Dead Space

186 лет назад

-1-

— Чону, не забудь запасные колбы для своих проб.       Блондин, проверяющий, кажется, в сотый раз экипировку, оглядывается за спину на оклик, одаривая белоснежной улыбкой командира спецназа. — Уже положил, хён.       Элитник, напомнивший о стекляшках, смотрит на Кима слишком уж тепло для жесткого убийцы, из которого выбивали все человеческое несколько лет в военной академии. Подойдя ближе к волнующемуся, но все еще улыбающемуся биологу, подбадривающе хлопает по худым плечам. — Не переживай, с тобой спецназ в качестве охраны. Лично прослежу, чтобы все было в порядке. — Так ты же главный, понятное дело, — кивает пару раз Чону, — Меня бы, наверное, вовсе не пустили, если бы кое-кто не вызвался в сопровождение, — блондин выразительно смотрит на собеседника, потирая холодные кисти. — Все только для тебя, ты же знаешь, — поджимает губы солдат, явно отказывая себе в желании совершить какое-то действие, прущее против собственных убеждений.       Собственных убеждений, которые вообще-то не являются чем-то сознательным. Это то, что навязано, ведь говорится и считается, что бесчувственный мир людей просуществует дольше. На самом деле не намного дольше, всех ждет один некрасивый и одинокий конец. В это время учёный вздыхает как-то обреченно, а улыбка, ласкающая губы до этого, увядает, как цветы на морозе. — Знаю, и от этого не по себе. Ты не должен лететь туда, Доён-а, — Чону понижает голос до такого уровня, чтобы никто не услышал, ведь такое неформальное обращение к элитнику, да еще и старшему по возрасту, является невежеством.       Но не для них двоих, чьи чувства все еще остаются тайной для окружающих чудесным образом. Хотя для команды Доёна, скорее всего, эта слабость командующего не являлась секретом. Но афишировать в открытую не следовало, если не хочешь навредить любимому человеку. — Все будет хорошо, ты же мне доверяешь? — Да, но у меня плохое предчувствие. Может, лучше я один? А вы пока на дно, так сказать, заляжете, сделаем вид, что вы со мной улетели, — судорожно начинает придумывать варианты на ходу блондин, но был остановлен уверенной теплой ладонью без перчатки. — Перестань. Тем более, ты даже не знаешь, что они нас могут выследить абсолютно везде. — Что? — Чону явно был в шоке, — Какого черта вы не возмущаетесь? — Ты серьезно думаешь, что у нас есть выбор? Ни у кого нет гребаного выбора, Чону, поверь! И не будет, — жестко обрывает его старший, но тут же смягчается, завидев изогнутые в горечи тонкие брови и поджатые губы в досаде. Пальцы крепко обхватывают чужие, давая ощущение защиты, — Я одного тебя не пущу, понятно? Прости.       Чону беспокойно оглядывается, но в помещении было пусто. Ему не остается ничего, кроме как покориться такому напору и довериться. Он никогда и не мог противопоставить что-то. С первого дня, как они случайно встретились в штабе на Нире, было понятно, что вляпались в дерьмо они оба бесповоротно, болото затягивает все глубже и сопротивляться совсем не хочется, как будто силы оно тоже высасывало. Когда Доён нашел его в лаборатории поздней ночью, то на длинные разговоры и не рассчитывал, вообще никогда этого не делал. Коротко, прямо в лоб, как доклад командованию — «ты мне нравишься». И все. Мол, делай с этим что хочешь, но я не отстану. И да, Чону не сопротивлялся, с распахнутыми в изумлении глазами принимая жаркие поцелуи. Чону даже не поверил, что все это происходит в реальности, ведь бесчувственный, казалось бы, элитник сдался слишком быстро.       