Instead of all the treasures

      Утро для Уилла началось только к четвёртым утренним склянкам, когда до обеда оставалось около часа. Прошлой ночью Джек вымотал его сильнее, чем в первые дни обучения морскому делу, когда Уилл часы напролёт проводил на мачтах. Тёрнер потянулся на простынях, повернулся набок и провёл рукой по прохладному шёлку постели, не ощутив чужого тепла — Джек давно ушёл. Уилл попробовал встать, движения отдались тупой болью в пояснице и острой — немного пониже. Видимо, когда они пошли по второму кругу, капитан решил, что с него хватит трепетных нежностей, и не жалел своего боцмана. Сонно потерев глаза, Уилл окинул взглядом спальное помещение, которое ему так и не удалось рассмотреть вчера ночью. Занят-то был совершенно другим.       Балдахин над постелью был старым и наверняка очень пыльным, однако и он, и мебель из тёмного дерева, и большой сундук в углу, и серебряные подсвечники — всё это определённо было довольно дорогим. Занавес из тяжёлой серовато-голубой ткани отделял спальню от главной комнаты, где был большой круглый стол, капитанское кресло и высокие окна. Тёрнеру здесь было уютно, хотя такое убранство, на его взгляд, было не под стать Джеку — привыкшему к простоте и скромности во всём кроме внешнего вида.       Одежду Уильям нашёл неаккуратно, но заботливо сложенной на том самом сундуке. Он развернул стопку и намеревался уже накинуть на себя просоленную после вчерашнего «купания» рубашку, как понял, что вещь в его руках ему не принадлежала. Это была чистая льняная рубаха, качеством шитья превосходящая все те, что Уилл когда-либо носил. Прежними остались только штаны, так как его старый суконный жилет (тот самый, в котором он превратился из кузнеца в пирата) исчез. На его месте был лёгкий камзол из тёмной ткани — довольно простой, но такой же чистый и при примерке оказавшийся впору. Должно быть, Джек успел покопаться в том сундуке и заботливо выбрал для него что-то взамен грязной, просоленной одежды. Уилл задумчиво посмотрел на своё отражение в зеркале, провёл рукой по растрепавшимся волосам, пригладил непослушные пряди на затылке, распустил и снова завязал хвостик.       Стоило Уиллу тихо открыть дверь и появиться на палубе, на него тут же устремились взгляды. На Тёрнера смотрел каждый, кто в тот момент не был занят снизу или на мачтах. Он уже ждал такой реакции, ведь он не кто иной как новый боцман, сегодня впервые приступающий к своим обязанностям. А потому Уилл придал своему лицу равнодушное выражение, огляделся и немедленно отдал первый приказ.       Перед обедом он спустился в камбуз, желая выпить рома. Нет, он не намеревался напиваться посреди дня, лишь только избавиться от боли в висках, которая мучила даже посильнее ломоты в спине. Вчерашнее празднование оставило свои следы на всех членах команды, поэтому капитан приказал наливать всем, кому требуется, но не больше одной чарки. Однако не успел Уилл спуститься по трапу на вторую палубу, позади сверху раздался голос одного из шотландцев: «Как хорошо, что я купил себе новую одёжу и моток сукна в том месяце, а то бы пришлось тоже капитану койку греть, чтоб голым не ходить…». Видимо, обновки не остались незамеченными. Уилл прошёл мимо ещё двоих пиратов, тянувших большой бочонок из трюма, и вслед ему послышался быстрый шёпот. Высокий широкоплечий Дункан с презрением покосился на боцмана и с гадкой улыбкой сказал что-то Кёзеру. Второй беззубо улыбнулся, и оба вернулись к работе.       