщится, добавляя: — Старушка-извращенка тёрлась о меня своей задницей. Это было охренеть неловко. Хосок смеётся громче всех, наливая себе шот, хотя по правилам он пить и не должен, а Чонгуку уже не очень радостно. Тэхён не сводит с него взгляда всю дальнейшую игру, смеётся, улыбается, щурится, скалится, выпивает свои шоты, веселится, в общем. А Чонгуку не до веселья. Он просит соджу вместо пива, и Юнги выгибает бровь, толкая его коленом в бедро. Вот не надо, ладно? Чонгуку по-человечески фигово. Хуже Сондыка напротив может быть только Сондык, которого Тэхён хлопает то по спине, то по ноге. Ракурс Чонгук выбрал самый удачный, самый классный, видно всё, чего видеть отродясь не хотелось. И, вроде, между ними ничего не происходит, это даже на заигрывания не тянет: Тэхён просто хочет поддержать друга, который впервые в их компании. Но у Чонгука на душе такая тоска смертная, что хоть сейчас в петлю. Он ещё та королева драмы, и ему, вообще-то, действительно неприятно наблюдать за всем этим, а уйти – значит выдать себя. Он твёрдо решил напиться, так что теперь его никто не остановит. Но даже спустя час игры и выпитого пива с соджу, единственное, что чувствует Чонгук – бесконечная усталость, а бонусом – дикое головокружение. Ни радости, ни облегчения, ни эйфории от выпитого он не испытывает. Тэхён всё так же – напротив, по ощущениям – бесконечно далеко, и кто в этом виноват? Только Чонгук. Эта бестия-то сама к нему в руки идёт, просится, чтоб приласкали и перестали отталкивать, зачем-то рушит хрупкий мирок Чонгука, который и без того на ладан дышит. Да как Чонгука вообще сможет полюбить хоть кто-то, если он сам себя не любит? Проблема вечная, стара как мир. А Тэхён только и делает, что поглядывает на Чонгука искоса. То в одну сторону голову наклонит, то в другую, то ласково сощурит глаза, как будто знает, что Чонгуку нужно его внимание больше, чем внимание всех вместе взятых в этой комнате. Стране, планете. Вселенной? Что-то Чонгук совсем разнежился, ему бы водички, поэтому он, ожидаемо, самым первым выходит из игры и поднимается с места, как Хосок пьяным голосом бормочет: — А кто первым уснёт, тому страпон засунем в задницу. — И откуда, — негодует пьяный Юнги, — скажи мне на милость, у тебя хренов страпон? Хосок икает: — А чё сразу хренов? Нормальный он. — У любого уважающего себя мужика, — Тэхён поднимает палец в воздух, и он, между прочим, намного более трезв, чем Чонгук, — должен быть хорошенький хер, который может согреть его холодной одинокой ночью. Сондык морщится так, словно ему в рот лимонов напихали, а Чонгук нахохлился и стоит шатается, убивая это чучело взглядом. То есть заигрывать с Тэхёном ему нормально, а как своим хером греть – так это противно, это сразу мерзость? Вот сволочь двуличная. Чонгук его прям терпеть не может. Если бы не наличие свидетелей, он бы уже давно скомуниздил у Хосока страпон и истыкал им этого Сондыка вдоль и поперек, чтоб знал как морщиться. Он шатается до кухни и умывается холодной водой, из гостиной слышится смех, тяжёлый грохот и снова громкий смех, а Чонгуку, наверное, пора домой. Довеселился. И о чём он думал, напиваясь до такой степени? Он упирается руками в столешницу, переводит дух и чувствует, как его осторожно обнимают со спины. — Привет, недотрога, — руки Тэхёна сцепляются в замок на животе, а Чонгук не чувствует ничего, кроме желания забрать этого зубастого себе. Отвезти домой, уложить рядом, чтоб не дрыгался и желательно не пытался обнять, и уснуть вот так. А потом проснуться, и чтоб всё у них было нормально; чтоб у них просто всё было, а не чтобы вот так, как сейчас – никак. И кто бы рассказал Чонгуку о том, как отпустить себя, о том, как быть нормальным, то есть таким, как Тэхён: простым, открытым, весёлым и надоедливым. Чонгук ужасно устал быть собой. — Отвезти тебя домой? — спрашивает Тэхён и упирается