Доён всегда источал слишком много уверенности для одного человека. Видимо, вырабатывал ее за двоих — Чону никогда не хватало этого качества. Вечные сомнения, вечные поиски — учёного-исследователя всегда сопровождали эти двоякие черты характера. С одной стороны, в науке они очень помогают — Чону не успокоится, пока все не проверит досконально, будет искать стопроцентного подтверждения теориям. Только тогда будет уверен, и это играет ему на руку — довольно много открытий он совершил в области микробиологии и ботаники таким образом. А с другой — он вечно в подвешенном состоянии, не в силах убрать чувство тревоги, что может совершить ошибку, если примет окончательное решение прямо сейчас, сию же секунду. Он никогда не мог заглянуть в будущее, а так хотелось изобрести способ, чтобы действовать хотя бы капельку увереннее в настоящем, ведь будет возможность корректировать свои поступки. Доёну же никогда не было все это нужно, он не углублялся в философию жизни и природы, в размышления о том, что было и о том, что будет. О том, «что было бы, если бы не…» он вообще не умеет думать — его учили исполнять приказы, его учили стратегии, предвидению с ее помощью будущего, размышлять над ним не было смысла, если молодой человек и так видел его слишком явно. Оттуда та самая уверенность, потому что стратегом Доён был невероятно одаренным. — Понятно, — Чону не может не согласиться с молодым человеком, повидавшим в жизни вещи явно похуже, чем засохшие веники в горшках после неудачных экспериментов или разбитые микроскопы.       Чону стыдно перед ним. Зная, что белую форму элитника Доён получил не за то, что сидел со стекляшками и препаратами в лаборатории. А за то, что глотки рвал, глотая чужую гадкую кровь, попадающую на губы. Чону кажется, что его предчувствия и страхи вообще смехотворны и не имеют право на существование. Биолог не уверен, что Доён вообще умеет крепко спать после всех ужасов войны, которые длятся и по сей день.       Все же парень успокаивается, позволяя себе утопать в черных океанах, бурлящих свирепыми водами прямо перед носом. Их неспокойные волны всегда заставляли подрагивать мышцы в ощущении чего-то необычного и трепетного. Доён быстро чмокает его в нос, затем в губы, отстраняясь со скоростью света, как оказалось, из-за шума за дверью. Сконфуженно покашляв, он успевает отойти на приличное расстояние до того, как его подчиненные переступили порог. Чону делал вид, что его очень интересует полузасохшее инопланетное растение в настенном резервуаре — на самом деле, как высококлассному биологу, ему было скучно рассматривать то, что он и так знал в мельчайших подробностях. А Доён упорно пытался попасть предательски неуклюжими именно сейчас кистями в перчатки.       Убил более пятисот тварей с неподражаемым хладнокровием, а победить самого главного врага так и не смог. И этот «враг» стоит в нескольких метрах, неосторожно рассовывая колбы в сумке по кармашкам — все-таки забыл парочку. Чону так предсказуем, что пламенем режет под ребрами. Доён так сильно влюблен, что все же становится страшно за обоих, ровно настолько, насколько хватает и уверенности на двоих в благосклонности судьбы и будущего.

-2-

— Приземляемся через десять минут, — оповестил по рации капитан шаттла.       Пять элитников и космический биолог расположились в погрузочном отсеке на довольно простых и неудобных из-за своей жесткости железных лавках. Чону что-то искал в устройстве по типу мини-компьютера, представлявшего из себя только прозрачное сверхпрочное интерактивное стекло. В его глазах то и дело отражались записи своих прошлых исследований, буквы мелькали, складываясь в сложные термины, расчеты и описания, в которых никто ничего не понимал, кроме самого создателя. Рядом на лавке расположена та самая заранее подготовленная сумка со всем необходимым. Колбы, лопатки, шпатели, предметные стекла, даже портативный микроскоп, — все умещалось в совсем небольшое пространство с двумя дополнительными карманами снаружи. — Чону-ним, можно вопрос? — неожиданно, самый младший из элитников обращается к учёному. — Конечно, — добродушно улыбается последний. — Вы действительно думаете, что на этой планете мы можем найти что-то стоящее? — О, да, искренне верю. Нам важна любая мелочь. С момента взрыва прошло приличное количество времени, я считаю. Могли