Следующим летом

Два месяца спустя Я иду по коридору первого этажа и бесконечно радуюсь отсутствию здесь людей. Общения мне более чем предостаточно в нашем офисе, а всякие разговоры «ни о чем» или брошенные невзначай двусмысленные взгляды могут стать последней каплей. Я не истеричка и никогда ей не была, на людей не бросалась при малейшем поводе, но постоять за себя точно могла. А в последнее время сюда прибавилась доля самоуверенности, позаимствованной у Барнса, а также пофигизм, и в итоге получилась весьма забористая, гремучая смесь. Мне удается добраться до конца своего списка дел всего за полдня. Остались только формальности вроде пары писем по электронке. Обычно это бы не вызывало во мне столько внутреннего негодования, но сейчас и физические и моральные силы на исходе. Мне постоянно кажется, что в помещениях слишком холодно, а прописанные моим врачом лекарства с этим симптомом бороться не собираются. Не спасает и огромная мешковатая кофта, что так сильно выбивается из общей картины нашего дресс-кода. Но, честно говоря, мне на это глубоко наплевать. Подорванное здоровье и продолжительный курс антибиотиков свое дело сделали, и я вообще перестала воспринимать реальность. Все вокруг меня словно находилось за стеной из толстого стекла. По ту сторону остались яркие запахи, громкие звуки, излишняя суетливость, а также мнение безразличных мне людей относительно того, как мне нужно жить и что из этого я делаю неправильно. Достали. Последним оплотом спокойствия и безопасности был мой собственный офис, а вот на остальных этажах лучше вообще не появляться. Для полного счастья мне не хватало еще одной стены, но уже реальной и желательно потолще, которую можно было бы поставить между дверьми нашего офиса и офиса Пита Миллера, чтобы не видеть его наглую рожу. В последние дней девять я не так часто появлялась на работе и была ограничена в общении с этим человеком, но каждое мое появление здесь вынуждало Миллера становиться все язвительнее и придирчивее. Он уже настроил против меня большую половину компании, в чем не приходилось сомневаться после одного из совещаний. Но, как ни странно, всерьез меня это не беспокоило, за что нужно сказать отдельное «спасибо» Барнсу. Его привычки стали моими. С его именем я засыпала и просыпалась. В особенно удачные дни в добавок к имени добавлялся и сам Баки, мирно сопящий на соседней подушке. Он стал неотъемлемой частью моей жизни, как бы банально это не звучало. Барнс настолько гармонично вписывался в каждую минуту моей повседневности, что мне уже и не представить его длительное отсутствие рядом. Буквально рядом, мысленно, на другом конце провода или в коротком сообщении «я тоже скучаю». Мы делили на двоих дни и ночи, делили постель, но все равно оставалось между нами что-то, во что Баки ни при каки условиях не хотел меня посвящать. Каждый раз злясь на это, я начинала очередной разговор на повышенных тонах, но все мои аргументы разбивались в пух и прах о его бессовестную улыбку. «Потом» думала я про себя, но оно так и не наступало. Я успокаивала себя мыслями, что идеальных людей не существует, а современные тенденции развития общества делают нас слишком мнительными, и вот мы уже находим причину для разбирательств там, где ее и в помине не было. В офисе Барнс появлялся еще реже, чем у меня в квартире, и в его отсутствие народ начал возвращаться к прежнему режиму работы, который был у нас при мистере Фоллере. Перерывы на кофе по часу и дольше, регулярные опоздания или наоборот ранний уход домой. Я не собиралась докладывать Баки о тех вольностях, которые народ позволял себе без его ведома, но не потому, что переживала за их осуждение (этого и так хватало), а потому, что мне в какой-то момент стало всё равно. Весь наш «дружный» коллектив показал свое истинное лицо, обнажив зубы. Через какое-то время разговоры утихли, и только если Миллеру не приходило в голову (а ему приходило) за чашечкой кофе обсудить нашу с Барнсом личную жизнь, то остальные с каждым днем начинали думать об этом все меньше. К тому же мы не давали поводов для полета их бурной фантазии. Не появлялись в офисе под ручку, не прятались по коридорам «тет-а-тет», не строили друг другу глазки во время оперативок. Мне кажется, что в определенный момент весь коллектив начал подозревать Пита Миллера в склонности к откровенному вранью. Ко мне