подбородком в плечо. Чонгук маленький, что ли? Он и сам в состоянии вызвать себе такси и это... Так, ещё раз, зачем ему такси? А, он домой собрался, вот, точно. В общем, тут даже ему ясно сразу – не доедет. Он расцепляет пальцы Тэхёна, чувствует его тяжёлый вздох и поворачивается к Киму лицом, а тот устало улыбается, поднимая руки в капитуляционном жесте. Сдаётся, знает, что трогать нельзя, потому что Чонгук там кто? Зверь нелюдимый, точно. Но ему так хочется побыть зверем обыкновенным, домашним, прирученным. Это пиво и соджу вступили в бой с его разумом и парализовали здравый смысл. Руки сами тянутся к рукам удивлённого Тэхёна, сами прижимают к себе, гладят по спине, пробуя на ощупь тот самый свитер. Тэхён до ненормальности мягкий, тёплый, позволяет зарыться носом в свои волосы, разрешает побыть слабым и тихо мурчит на ухо, с удовольствием обнимая в ответ: — Большой шаг для тебя, недотрога, а? А Чонгуку так хорошо: он пьяный и обнимает солнце в человеческом облике. Лишь бы не расплавиться, лишь бы не сгореть. — Поехали? — Тэхён ловит его размытый взгляд, смотрит на губы, а Чонгук только в глаза: в них душа непокалеченная, совсем не такая, как его. Он сам на долю секунды чувствует себя совсем здоровым, когда Тэхён легко касается его губ своими. — Я даже приставать не буду, просто посплю рядом, — обещает тихо. А Чонгук сдаётся и сам целует, усложняя этим всё ещё больше. Знает, что пожалеет, что мучает не только себя, что сейчас он пьян и влюблён до беспамятства, и что завтра всё вернется на круги своя: торг, отрицание, гнев, отрицание. Одна ночь в обнимку ничего не изменит, а в голове на повторе мантрой, пока губы ласкают чужие, пока руки нежно обнимают то, что не его: «Лишь бы не сгореть». Тэхён целуется нежно, вкусно, улыбаясь, пока Чонгук наслаждается его простотой, не понимая всей ироничности данной ситуации. Они пожар тушат керосином. Не сгореть уже не получится.

*****

Лучше бы Чонгук не просыпался. Лучше бы не открывал глаза, не дышал так глубоко, лучше бы не понимал. Он явно не дома, абсолютно точно голый в постели Тэхёна, рядом с Тэхёном, обнимает его со спины, горячо дыша в затылок. И Чонгук не помнит, как раздевался и зачем, зато он помнит всё остальное: как они приехали на такси к Киму, как он не хотел его отпускать, как сам лез целоваться, и как они легли спать в обнимку. Всё было достаточно невинно, то есть ещё не испорчено до конца, и как же вышло так, что трусы Чонгука сейчас не на Чонгуке младшем? Его член определенно упирается Тэхёну в ягодицы, и тот начинает ворочаться в постели, поворачивается к Чону лицом, чтобы увидеть его офигевшую физиономию и усмехнуться: — Ну и дикая была ночка, — голос хриплый, сонный, а в глазах такой задор. — А ты, оказывается, та ещё дотрога, а? Во-первых, Чонгук уверен, что до секса у них не дошло, он бы просто ничего не смог в таком состоянии. Ему и не хотелось даже! Во-вторых... да это всё, в общем-то. — Почему я голый? — он дыбится, хмурится, натягивая одеяло на грудь словно кисейная барышня. — Такой вот дресс-код в мою постель. — Я не помню, чтобы разрешал себя трогать. Тэхён смотрит на него снисходительно. — Когда ты вообще разрешал мне хоть что-то? — вопрос очень резонный. Он хватает одеяло и тащит на себя, приближаясь, а Чонгук от него, назад, к самому краю кровати. И там позади – пропасть, а перед лицом – Тэхён, ласково сощурившийся, осторожно хватается за руку Чонгука и тянет на себя, а тот дышит как загнанный в угол зверь. Страшно не то, что он голый в кровати Тэхёна, не то, что Тэхён такой же голый рядом с ним, и даже не то, что у них всё вот так, не очень нормально, как-то не по-людски и странно. Неоднозначно. Страшно то, как Чонгук стискивает челюсти и хватает его за руку, не позволяя приласкать. Страшно то, как он долго смотрит Тэхёну в глаза и не находит в них неприязни или даже издёвки. Они