появиться новые живые организмы с адаптационными механизмами. Также необходимо взять материалы для исследования в лаборатории, чтобы выяснить, можно ли колонизировать планету заново. — А вы действительно горите этим, — по-доброму усмехается тот солдат, перехватывая винтовку поудобнее. — С детства мечтал открывать что-то новое и изучать старое. Тронутый, в общем, — Чону смеется над собой так, что заражает всех вокруг позитивом, — Если что-то заметите, то обязательно зовите меня, даже если вам покажется, что полная ерунда, я серьезно. — Будет сделано, шеф, — шутливо отдает честь Доён, улыбаясь в десна. — Что у нас по срокам? На сколько нам дали корабль? — интересуется Чону между делом, листая электронные заметки — организационные моменты экспедиции его мало интересовали. — Две недели, потом обратно, — чуть хмурится командир спецназа, — Если честно, немного странно то, что…       Биолог вскидывает голову с вопросом в глазах. — Что? — Что провианта у нас меньше, чем должно быть. Собирали корабль по приказу руководства, какие-то стандарты, списки — все было прописано в документе, нас это не касается — подготовка шаттла, эти документы мы в глаза не видели. Но мне не понравилось то, что припасов меньше, чем минимальный срок, который они нам дали. — Хм, может они думают, что мы достаточно быстро вернемся, то есть до срока? — По приказу мы не должны возвращаться раньше, чем через две недели, — пожимает плечами сосредоточенный на не самых приятных размышлениях Доён, — Не покидает чувство какой-то подставы. Так что будьте начеку, не стоит расслабляться даже в таком мертвом месте.       Чону все же одолело то самое предчувствие, что что-то может произойти не из ряда хорошего. Тревожность грызла альвеолы, не позволяя дыхательной системе работать нормально и в обычном, спокойном ритме. Чтобы как-то отвлечься, блондин решил вернуться к своим заметкам.

-3-

      Трап опустился на оранжевый раскаленный песок в каком-то ущелье. Оно было на удивление всех довольно просторным, и совсем не походило на место, где река когда-то пробивала себе путь, стачивая камни. Песок водой не был, но заполнял все ниши и был похож на водную гладь, до которой дотрагивался робкими порывами ветер. По координатам они приземлились где-то чуть севернее от экватора. Сейчас даже трудно представить, что здесь был когда-то город или бескрайний океан. Вокруг стояла угрюмая тишина, а горы наверняка помнят, как взрыв погребал заживо бедных людей, ничего не имевших против инопланетной жизни.       Лобовое стекло открывало вид на кирпичного цвета скалы. Было слишком тихо, но и не мудрено — Земля на данный момент считалась полностью безжизненной, ведь взрыв был двадцать пять лет назад, но уже сейчас правительство одобрило разведывательную экспедицию, хотя по сути, объединение международных ученых выразило сомнения в правильности этого решения. По их мнению, необходимо было подождать еще минимум 25 лет, чтобы последствия взрыва точно не нанесли вреда пребывающим там в последствие людям. Но Чону счастлив, что будет одним из первых, кто увидит бывшую колыбель человечества во всем ее мрачном великолепии так скоро.       Осматриваясь, Доён щурился от палящего на совесть солнца, не понимая, почему тут так жарко — траектория планеты сместилась из обычной круговой в третьем ряду от Солнца, в неправильную, искривленную, то и дело пересекаясь близко то с Венерой, которая стала располагаться как раз в третьем ряду, то с Юпитером — Марс был полностью уничтожен, и Земля, можно сказать, заняла его место. — Озоновый слой слишком тонкий, поэтому так жарко, — отвечает на его мысленный вопрос Чону.       Блондин разворачивает небольшой столик, выставляя содержимое сумки. Микроскоп раскладывает на середине белой сверкающей поверхности. — Хочешь, чтобы мы начали обследовать ближайшие окрестности прямо сейчас? — обращается к нему Доён. — Думаю, можно начать, пока я тут распаковываюсь.       