напрямую никто не подходил и ничего не спрашивал, это касалось и моего отдела. По глазам Бетти я видела, что ее буквально распирало изнутри любопытство, но или она научилась его сдерживать, или не обошлось без помощи Шелли, но так или иначе меня не донимали. Я почти поверила в то, что все возвращается на круги своя. Совет директоров неожиданно-приятно отложил разбирательство служебных отношений в долгий ящик, мы продолжили работу над проектом итальянца, а все свободное время вне офиса я проводила в обществе удивительного мужчины (а удивлять Баки без сомнения умел). Чем чаще мы были вместе, тем больше узнавали друг друга, пока наконец я не сделала вывод, что Барнс — слишком неоднозначная личность, чтобы заявить «я знаю, какой ты». Его настроение — как аттракцион без ремней безопасности. Страшно, но безумно захватывающе. При желании он мог добиться чего-угодно и от кого-угодно. Сумасшедший магнетизм вкупе с природным обаянием действовали со стопроцентным успехом, а если к этому прибавлялись манеры годов этак 40-х, то все представители женской половины в радиусе нескольких метров норовили посворачивать себе шеи. Я с сожалением осознавала, что сама была бы на их месте и пускала бы слюнки, заглядываясь на этот экземпляр, который, к слову сказать, делал то же самое в мой адрес… Мне иногда казалось, что во взгляде у Баки намешано так много чувств, что разобраться в них просто невозможно. Он оставался все тем же уверенным в себе мужчиной, но одновременно рядом со мной всегда присутствовал большой ребенок, словно открывающий для себе огромный удивительный мир. С ним было интересно болтать на всевозможные темы, и разговор никогда не заходил в тупик и не надоедал. Удивительно. Так легко и просто, как если бы мы знали друг друга сто лет. Болтать чуть ли не целыми ночами, постоянно находя новые темы. Мне было хорошо с этим человеком в моменты радости и когда после работы нет сил даже приготовить ужин, с ним было комфортно оставаться приятелями, но еще лучше засыпать в обнимку после нескольких часов воплощения в жизнь самых смелых сексуальных фантазий. Я всегда улавливала в его словах искреннее желание понять, проявить сочувствие, помочь. Так уж вышло, что у меня было достаточно разных историй из жизни, которые Баки выслушивал с нескрываемым интересом, но, когда приходила его очередь говорить… С этим сложно. Интуитивно я понимала, что за его молчанием скрывается нечто настолько огромное, что мне следует твердо решить, хочу ли я это знать. Сам по себе Барнс никогда за словом в карман не лез и в выражениях не церемонился, особенно когда пребывал в плохом настроении. В противовес этому было его умение очень убедительно извиняться. Настойчиво, я бы сказала. В какой-то момент меня начала посещать мысль, что любые отношения рано или поздно заканчиваются, а в лучшем случае страсть и интерес сходят на «нет». И хотя специалисты отводят на этот период от трех до пяти лет, я начала волноваться задолго «до». Но все тревоги испарились, когда мне пришлось проваляться в постели двое суток с высоченной температурой и навязчивой идеей начать составлять завещание. Инстинкт самосохранения заменил остальные проблемы, благодаря чему я получила короткую передышку от отравляющих сознание мыслей, рожденных богатой фантазией и приправленных современными стереотипами. Короче говоря, нет худа без добра. Заболеть в разгар теплейшей осени — миссия не самая сложная, как показывает практика. Гораздо труднее привыкнуть к собственной беспомощности и делать вид, что бесконечные звонки из офиса — всего лишь плод моего воображения. По иронии судьбы Баки со мной в этот момент не оказалось. Его очередная «командировка» и больше ни слова объяснений. Ладно. Будь моя воля, он бы вообще не узнал обо всей этой ситуации, но все мои скудные актерские навыки не смогли скрыть севшего голоса и надрывного кашля. Выслушивать нотации по телефону — это не совсем то, в чем я нуждалась, но кто меня спрашивал? Единственным требованием Баки (после десятиминутной нравоучительной лекции ледяным тоном) было то, чтобы я оставалась дома. С одной стороны, задача простая, а с другой стороны, его все равно нет рядом, так? У меня почти получилось скрыть свои поползновения в офис, пока с языка против моей воли не слетела фамилия Миллера. Сколько же мне тогда пришлось выслушать… И хотя основная часть той