всего лишь проснулись в одной постели, всего лишь целовались до умопомрачения весь предыдущий вечер, пьяные и румяные, у них всего лишь всё взаимно – это очень страшно. У Чонгука сердце – тысячу ударов в минуту, тяжёлое дыхание и искренний страх в глазах, когда Тэхён подбирается ближе, чтобы прилечь к нему головой на грудь, а потом тихо просит: — Ну не убегай, — так ласково. Да куда ж он убежит в таком виде?.. Чонгук обессиленно опускает голову на подушку, не зная куда деть руки, а Тэхён тем временем удобно пристроил правую на его часто вздымающемся животе. Выводит узоры пальцами на подтянутом прессе, льнёт ближе, как будто из них двоих он больше всего нуждается в заботе. А что, если так? Чонгук опускает руку на его голую спину и чувствует, как Тэхёна пробирает дрожь. Бестия чувствительна к его прикосновениям, трётся щекой о грудь, растопыривает пальцы и скользит ладонью по животу вниз, под простынь, но Чонгук реагирует быстро, хватая его за руку. Что этот зубастый вообще себе позволяет?! — Ты уже в моей кровати и голый, чего добру пропадать? — искренне негодует Тэхён. И надо было Чонгуку из всех людей в мире влюбиться именно в него. Нормального-то выбрать было сложно, что ли? — Это изнасилование, — бурчит Чон, а Тэхён поднимает голову и скептически смотрит на него. У него, разумеется, всё проще, чем у Чонгука. У того вообще причин не быть с Тэхёном вагон плюс маленькая тележка, да ещё чуть-чуть, а там ещё немного и ещё небольшая горстка, но Киму, честно говоря, до фени, что там и как. Ему просто хочется себе именно этого человека: вечно хмурого, сложного, колючего, всем недовольного, – это просто у Чонгука скорлупа такая. А внутри-то он нежный и мягкий, всегда смотрит с таким обожанием и болью, что у Тэхёна самого сердце ноет. Ему сначала было просто интересно, что там у Чонгука, насколько с ним всё плохо, а потом знать, что с ним наоборот всё нормально стало необходимостью. Пускай грубит и хохлится, Тэхён готов потерпеть его недовольство, потому что знает: быть не в ладу с самим собой и своими чувствами – очень тяжело. На такого нельзя злиться, такому нужно помочь, потому что сам себе он помочь не сможет. С Чонгуком нужно дьявольское терпение, немного наглости – может быть, много – и осторожность, которыми Тэхён, к его счастью, обладает. С Чонгуком вообще нужно уметь быть всяким, нужно уметь быть человеком под настроение. И с ним, вообще-то, нелегко только первое время, пока он совсем к себе подпускать не хочет, а когда всё уже вот так, что он в постели Тэхёна и голый, тогда уже всё. Тогда уже можно почти всякое, ведь Чонгук разнежился, подпустил к себе и не укусит. Наверное. — Дай мне уйти, — просит Чонгук, а кончики пальцев вздрагивают: хотят прикоснуться, противоречат. — Что, если не дам? — нагло звучит в ответ. У Чонгука взгляд такой усталый, как будто он за эту ночь постарел не на один десяток лет. Он помнит всё. Поездку на такси, пока Тэхён лежал головой у него на плече, пах алкоголем и перебирал его тонкие пальцы. Он помнит постель, и как они лежали друг напротив друга, глядя глаза в глаза, соприкасаясь руками и чем-то большим, чем душами. Может, так казалось только Чонгуку? Может, он один из них двоих чувствовал эйфорию от долгих, тягучих поцелуев, какую не подарит ему ни один наркотик мира? — Если не дашь уйти, я останусь, — угрожает не Тэхёну, а самому себе, чтобы отрезвить разум. Не помогает: остаться очень хочется. И ведь действительно страшно, потому что это сродни обещанию – не покидать. А Ким согревающе улыбается, он по-своему счастлив. Ну, ещё бы ему не радоваться: приручил зубастый, вот и лыбится. Он водит рукой по животу и боку, наверное, успокаивает; не отпустит, потому что не хотел и не собирался. Его губы целуют чуть ниже рёбер, а Чонгук прикрывает глаза, он устал от противоречий, и он сдаётся. Не сможет он бегать от