Доён взял с собой того самого младшего подчинённого и направился вправо от шаттла по ущелью, а остальные трое пошли в противоположную сторону. Сердце Чону подозрительно билось быстрее, чем обычно. Кусая губы, он поглядывал вправо, где вдали виднелись два силуэта элитников, чьи белые формы отражали дьявольские солнечные лучи. Только бы ничего не случилось. Капитан, управлявший шаттлом, также изъявил желание помочь в поисках чего-то интересного, направился направо, сказал, что поднимется на утес. Солнце пекло, словно обесцвечивало волосы Чону, пытавшегося настроить микроскоп, что было довольно проблематичным в такую знойную жару. — Жарко как в аду, — бормочет он, протирая локтевым сгибом костюма вспотевший лоб.       К счастью, этот день закончился вполне удачно. Все были целы, на живые организмы не натыкались, а капитан корабля даже принес какую-то странного вида кость, не похожую на кость известных млекопитающих. Чону обрадовался как ребенок под снисходительным взглядом любимых карих глаз. Ближе к вечеру свою мини-лабораторию Чону решил перенести все же в шаттл, в погрузочный отсек, благо место позволяло. С кости был взят гистологический образец, помещенный на предметное стекло. И действительно, строение существенно отличалось от обычного. Остеоциты, например, имели звездчатую форму, напоминающую нейрон, и переплетались между собой толстыми длинными тяжами и какой-то поблескивающей в свете микроскопа мелкой кристаллической пылью. Напоминавшая алмазную пыль делала костную ткань очень прочной, в чем Чону убедился на опыте, когда кость не получилось распилить лазером с первого раза. Не было никаких остатков мышечной ткани и другого материала, что заметно огорчило биолога, но Чону был рад и такой удаче. Он даже пока предположить не мог, чьи это останки, — никогда не видел такого клеточного состава. Сообщив в исследовательский центр на Нире своим коллегам о находке, Чону передал всю полученную информацию, включая микрофотографии, на более детальную обработку. Также Ким собрал пробы с утеса, песка под ногами, и добрел до ближайших скал, беря камень на исследование. Столько впечатлений блондин не получал от работы довольно давно.       Ночью, чувствуя дыхание Доёна на затылке, Ким не мог долго уснуть. Он будто слышал какой-то едва уловимый свист или пищание. Какие-то шорохи снаружи шаттла с поднятым трапом. — Чону-я, я даже во сне чувствую, что ты не спишь, — шепчет сонно Доён, покрепче обнимая донсена поперек груди.       Они расположились в комнате между погрузочным отсеком и капитанским мостиком. В последнем спал капитан собственной персоной, а в отсеке — четверо элитников. — Не могу заснуть. Ты слышишь что-нибудь снаружи?       Доён немного помолчал, прислушиваясь. — М, нет, это ветер, скорее всего. На этой планете вряд ли кто-то может быть, двадцати пяти лет маловато для возникновения новой жизни, тебе ли об этом не знать? Земля бесплодна и безжизненна. — А если нет? — задает наконец-то вслух беспокоящий с утра вопрос Чону. — А если нет, то мы в огромной, просто огроменной, заднице, — с улыбкой шепчет Доён, целуя парня в ухо, отчего Чону забывает о тревогах, заливаясь смущенным смехом. — Да ну тебя, — чуть хлопает его по рукам блондин. — Не смейся громко, иначе все узнают, как сильно я тебя люблю, — шутливо угрожает ему старший шёпотом, целуя бледную, несклонную к загару, кожу на шее.       Учёный разворачивается к нему лицом. Прикасаясь длинными тонкими пальцами с немного выступающими костяшками к щеке, он ведет ими от скулы до губ, которые дарят порой жгучую страсть, что хочется кричать. — Не бойся, когда я рядом, Чону-я, — шепчет Доён, подаваясь на прикосновения щекой.       Глаза сами собой закрываются, но Чону не засыпает до самого рассвета, перебирая чужие черные волосы на затылке. Шорохи за пределами шаттла смолкли еще не скоро. Не предвещающее ничего хорошего чувство и вовсе не думало исчезать.