информации была адресована Питу, Барнс решил выплеснуть все это на меня, поскольку Миллера рядом не было. Случилось это два дня назад, и больше разговаривать нам не приходилось, поэтому сегодня с чистой совестью и снова подскочившей температурой поехала на работу. Согласно моему гениальному плану, к часу дня я уже буду дома, приму лекарство и отосплюсь. В отделе все были в курсе, что мое нахождение здесь вынужденное и лучше лишний раз не грузить всякой ерундой. Шелли заранее подготовила все необходимые документы, чтобы мне осталось только обойти с ними пару других отделов и договориться с руководителями обо всех деталях нового проекта. И как вы думаете, кто был последним из руководителей в этом списке? К Миллеру я буквально заставила себя пойти. Простое подписание бумаг превратилось в целое представление в два действия. Если бы мой собственный пульс не заглушал половину всех внешних звуков, а горло не саднило, то я непременно высказала бы ему все, о чем думаю. Но в той ситуации, в которой я оказалась, приходилось просто молча кивать. Проблема Миллера заключалась в том, что он воспринял это как победу в целой войне, не хватало только распущенного павлиньего хвоста. Он в любом случае бы подписал документ, но ни за что не упустил возможности набить себе цену. То, что происходило дальше, я смело могу назвать кармой. Четко вписываясь в свой распланированный график, я вернула бумаги обратно Шейли, не забыв упомянуть, чего мне стоила последняя подпись. Мы дружно обсудили любимую тему «Миллер — мудак», а после Роуз предложила сходить до кофемашины. В это же самое время вышеупомянутый руководитель второго отдела PR уже вовсю слагал легенды о том, как перед ним чуть ли не на коленях стояли все мы, упрашивая согласиться на участие в проекте. От этого шоу одного актера нас отделяло всего три этажа, которые показались стажеру из типографии никчемным расстоянием, когда он влетел в комнату отдыха, еле-еле перевел дыхание и выпалил «там тако-о-е!». Любопытство перебороло. Все, кто в тот момент сделали перерыв на кофе, двинулись на первый этаж вслед за растрепанным пареньком. С другого конца длинного коридора доносились встревоженные возгласы и отменный трехэтажный мат. У стойки администратора, судя по многообразию голосов, собралась уже половина офиса. К тому моменту, когда наша процессия дошла до холла, шоу уже закончилось. Мимо ураганом пронесся злой до чертиков Барнс, оставив за спиной ошалевшую толпу и красного от негодования Миллера. Я решила, что высовываться сейчас в первые ряды — не лучшая из идей, поэтому с наигранным безразличием пропустила вперед остальных. Руководитель второго отдела PR сыпал направо и налево словами о том, что он думает про Барнса и где желает его видеть. Осознав, что ничего криминального не произошло, я смогла с облегчением выдохнуть, окончательно раствориться среди любопытных, и медленно отойти к лифту. Матерные крики Миллера преобразовались в какую-то агитационную речь, где он пытался сподвигнуть весь офис на борьбу с этим «больным ублюдком». Конец фразы я уже не слышала, потому что двери лифта закрылись, и на панели загорелся номер этажа, на который я отправилась раньше, чем в принципе успела подумать «а зачем?». Не знаю, наверное, действовала по привычке. Если у нас с Барнсом случались конфликты, а они случались, то у меня не возникало желания уйти, хлопнув дверью. Наоборот, он всегда был открыт для выхода на мировую, хотя внешне этого никак не показывал. А может наверх меня вело банальное желание поскорее увидеться, и оно капитально блокировало инстинкт самосохранения, который в последние несколько дней почти вывел меня из состояния влюбленной дурочки. Умом я понимаю, что мне за дверьми его офиса ничего не угрожает, но все равно не сразу решаюсь зайти. Сопереживающим взглядом меня провожает Люси, которая, я уверенна, пулей понесется на первый этаж, едва я скроюсь в кабинете босса. Обычно внутри меня встречала атмосфера слегка наигранного безразличия, потому что Баки постоянно был погружен в какие-то дела, но не в этот раз. Барнс застыл посреди кабинета, явно предполагавший, что я приду. Хотя что-то мне подсказывало, что если бы я не пришла сама, то меня обязательно бы нашли. Мы имели друг к другу взаимные претензии, но ни один не решался начать этот разговор. — Скажи еще, что ты сама не думала об этом? — первым