этого бесконечно, рано или поздно пришлось бы взглянуть своим страхам в глаза. И он смотрит сейчас, притянув Тэхёна за лицо обеими руками. — Хочешь, в кино свожу? Не хочешь? — предлагает Ким, но Чонгук упёрто молчит. — Выходные все наши, и я уже сказал Чимину, что верну тебя ему только завтра вечером. Целым, невредимым, опороченным. Отдроченным, если угодно. Чонгук хмурится, а Тэхён нагло тянется поцеловать, но руки не дают его лицу приблизиться. Сейчас решается кое-что очень важное, серьёзное. По крайней мере, для Чонгука всё именно так, ведь если у них и дальше всё будет так запутанно и неопределенно, он лопнет от негодования. — Ну-у, недотрога, — противно ноет Тэхён. — Дай поцелую. Всего зацелую, хочешь? — Хочу. Тэхён удивлённо хлопает глазами, растерявшись на долю секунды. Да чтоб Чонгук дал волю, да чтоб позволил себя целовать трезвым – нонсенс! Ему, должно быть, послышалось. Но Чонгук не шутит, по лицу видно, и Тэхён снимает с себя маску зубастого, надоедливого. Входит в положение. Становится серьёзным, убирает руки от своего лица и целует сначала в лоб, разглаживая хмурые складки, а затем в висок, и в щёку, и скулу, и подбородок, и шепчет: — Ты не представляешь, как хочу я. И между ними происходит что-то важное: Тэхён действительно целует его всего, лижет шею, ключицы, не кусается, как и обещал, а Чонгук гипнотизирует потолок. Ему это нравится, и его это... возбуждает. Не потолок, в смысле, а Тэхён, и в один момент всё кажется таким простым. Чонгуку нравится, ему по-настоящему хочется, а раньше ведь не хотелось. Раньше хотелось только целовать и обнимать – картина рейтинга ноль плюс, ей-Богу. Когда отпускаешь себя, чувства не кажутся балластом или непосильной ношей. Чувства, в конце концов, существуют не обязательно для чего-то плохого, иногда они просто есть и дают знать, что ты всё ещё жив. И в груди сейчас чувствуется какое-то странное облегчение, какого Чонгук не испытывал уже очень давно. Это чувствуют люди, когда тревога отступает? Почему никто не сказал ему о том, что это так приятно? И когда Тэхён целует его над сердцем, и когда обхватывает губами сосок, облизывает языком – тоже приятно очень. Кровь приливает к члену, когда Тэхён внаглую забирается сверху и садится на живот, демонстрируя Чонгуку все свои интимные прелести. Он возбуждён, доволен и чуть ли не светится от предвкушения, а у Чонгука ступор, переключение с красной лампочки на зелёную и внезапное осознание: ему можно трогать это вкусное тело. Трогать прямо своими руками, пальцами, ртом? Где угодно, как угодно? А так можно было? Тэхён тяжёлый, и он даже не старается облегчить участь Чонгука. Сидит себе, разведя коленки в стороны, беззастенчиво светит своим стоящим колом членом, играет пальцами на рёбрах Чонгука как на клавишных, нарочно царапает ногтями соски, посылая сладкие импульсы прямиком к его достоинству. И щурится. И снова прикидывается любимой зубастой бестией, прекрасно зная, что возбуждает. Только вот не понимает насколько. — Твой хер достаточно хорошенький, чтобы согреть меня? — склоняет голову набок и кусает губы. Чонгука это вообще ни разу не возбуждает, Тэхён иногда как выдаст – хоть стой, хоть падай. И это он ведь поддержал идею Хосока со страпоном, и он уважающий себя мужик, то есть, выходит, он таким балуется? У него есть резиновый член, которым он... удовлетворяет себя? А Чонгук может на него взглянуть? Это чистый интерес, ему хочется увидеть лишь игрушку, а не то, как Тэхён себя ей... С ума сойти, да Чонгук, оказывается, извращенец, потому что, вообще-то, именно это ему увидеть и хочется. И ему хочется трогать, чувствовать руками, пальцами, его рецепторы тоже сходят с ума. Он подхватывает Тэхёна за коленку, а затем и за вторую, заставляет вытянуть ноги и ставит ступни по обе стороны от своей головы. Момент достаточно интимный, и Чонгук, вообще-то, не