-4-

      Щурясь от полуденного солнца, Чону медленным и грузным шагом ковылял вслед за Доёном вперед, загребая носками сапог оранжевый песок. Прошло десять дней их пребывания здесь, и не сказать, что они были спокойными. Оказывается шорохи и едва различимый свист слышал не только Чону той ночью, но и самый младший спецназовец. Через два дня уже почти все не могли сомкнуть глаз. Доён выглядел уже не таким уверенным, как в самом начале. Один раз он все же рискнул выйти наружу, держа автомат наготове, другие подстраховывали с тыла, но парни ничего не обнаружили, даже обойдя шаттл. Как только они ложились, поднимали трап, то звуки возобновлялись. Больше никто не рисковал выходить на открытый воздух ночью. После пары бессонных ночей Доён вздрагивал от любого звука, держал бластер рядом с собой и чуть не ранил сослуживца, решившего зайти в шаттл передохнуть. На вопросы Чону он отвечал, что все в порядке, улыбаясь своей привычной кроличьей улыбкой, но все в его состоянии кричало о том, что что-то не так. Видя поведение своего командира, подчиненные все больше теряли уверенность в безопасности собственных жизней.       Кто-то из спецназовцев совершенно не смыкал глаз, а днем валился с ног от усталости, располагаясь порой прямо на песке, лишь бы поспать хоть немного. Но на такой жаре невозможно находиться долго, поэтому парни договорились обязательно пинать друг друга, чтобы веки не закрывались. Кому-то, если и засыпали, снились странные сны с оттенком кошмара про веющий холод из темных глубин, чьи-то истошные крики боли.       Чону стало страшно еще больше, когда в очередную бессонную ночь Доён, к слову тоже не сомкнувший глаз, бросил в тишину — «нам нужно улетать отсюда как можно скорее».       Доён не отвечал на вопросы и все последующие дни, а на девятую ночь просто как можно крепче прижимал к себе напуганного Чону, когда послышался скрежет чего-то острого о наружное покрытие шаттла. Целенаправленно кто-то царапал корабль медленно, с паузами, навевая холодящий кровь страх неизвестности. — Не бойся, когда я рядом, Чону-я, — шепот в светлую макушку с последними остатками уверенности, — Не бойся.       Чону давно не отправляет отчеты об исследованиях. Потому что исследований и нет. Вот он, валившийся с ног от сонливости и слабости, идет за точно таким же Доёном по рыжему горячему песку, хён хочет что-то показать ему, но молчит, как будто язык отрезали. Спустя какое-то время они набрели на одинокую скалу. Подходя к ее подножию, Доён, как в паранойе, оглянулся несколько раз по сторонам. Крепко сжав руку биолога, он повел его чуть дальше. К их взору предстала железная дверь. — Что это? — Здесь пещера. Я сделал эту дверь из металлических пластин, найденных неподалеку, видимо, остатки зданий. Это своего рода убежище, внутри я немного поработал над стенами. Запомнил, что мы шли на юг? Эту гору видно издалека, так что не ошибешься. — Зачем ты мне это говоришь? — откровенно не понимает Чону, — Мы улетим отсюда через три дня.       Доён с опухшими от недостатка сна глазами поворачивается к Чону лицом. Столько обреченности и сомнений в спецназовце биолог не видел уже давно. Точнее, никогда. Поэтому сказать, что его напугал вид парня — это не сказать ничего. — Мы можем и не улететь, я допускаю такую вероятность. Если не получится, обещай, что будешь бежать изо всех сил, не оборачиваясь. — Хён, но… — Обещай! — грубо потребовал с нотами отчаяния Доён. — Я не понимаю, что с тобой, — с ужасом он смотрит на осунувшегося молодого человека, потирающего сейчас устало мокрый лоб. — Я должен предусмотреть все варианты — возможные и даже невозможные. Нас могут убить, Чону. Мы совершенно не знаем, что за твари окружают шаттл по ночам, норовясь проникнуть внутрь. Мы хоть и спецназ, но можем не справиться, как бы ни было больно это признавать. Как бы не хотелось признавать, но мы действительно можем быть не готовы к борьбе с этим неизведанным. Я боюсь за тебя. Обещай, что что бы ни случилось, ты будешь бежать, не оглядываясь, прямо сюда.       Доён смотрит прямо, поджав губы. И никогда бы не смог Чону перечить ему в таком состоянии. — Обещаю.       На четырнадцатый день на рассвете Чону выполнил свое обещание, роняя стекавшие по костюму капли крови на песок.