произносит Баки, и уголок его губ вздергивается в торжествующей ухмылке. Но в этом выражении нет ни намека на хорошее настроение. Баки не имеет привычки сомневаться в собственных действиях или же просто не подает виду. Тот Барнс, которого я знаю, как правило демонстрирует покровительство в высшей степени. Я хочу ответить, что Миллер без сомнения заслужил, но вместо этого горло схватывает спазм, вызывая очередной приступ кашля. Как же меня это достало. Мужчина мгновенно меняется в лице и через секунду уже стоит рядом. — Все нормально, — заверяю его я, пока не включился режим гиперопеки, — это уже и в половину не так страшно, как было раньше. Лекарства помогают, прогнозы хорошие. Отчасти это ложь, и мое собственное тело меня подводит. Стараясь сохранять уверенный вид, я дохожу до офисного диванчика и с облегчением плюхаюсь в объятия искусственной кожи. Барнс идет следом, но вместо того, чтобы сесть рядом, он опускается на колени и теперь смотрит на меня снизу вверх. — Я сто раз звонил, — произносит он будничным тоном и в доказательство своих мирных намерений кладет свою ладонь на мое колено, и сразу я замечаю темно-красные следы на сбитых костяшках. — Телефон, наверное, в кабинете оставила. — И возвращаться за ним не собиралась? — на этот раз в его голосе проскальзывают проклятые металлические нотки, и я вижу, как точеные скулы движутся под небритой щетиной. — Мне нужно было лично присутствовать здесь для подписания документов, — тут же начинаю оправдываться я, сдаваясь под натиском взора серых глаз, — процесс немного затянулся. Я бы перезвонила, позже, ты же знаешь. Впрочем, необходимость отпала сама собой. Оно того стоило? — удивляюсь я, беря его ладонь в руки. Перевожу разговор на другую тему. — Милая, — криво усмехается Барнс, — к этому придурку это никакого отношения не имеет. Он буквально светится изнутри от собственной самоуверенности, но мне не в первый раз уже приходится спускать такого Баки обратно на землю. — Тогда откуда это? Куда ты снова уезжал? Не его губах замирает улыбка, которая становится почти жалкой, а затем вовсе сползает с лица. В глазах мелькает беспокойство и непонятная нерешительность, которой с каждым подобным разговором становится словно меньше, но правда мне так и не открывается. — Я просил тебя… — Не поднимать эту тему. Я помню, очень хорошо. Но если ты думаешь, что это то же самое, что смириться, то ты глубоко ошибаешься. Барнс сдержанно кивает, но не в знак согласия, так он мысленно пытается договориться с самим собой. Так начинается наша игра в «вежливость». — Этот разговор не о смирении, — спокойно говорит он, — но мы договорились, что каждый имеет право на ту часть своей жизни, которой он не может делиться. Мне хочется ответить ему с неменьшим нажимом, как я мысленно представляла себе и наш диалог с Питом Миллером, но тогда я заведомо обреку себя на поражение. С глубоким вдохом заставляю себя сбавить обороты. — Давай-ка уточним, а какая часть моей жизни до сих пор остается для тебя неизвестной? Чувствую, как напрягается его рука, которую я все еще держу в своих ладонях. — Ради твоей безопасности, — начинает нарочито вежливо пояснять Баки, заглядывая мне в глаза, — будет лучше, чтобы у тебя от меня не было секретов. И ради твоей же безопасности, о некоторых вещах мне придется умалчивать. Под конец предложения голос у Барнса становится совсем низким, а от властной интонации у меня по спине пробегает холодок. Ведь знает, как на меня действует этот прием! Наглец. — Хватит с меня твоих рассказов о благе и безопасности. — Кажется, у тебя температура? — он тянется к моему лицу, видимо для того, чтобы коснуться лба, но я быстро пресекаю этот приступ нежности и немного грубо отпихиваю его руку в сторону. — Знаю, но об этом уже позаботился мой врач и выписал всё необходимое. — Тебе было необходимо оставаться дома, а не тащиться сюда. Несколько секунд я просто смотрю на Барнса немигающим взглядом. Его способность метаться от заботы до откровенных обвинений просто выбивает из колеи. — Ты десять минут назад устроил скандал без причины. С собственным подчиненным! Моё самочувствие сейчас не самая важная тема. И не нужно зубы заговаривать. — Но причина была, — отвечает мужчина самым нежным голосом, на который он только способен, и пытка печальным взглядом продолжается. Я понимаю, на что он намекает, и в