Подобное продолжилось и после обеда, Уилл то и дело слышал всякие сальные шуточки. Несмотря на то, что команда беспрекословно выполняла все его команды (видимо, взгляд капитана с мостика был слишком строг), но между собой они то и дело говорили о Тёрнере. Дело было даже не в том, что матросы догадывались о том, где тот провёл прошлую ночь. В море никого не удивить такими вещами. Однако пиратов злило это неожиданное повышение. Мальчишка, которому не было и двадцати, стал боцманом, заняв пост, о котором мечтал каждый член команды. Зависть рождала злобу. Несколько раз Уильям даже слышал фразу вроде «Дожили, плаваем под командованием портовой шлюхи!» и ещё кучу других оскорблений. Тёрнер не знал, как себя вести, Джек как назло не сходил с капитанского мостика, а у Уилла не появлялось предлога, чтобы подняться туда к нему. Последней каплей стало то, как Тилак, матрос раза в два шире Уилла, с грязным ругательством сплюнул ему под ноги, проходя мимо. Почему-то он был уверен, что за такой поступок ему ничего не будет. Так и случилось. Вместо того, чтобы «наградить» Тилака дополнительной вахтой, придумать ему какое-то наказание или просто поставить наглеца на место, Тёрнер отчего-то промолчал.       Уилл на автомате отдал ещё несколько приказов, а затем зашагал в направлении трюма. Отперев ключами ржавую решётку, он на ощупь (фонаря он, к сожалению, не прихватил) нашёл полную бутылку рома. Уилл забился в самый угол, усевшись на низкий бочонок, и прикрыл глаза, прикладываясь к бутылке и делая чересчур большие глотки.       Он-то думал, что, раз он помог спасти Джека, раз он заслужил должность боцмана на «Жемчужине», раз ещё вчера днём команда была с ним столь дружелюбна, то так будет продолжаться и дальше. Его станут уважать или, как минимум, не позволят себе столь скотское поведение в его адрес. Видимо, всё было не так просто.       Уилл не появился на палубе до самой темноты.       Джек уже давно начал беспокоиться за Уилла. Он насторожился, когда краем уха услышал, что говорят матросы. Тогда Джек бросил на тех забывшихся псов взгляд, полный гнева, но этого было мало, чтобы усмирить всю команду. После обеда же Уилл пропал окончательно. И хотя работы для матросов было мало и при слабом ветре они особо не нуждались в присмотре и командах, Воробью бы хотелось видеть боцмана на его месте. Гиббс пытался найти Тёрнера, он обыскал кубрик, карцер и камбуз, однако Уилла и след простыл. Старпом не додумался искать его в трюме, ведь там было так темно и прохладно, что Гиббсу и в голову не могло прийти, что кто-то по своей воле станет там прятаться.       Тем временем Уилл уже почти опустошил вторую бутылку.

***

      Джек наткнулся на Уилла внезапно. Он столкнулся с ним лицом к лицу на верхней палубе. Ночь была тёмной и фонари не особо помогали, к тому же зажжён был только каждый третий (в ночное время в открытых водах лучше не маячить перед другими кораблями).       Уилл был пьян, его шатало, а на щеках расцвёл пьяный лихорадочный румянец. Джек же был трезв, что являлось очень дурным знаком. Капитан выглядел очень раздражённым, в его взгляде можно было прочитать гнев с примесью презрения и разочарования. Не проронив ни слова, он схватил Тёрнера за ворот рубашки, затащил его за мачту (которая теперь заслоняла их от фонарного света), так, чтобы случайный матрос, высунувшийся из кубрика облегчиться ночью, не заметил их, и разъярённо зашипел. — Ты где был, чёрт тебя бери? Я неясно выразился? Ты боцман, мать твою, ответственный за каждого из этих полудурков. Ты обязан, — Джек постучал пальцем по груди Уилла, — быть на палубе. Ты обязан выполнять свою работу. А ты... Ты пил целый день?       Джек приблизился и вдохнул «чудесный аромат» перегара, который исходил от Уилла, и поморщился, тут же делая шаг назад. — Ах ты трюмовая мартышка... Гиббс делал всю работу за тебя. И расчёт за сегодня он получит двойной... Как и ромовый паёк. А на моём корабле ты больше ни капли в рот не возьмёшь, понял меня? И я жду объяснений... Или ты думаешь, что, если ты разок переночевал у меня под боком, ты можешь себя так вести?       Слова Джека больно врезались в сердце. Разумеется, капитан ничего не знал, а потому имел полное право так говорить. Уилл хотел было начать оправдываться, он хотел объяснить, что произошло. Он хотел рассказать о том, как приняла нового боцмана команда и чего он успел натерпеться, но вдруг осёкся. Он не станет жаловаться Джеку. Не до такой же степени Тёрнер ребёнок. Тем более, рассказывать о своих бедах человеку, который ещё вчера стоял на эстафете с верёвкой на шее, было немного стыдно. Наверное, поэтому Уилл не придумал ничего лучше, чем прошипеть: — Иди к черту!       