***

      Проснувшись в очередной раз ночью, Марка за своей спиной я не обнаружил. Другие еще спали, но костер горел как и до этого без намека на угасание — кто-то подкинул деревяшек. И этот кто-то наверняка Марк. Липкое беспокойство окутало бестолковое сердце, бившееся через раз. Ненавижу эти перебои. Я слишком привязан к тому, к кому не должен. Как можно тише я поднялся с нагретого от костра и тел каменного пола, чуть не споткнувшись о собственный шлем. Подхватив фонарик из экипировки, стал двигаться к металлической двери по коридору, стараясь делать поступь как можно тише. Дверь с тихим скрипом поддалась мне с третьего раза, пропуская в пещеру теплый ветер больной марами пустыни. Наступив сапогами с толстой подошвой на песок, прикрывая за собой дверь, посмотрел сначала налево. — Почему ты не спишь? — грубоватый, но слишком уставший вопрос справа заставляет меня резко повернуть голову.       Марк глядел вдаль, будто бы всматривался, пытался что-то найти там, хотя кроме линии, разделявшей более светлое — песок — от более темного — ночного неба, там ничего не было. Минхен держал в зубах не подожженную сигарету, жуя фильтр. Ему даже труда не составило понять, кто вышел из убежища, я уверен. — Дурацкий сон, — чуть поежился я, так как ветер все же оказался намного прохладнее, чем казалось, когда выходил из теплоты пещеры.       Подойдя ближе, копирую его позу — сажусь рядом, плечом к плечу, на остывший песок, откидывая голову на горное подножье из неровного оранжевого камня. — О чем ты думаешь, Марк? — решаюсь все же задать этот вопрос, хотя раньше орал, что мне совсем не хочется этого знать.       Ли молчит, но глубоко вздыхает вместо слов. Брови нахмурены — привычное выражение лица, но было в этом сейчас что-то иное, какое-то еле уловимое отличие от прежнего Марка. — О том, что Луна слишком близко, — кивает брюнет чуть вверх, — И она двигается.       Перевожу взгляд на небо и действительно — очень крупный белый диск с виднеющимися кратерами и лунными морями, странно, что не заметил раньше. Первое космическое, до чего смог дотянуться человек, просто невообразимо, как она теперь близка к планете. Кажется, что вот, только руку протяни. Вообще-то, она даже меньше стала, но компенсировала это расстоянием к Маре. Стала меньше, так как мы растапливали ледники, переводя воду на основную планету и на терраформированный Марс. Луна имеет низкую отражательную способность, поэтому свет довольно тусклый, но все же неплохо освещал наши лица и другие объекты на поверхности. Приглядевшись, я и вправду заметил почти незаметные двигательные колебания лунного диска. — Это либрации, ничего интересного, — перестаю вглядываться в серый спутник Мары, предпочитая пропускать сквозь пальцы песок. — Хм, не знал.       Пожимаю плечами, просто не знаю, что тут можно ответить вообще. Либо он сознательно наврал, что думал о Луне, либо же… Нет, ну он не настолько туп в плане астрономии, чтобы не знать про характеристики Луны и все ее фокусы, например приливы и отливы. — Ты же врешь. — Послушай, — Марк резко выбивает из легких воздух, зажигалкой, крутившуюся все время до этого в пальцах, все-таки поджигает сигарету, — Я не хочу разговаривать. Иди спать, пока есть возможность. — Не могу, так что потерпишь меня, — закатываю глаза, продолжая руками пересыпать песок из одной в другую. — За какие грехи ты мне достался, — цокает недовольный Минхен, продолжая пялиться на Луну или на линию горизонта — хрен поймет. — Может быть, не за грехи?       Он смотрит на меня недоуменно, я тоже на него, прямо в глаза. Недолгое молчание прерывается протяжной фразой в унисон со смешками: — Да нет, бред какой-то.       