глубине души разворачивается целый праздник в честь Пита Миллера, который наконец-то получил по заслугам, но внешне я не собираюсь давать Баки повода для гордости. По крайней мере не сейчас. — Нет, не начинай, — я инстинктивно подаюсь назад и вжимаюсь в спинку дивана, видя, как по лицу мужчины пробегает тень того самого настроения, после которого события могут разворачиваться только по одному сценарию, — не смей! — Почему ты злишься? Горячее дыхание щекочет шею, и я оказываюсь в ловушке. — Потому что у меня есть на то причины, согласись. — Где та женщина, которую я оставил в постели в прошлый вторник, хм? Удовлетворенную, сонную, счастливую? — Ключевое слово, Барнс, — шиплю я, упираясь обеими руками ему в грудь, — «оставил», ты ее оставил. Не знаю, может быть она все еще там? — Тогда нам нужно поехать домой и проверить? Его наглая ухмылка окончательно выводит меня из себя. — Нам нужно поговорить, Баки, честно поговорить хотя бы раз! И чтобы в этом разговоре участвовали мы оба, а не я и та непробиваемая стена, что ты выстроил. Я волнуюсь, понимаешь? Пока тебя нет, извожу себя, придумываю такое…что потом самой становится страшно. А ты возвращаешься счастливый и окрыленный, практически устраиваешь драку прямо в офисе, и упорно делаешь вид, что не произошло ничего такого, о чем стоит побеспокоиться. — Элис, я просил тебя… — А теперь я прошу тебя! Прошу уже в сотый раз. — Нет, — зло бросает он и поднимается на ноги. Я наблюдаю, как вздрагивают широкие плечи от его тяжелого дыхания. Барнс какое-то время смотрит в стену перед собой, спрятав напряженные руки в карманы брюк, а затем снова поворачивается ко мне лицом. Интуиция подсказывает, что в этот раз разговор будет совсем иной, но я упорно ее игнорирую. Баки обводит кабинет бесстрастным потерянным взглядом, смотря куда угодно, но не на меня. Сейчас качели его настроения качнутся либо в одну, либо в другую сторону, превращая Барнса в хладнокровного начальника или же самого ласкового на всем свете мужчину. — Ты меня с ума сводишь, — наконец произносит он. Я выдыхаю, чувствуя, как отступает напряжение. Могло быть и хуже. Впору ответить то же самое, но я не совсем понимаю, что заложено между строк в этой фразе. Барнс все еще держится на расстоянии и с чрезмерным усердием рассматривает пол у себя под ногами. Но так даже лучше. Практика показывает, что под его пристальным взглядом я теряю не только способность адекватно мыслить, но и в принципе собственную волю. — Это ведь ненормально? — на меня смотрит пара до невозможности выразительных серых глаз, — так сильно нуждаться в ком-то, что почти сходить с ума? Баки горько усмехается и запускает руку в каштановые пряди волос. — Нормальность, — отвечаю я, а внутри все дрожит, — понятие субъективное. В воздухе повисает немая пауза. Я бы, наверное, не на шутку испугалась, заведи он подобный разговор в первый раз, но когда история повторяется дважды, а то и больше, уже спокойнее. Это еще одна причина, по которой Баки стал для меня гораздо большим, чем просто очередными «отношениями». Он не боялся говорить о собственных чувствах и иногда делал это так, что можно разбирать на великие цитаты. — Мне нужно будет уехать…- раздается в звенящей тишине. Сердце в груди сжимается, но тоненький голосок твердит «ты же знала, что так будет». — Снова, — перебиваю его я и тут же натыкаюсь на жесткий взгляд. — Снова, но на этот раз меня не будет гораздо дольше. И я хочу, чтобы ты поехала со мной. Слишком громкое «хочу» для столь трепетных признаний. У меня тоже есть парочка желаний, которые никак не воплотятся в реальность, и это гложет уже давно. — Но ты не собираешься говорить мне, зачем уезжаешь? Ответом мне служит тишина. — Просто хочешь взять меня с собой как средство для развлечения. — Что ты такое говоришь? — мгновенно заводится Барнс, и последние крупицы спокойствия покидают его. Но, очевидно, передаются мне, потому что впервые за все подобные разговоры я не хочу скандалить. — Я лишь интерпретирую твои слова. Между нами слишком много недомолвок, чтобы я и дальше слепо следовала за тобой. Это совершенно не те слова, которые я хочу сейчас произносить. Сердце диктует совсем другое, советует успокоить, подбодрить, согласиться, в кои то веки послать голос разума к черту, потому что жить чувствами мне понравилось куда больше. Но от многолетней привычки не