знает, что нравится Тэхёну, чего тому хочется. Ким просто упирается руками в его бёдра, поддерживая себя, и с интересом, завороженно наблюдает, свободно расставив ноги в стороны. Взгляд у него дикий, горящий, как будто всё это для него в новинку, а Чонгук не торопится. Он вообще торопиться не любит, поэтому пробует сначала на ощупь, ведёт ладонями по икрам вверх, к коленям и обратно, наслаждаясь. Под пальцами кожа нежная, гладкая, актёришка-то следит за собой, хотя Чонгук недалеко от него ушёл. Он танцоришка, так что ему также не подобает светить перед девками своими волосатыми ногами. От Тэхёна ощущения совсем другие, не такие, как с девушками. Он даже смотрит совсем иначе, ведёт себя уверенно и не боится показаться не с того ракурса, не с того бока, не закрывается, не стесняется. Знает, что красив, что привлекает, что к нему тянет всех без разбора, а он вот взял и выбрал самого нелюдимого, самого грубого, дёрганого и хмурого, но самого нежного. Тэхён просто умеет смотреть дальше панциря, в самую-самую глубь, умеет подмечать, отличать настоящую агрессию от обычного желания защитить свою мягкую натуру. Он видит многое. Он видит в Чонгуке то, чего тот сам в себе не замечает. А Чонгук ласкает его как давний любовник, как будто и не он это бегал от Тэхёна столько времени, как будто не его выставлял за порог. Он чуть приподнимается и касается губами ступни, а у Тэхёна на лице шок, восхищение и глаза горят огнём. Поцелуи поднимаются выше, ложатся вдоль косточки до самой коленки, и Чонгуку приходится привстать на локтях, чтобы оставить поцелуй на самой вершине. Добрался. Покорил. Ему слова не помогут, он умеет говорить либо грубо, либо молча, трогая поцелуями не тело, а душу. У Чонгука вообще всё от души и для души, и ему не сложно держать себя в руках, даже когда Тэхён ёрзает на его животе, часто дыша от возбуждения. А Чонгук спокоен как удав, ему крышу от всего этого не сносит. Только если чуть-чуть. Он сгибает колени, чтобы Тэхён мог опереться на них спиной. Он заботится, ну а хрен ли нет? У них интим, нежности, Чонгук, ласкающий языком острую коленку, приятно удивлённый Тэхён, который возводит взгляд к потолку и, возможно, молится, и его покрасневший член, сочащийся смазкой. Картина маслом. Тэхён судорожно выдыхает с тихим стоном, больше похожим на негодование, когда Чонгук обхватывает ладонью его член. На ощупь так же приятно, как и на вид, под пальцами – горячая плоть, на глазах – Тэхён, судорожно облизывающий губы. Чонгук умеет быть беззастенчивым, не надо думать о нём плохо. Он вообще умеет быть всяким, просто не позволяет себе. Вернее, не позволял. А сейчас он закидывает ногу Тэхёна себе на плечо, прикусывает несильно за голень, зализывает как ласковый зверь, жалеет и извиняется за то, что выгонял. Ему тоже бывает стыдно, совестно. Тэхён толкается бёдрами в его ладонь, сжимает одеяло в кулаках, чуть ли не воет оттого, что не прогадал с выбором. Тоже добился, тоже покорил. — Растянешь меня? — горячо шепчет, раскрасневшийся, вгоняя Чонгука в ступор такой откровенностью. Он, вроде, что-то про отдроченность говорил, а не про оттраханность, да? — Я и сам могу, — Тэхён дышит очень тяжело, — ты просто скажи, чего хочешь. А Чонгук по-прежнему хочет целовать и целовать, обниматься, лобызаться. И, ладно, совсем уж чуточку хочет подрочить на вид перед собой, а чтобы вот так, чтобы пихать в Тэхёна что-то и делать ему неприятно, он не хочет. — Я не хочу спать с тобой, — спокойно врёт Чонгук. Да хочет он всё, просто страшно делать такой большой шаг. Секс между мужиками – это вам не шутки. Тэхён нагло усмехается, обхватывая ладонью руку Чонгука, и сжимает её крепче на своём члене. Ласкает пальцами Чона самого себя, заходится дрожью, откидывая голову назад, и сладко-пресладко стонет. Зараза. У Чонгука между ног всё поджимается и изнывает, а Тэхён тут, видите ли... А