Уилл вырвался из хватки Джека и, пользуясь тем, что тот опешил от такой грубости, направился обратно к кубрику. Однако капитан быстро пришёл в себя. — Боцман Тёрнер, вы забываетесь.       Джек был по-настоящему зол. Не только у Уилла был трудный день, и капитан устал: и от тревоги за бедового Тёрнера, и от напряжённой атмосферы в команде, и от хамского поведения — а потому считал себя глубоко оскорбленным. Он доверил Уиллу управление своим кораблём, дал полномочия и шанс показать себя, а дрянной мальчишка спрятался и запил. Уилл подвёл капитана перед командой, заставил его стыдиться принятого решения. И именно горький стыд сейчас не позволил Джеку отпустить Уилла.       Капитан схватил пьяного юнца за шиворот новенького камзола и потащил его к себе в каюту, надеясь, что никто их не заметит. К своему удивлению, Воробей не встретил особого сопротивления. Должно быть, Уилл был слишком пьян, чтобы драться. Закрыв дверь и протащив Уилла через всю каюту в направлении спальни, Джек подтолкнул его к кровати и ледяным тоном сказал: — Штаны вниз.       Джек начал расстегивать на себе ремень, тот самый, что был поверх кушака, — с широкой пряжкой. Шутил ли он? Уилл уже не был уверен.       Не поверив в серьёзность капитана, Уилл закатил глаза и лениво плюхнулся на кровать, издавая немного смешной звук «Пф-ф-ф» губами. Опьянение почти дошло до высшей точки, его начинало одновременно подташнивать и клонить в сон, а значит, скоро он либо уснёт, либо его вырвет. Уилл прикрыл глаза и пытался справиться с чувством тошноты, у него не оставалось сил ни на что другое, даже на сопротивление Джеку. Что уж говорить о снятии с себя какой-то части одежды или ответных колкостях.       Где-то глубоко Тёрнер понимал, что завтра будет сильно жалеть о том, что не смог сдержать свою обиду, но сейчас ему было абсолютно наплевать на всё и на всех. Однако у Воробья были совершенно другие планы на мальчишку.       Джек с минуту постоял в центре каюты с ремнём в руках, а затем подошёл к Уиллу, мрачно щуря глаза. Он на минуту вышел в главную комнату и вернулся уже с большой фарфоровой вазой, обколотой с одной стороны. Грубо схватив Тёрнера за шкирку, он подтащил его к краю постели, заставив свесить голову, и грубо засунул ему в рот два пальца, заставляя отдать видавшей и не такое вазе все три пинты выпитого. Отставив вазу в дальний угол, Джек сходил за питьевым кувшином, дал Уиллу воды, умыл его и даже немного побрызгал для свежести, а затем грубовато уложил на живот. И как только Тёрнер (немного протрезвевший от этих действий) пришёл в себя и подумал, что его мучения закончены, он почувствовал, что с него были сдёрнуты штаны – одним рывком до лодыжек. Видимо, Воробей не шутил... — Какого чёрта... — хотел было возмутиться Уильям, но только был ткнут лицом в подушку, а посему далее было слышно лишь недовольное мычание.       Его мычания прервал хлёсткий и довольно болезненный удар ремнём поперёк задницы. За ним последовал ещё один, и ещё... Уилл уже готовился получить настоящую порку, но пятого удара почему-то не последовало. Джек отбросил ремень в сторону, натянул на Уилла штаны и, судя по звуку шагов и шороху, рухнул в кресло. Повисло тяжёлое молчание. Сердце Уилла стучало где-то в висках и в горле одновременно. Ему было и горько, и обидно. Какое-то мальчишеское упрямство даже сердилось на Джека за то, что тот пожалел его и не стал продолжать.       Уилл никогда не знал своего отца. Но почему-то в его пьяную голову вдруг пришла мысль, что, напейся он до такого же беспамятства при Тёрнере-старшем и поведи он себя таким образом, тот поступил бы в точности так же.       Тёрнер обиженно поджал губы, кое-как поднялся с кровати и, не посмотрев на Джека, вышел прочь.