избавиться в одно мгновение. — Но ты нужна мне там, — говорит Баки тихим, надломленным голосом. В груди начинает давить еще больше. Я понимаю, что каждым своим словом забиваю очередной гвоздь в крышку гроба, но наш природный эгоизм никто не отменял. Я хочу…нет, должна получить что-то взамен. Чувства за чувства и правду за доверие. — Разве этого недостаточно, чтобы стать чуть более откровенным? — Тогда я потеряю тебя гораздо раньше. Звучит слишком пафосно. Я на пару секунд прикрываю глаза, чтобы сконцентрироваться на нужных эмоциях, но в уголках глаз уже начинают скапливаться предательские капли. Нужно взять себя в руки. Сейчас или будет слишком поздно. — Слушай, давай не будем усложнять. Этот разговор ни к чему не ведет. Точнее ведет, но исход не понравится нам обоим. Уезжай, если тебе так нужно, а после… И лишь проговорив это вслух, я понимаю, насколько «после» кажется недостижимым и надуманным. Мы молчим, заканчивая игру в вежливость «ничьей». Когда Баки подходит ко мне и, обхватив теплыми ладонями лицо, наклоняется совсем близко, я перестаю дышать. — Я просто не хочу смотреть на то, как наше общение в виде редких звонков и сообщений в какой-то момент превратится в формальное «привет-пока», — говорит он так тихо, что я невольно жмурюсь и подаюсь вперед, на звук его голоса, — просто пожалей меня. Я так не смогу. Я обхватываю его запястья, совершенно теряясь в мыслях и ощущениях. Тепло чужих рук обволакивает, успокаивает и переносит меня в какое-то иное измерение. Наверное, в ту реальность, в которой все произошло иначе, в которой есть «долго и счастливо». — Все в порядке, — вкладываю в эти слова столько уверенности, сколько получается найти. Барнс напряженно наблюдает за каждым моим движением, и я рискую слететь с этих рельс, когда его взгляд замирает на моих губах. — Правда, ты уедешь, но это не станет жирной точкой в наших отношениях, несмотря на расстояние. Барнс выдыхает и бессильно прижимается своим лбом к моему. Чтобы хоть как-то сбить градус ситуации, я провожу рукой по мягкой ткани на толстовке. Такой мальчишеской, совсем не соответствующей статусу руководителя целой фирмы, но зато неформальной и даже близкой. Будто все вокруг знали другого Джеймса Барнса, в строгом костюме и с угрюмым выражением лица, а мне достался живой, чувствительный человек, обладающий прекрасным чувством юмора, харизмой и еще полным списком того, что заставляло меня замирать с наиглупейшей улыбкой на губах. Вот и все. Сказать «нет» оказалось гораздо проще, чем я могла себе представить. Никаких вам импульсивных решений, бросания дел, сбора вещей на скорую руку и поездки черт знает куда. Я считала, что моя привязанность к Барнсу больше чем на половину зависела от того, что он дополнял мою скучную жизнь, распланированную по дням, своей сумасшедшей энергией и не менее сумасшедшей способностью переворачивать все с ног на голову. Но в финале мой консерватизм и замкнутость всё-таки победили. Здравый смысл восторжествовал. Судя по тому, как сильно затянулась пауза, Баки ожидал совсем другого ответа. И смириться с услышанным ему было совсем не просто. — Как долго тебя не будет? — спрашиваю я. Но вместо ответа Баки лишь вымученно вздыхает и обхватив мое лицо ладонями, звучно целует в губы. — Ты нужна мне, — повторяет он, — не важно, чего мне это будет стоить. Понимаешь? Я киваю, словно загипнотизированная. — Нужна вся, целиком, без исключений. Опять киваю, и это все больше начинает походить на разговор с самой собой, потому что мои собственные мысли звучат точно так же, и от этого зарождается какое-то тревожное чувство. Время вокруг нас замирает, и это так странно, потому что с первого дня отъезда Баки дни летели с неумолимой скоростью, хотя порой я не знала куда деть себя на один вечер. Но постоянно были дела, работа, звонки, разговоры и мысли, мысли… О нем, о нас, обо всем. Мысли такие же стихийные и беспокойные, как и мое состояние. Запах его парфюма волнует мое обоняние, и я непроизвольно жмусь сильнее к широкой сильной груди, и становится совсем не важно, что он скажет дальше, сделает ли или уйдет. Это кажется совсем незначительным, если по итогу мы снова получим возможность просто находиться рядом друг с другом. Через неделю или месяц. Впрочем, в тот момент я даже не предполагала, что временные рамки придется измерять не днями и даже не парой месяцев.