он тут вот это! Нет, ну какого, собственно, хрена Чонгук должен мучиться и страдать, когда его ненаглядный сам просится быть растянутым, разложенным, разомлевшим? Да и у Тэхёна это вряд ли впервые, Чонгук держит в голове заметочку про согревающий его холодными ночами резиновый хер. И хотя бы к нему не ревнует – уже небольшая победа над самим собой. Чонгуку дышать тяжело, хотя по большей части это от того, что Тэхён сидит на нём, не Дюймовочка ведь, так что он спихивает парня с себя, садится на самый край и переводит дух. Брать или не брать, вот в чём вопрос. А Тэхён сам на коленках подползает к нему со спины, зарывается носом в волосы, обнимает за шею и горячо дышит на ухо: — Под кроватью. Чонгук кидает взгляд себе под ноги, догадывается, о чём ему говорят, не дурачок ведь. По крайней мере, не до конца. — Ну? Гну, блин! — Не будь хотя бы со мной таким колючим, — Тэхён целует его в шею, в выпирающие косточки. Разводит колени в стороны, а Чонгук ведётся и кладёт на них ладони, чувствуя упирающийся ему в спину член. — С другими будь таким, со мной не надо. — Каким с тобой надо быть? — хмурится Чонгук. Тэхён берёт одну его руку и неторопливо ведёт ей по бедру выше, сплетает их пальцы, всё лезет внаглую со своими поцелуями. Уже после ласково водит ладонями по предплечьям, обхватывает ими шею Чонгука на манер Отелло и грубо кусает в загривок, не отпуская, а потом так шумно и устало дышит, что аж пожалеть хочется. Он доверительно хрипит севшим голосом: — Таким, Чонгук, понимаешь? Ещё как понимает. Ему ведь хочется быть с ним таким же, хочется доверять. Пора уже вывести их отношения на новый уровень, спустя полгода бессмысленной беготни. С Тэхёном даже дышится легче, с его поцелуями на скулах и щеках Чонгук даже мог бы себе понравиться. Он достаёт из-под кровати полупустой бутылёк смазки, игнорируя валяющийся рядом с ней резиновый член. А ничего, что под кроватью антисанитария полная? Если уж Чонгук должен будет позаботиться о заднем проходе своего парня, то ему стоит найти другое место этой штуковине. Своего кого?.. Парень – это если они встречаются, если были на свидании, занимались сексом, если всё оговорено и обоюдно. — Свидание? — Чонгук серьёзно смотрит на Тэхёна, который уже тянет свои загребущие руки к его достоинству. — Что, прямо сейчас? — хмурится тот, замирая на полпути. — После? — После, Чонгук, хоть на край света, — облегченно говорит Тэхён и падает на постель, раздвигая ноги, являя всего себя. — А сейчас постарайся и хорошенько растяни меня, — он кидает взгляд на член Чона. — Очень хорошенько, окей? Чонгук понятия не имеет, что такое «очень хорошенько» и как вообще определить эту степень хорошенькости. Он никогда не делал этого и просто знает, что в Тэхёна надо запихать побольше пальцев, возбудить его, не кончить самому, а главное – много целовать. И он целует, не оставляя после себя следов, греет смазку в руке, растягивает одним, потом двумя и тремя пальцами, не в силах оставить его бёдра в покое. Целует чувствительную кожу, понимая, что, кажется, до ненормальности одержим этими ногами не только в обтягивающих джинсах. Закидывает одну себе на плечо, лижет под коленом и кусает, вызывая в Тэхёне крайне смешанные чувства: он стонет, распахивая глаза, и на лице отражается искреннее непонимание. — Ох... — Ох? — Чонгук замирает. — Это так приятно, — выдыхает Ким. Ну, Чонгук, вообще-то, и так не стремится сделать ему плохо, но то, что Тэхёну приятно – это хорошо. Это замечательно, это... это должно возбуждать? Чонгука почему-то возбуждает. Особенно когда Тэхён, вспотевший и запыхавшийся, поднимается и притягивает к себе, чтобы поцеловать: с языком, мокро и совсем не нежно, задыхаясь от недостатка кислорода. А после он поворачивается к Чонгуку спиной, перед этим поцарапав его бока в отместку за... да кто бы знал? И становится на локти. У Чонгука вся жизнь перед глазами пролетает, когда он видит ямочки на пояснице. И он совсем себя не контролирует, сначала очерчивая впадины большими пальцами, а затем языком, отчего Тэхён весь дрожит, а колени сами разъезжаются в стороны. — Святая Дева Мария, — выдыхает он шёпотом, но Чонгук всё и так слышит, целуя парня в ягодицу, а следом кусает. — Чёрт тебя дери, недотрога... Тэхён стонет приятно, низко и протяжно, когда Чонгук медленно входит в него. У него самого сбивается дыхание, от головы отливает вся кровь, а в груди горит синим пламенем, сводя с ума и без того двинувшегося головой Чонгука. Ему не в постели Тэхёна надо быть, а дома, не должен он обнимать его, целовать в спину, плечи, кусать за загривок, вбиваясь в него сзади. И его хриплых стонов он слышать не должен. Но Чонгук слышит, чувствует и видит, и обратного пути нет. Он уже здесь, уже в нём, с ним, уже даёт ему упасть животом на постель и болезненно простонать. Наверное, они не должны были, но Тэхён уже пообещал: после этого хоть на край света. А Чонгук уже там, на самом краю, у самой пропасти, из которой стоны Тэхёна льются сладким, манящим эхом. Он поворачивает голову, Чонгук без задней мысли целует его в щёку, скулу, прижимаясь липкой грудью к потной спине, а Тэхён немного безумно улыбается собственным мыслям. И что происходит в его голове в этот момент – непонятно. Он подбирает под себя руки, его лицо тонет в простынях, стоны прячутся в складках одеяла. Чонгук соберёт их чуть позже, закутавшись в мокрую ткань, не пропустит ни одного. В Тэхёне узко и горячо, жарко, липко, они оба мокрые, оба балансируют на грани. Но Тэхён срывается многим раньше: стонет в одеяло, марая постель, так и не прикоснувшись к себе, кусает чистый хлопок, запыхается, кажется, даже злится, чуть ли не шипит дикой кошкой. Чонгук сам дышит через раз – рвано, резко – и понимает, что устоять перед телом под ним было невозможно. Он бы сдался. Рано или поздно сам бы приполз, да, наверняка, когда надоело бы мучиться. То есть очень скоро. Толчки становятся глубже, чаще, отчаяннее, вынуждая Тэхёна негромко скулить в постель, но он ведь сам виноват. Сам спустил с цепи, сам приласкал, позволил, да и скулит он не от боли: ему просто невыносимо чувствовать столько всего одновременно. Чонгук с ним по-своему нежен, обходителен и чувствует он тоже очень и очень многое. Это пик, это очень тонкая грань между тем, что было у них до, и что будет после. Быть свободным от самого себя – высшее наслаждение. Чонгук выходит из него и доводит себя рукой до сладкого исступления, не желая пачкать Тэхёна собой, не оставляя на нём и в нём следов. А тот, не успев прийти в себя, уже снова ластится, жмётся ближе, почти мурчит, хотя на деле просто довольно хрипит, когда Чонгук падает рядом с ним и вытирает рукой мокрый лоб, растворяясь в послеоргазменной неге. Тэхён весь грязный, липкий и довольный. Ещё бы ему быть недовольным, он-то получил, что хотел, а Чонгук-то хотел немного не этого. Нет, он Тэхёна сейчас хотел очень сильно, приласкать, отлюбить, чтобы всё как положено, хоть это и не входило в его планы, но всё-таки просто быть с ним он хочет чуточку больше. А говорить об этом немного страшно, потому что у них, вроде как, всё решено, да? И чего тогда навязываться? Секс, свидание, после на край света, а край света – это очень хорошо. Нет, ну скажите, что в нём плохого? Там будет тишина, пропасть, Тэхён, который пока что просто лежит рядом, загадочно улыбается, рисуя пальцем на плече Чонгука только ему понятные узоры. С ним всё ясно: клеймит бестия зубастая, шаманит, хочет приворожить навсегда. И в его чёрных глазах тоже тишина, такая же пропасть, тот же край света. Ну а падать в Тэхёна – это даже почти что не страшно. Чонгук, прикрывая глаза от нежного прикосновения ладони к своей горячей щеке, кажется, только что достиг дна его бесконечности.