Я шутливо толкаю его плечом, глупо улыбаясь. Он, кажется, тоже не может быть серьезным. — Кем бы ты был, если бы не война? — не даю ему покоя я вновь.       Минхен задумался на несколько минут, делая три затяжки. Медленных и глубоких, выпуская ядовитый дым в атмосферу уродливой планеты. — Не знаю. — Ты так долго думал, чтобы сказать «не знаю»? Ты безнадежен, — усмехаюсь я, не замечая, что кладу голову на крепкое плечо. — Думай, что хочешь, — без энтузиазма бросает он, позволяя мне лежать на нем, — Почему ты спрашиваешь? — Интересно. Если нам удастся улететь, чем ты займешься? — Не знаю, — мотает слегка головой уставший и еще более задумчивый Марк, туша окурок прямо в песке, погребая в нем. — Мы со всей долей вероятности отправимся на Юну, я так понимаю, к тем спасенным жителям. Давай выращивать всякую вкусную фигню на продажу? — предлагаю я, отрывая голову от плеча, чтобы посмотреть на реакцию железного человека.       Марк выгибает одну бровь, чуть ведет носом: — Какие сопли, Хэчан, — морщит нос. — Никакие это не сопли — построим себе дом, как мини-ферму. Ты разве не хочешь спокойной жизни? — Я хочу спокойной жизни, да, а не сопливой. И с чего ты решил, что мы будем вместе? — безэмоционально выдает он.       Если честно, весь дух выбивает всего лишь одной фразой. Забыв, как дышать от укола боли, учусь заново за пару минут. Я больше не смотрю на него, даже отсаживаюсь на несколько сантиметров так, что теперь мы не соприкасаемся ни плечами, ни бедрами. Это обидно. Ведь разве не он этой ночью дал мне надежду на взаимное желание быть друг с другом до конца этого мира? Боковым зрением понимаю, что он все еще смотрит на меня. Но почему-то, мне было абсолютно все равно, что он читает на моем лице. — С чего я решил? — тихо, будто разговаривая сам с собой, бормочу я, — Потому что никто больше не сможет приказывать не любить.       Зачем-то я все это говорю чертовой Луне, хотя надобно Марку. Этому идиоту, который сопротивляется до последнего. К чему весь этот театр, если и так понятно, что либо мы умрем утром, не добравшись до шаттла, либо мы будем благополучно жить втихую на Юне. И в том и том вариантах можно наплевать на то, что чувства будут мешать. Уже никакой разницы. — Ты, — добавляю я, делая упор на первое слово, — не сможешь приказывать мне не любить тебя.       Наконец, я одариваю его взглядом, полным стальной решительности сделать по-своему. Он напряженно молчит и первым отводит взгляд. — Кажется, я уже давно не могу ничего приказывать тебе. Это я виноват. Прости меня.       Он берет неуверенно мою правую руку в свои, двигаясь ближе. Перебирая пальцы в мозолях, таких же, как у него самого, он смотрит только на них и мою ладонь с линиями и разными изгибами и полосками, которые у хиромантов наверняка что-то да означают. — За что простить? — не понимаю я. — За то, что начал это все. Я не должен был, но… — Минхен прикусил нижнюю губу, чуть жмурясь. — Но это было сильнее тебя? — предположительно заканчиваю за него, видя, как тяжело парню.       Он тускло, как лунный свет, улыбается, совсем безрадостно, и смотрит в глаза который раз за вечер. Чувствую, как мои пальцы нежно поглаживают, касаясь внутренней поверхности кистей и запястья. — Как только увидел тебя, то в тело будто кислоту залили — ломало от желания дотронуться, мне стало страшно впервые настолько, что сломал тебе нос, хотя и не думал вмешиваться. Это правда. Давал самому себе приказы, потому что только так и умею, как мне казалось, — действовать по чьему-то указанию. Дав себе приказ не думать о тебе, я нарушал его каждый день. Тогда последовал новый — не трогать тебя. И тут я продержался полгода. Это я слабак, а не ты. Я просто лжец, врал всем вокруг, тебе и себе в первую очередь. Я отвратителен, Донхёк, прости за мою слабость, которая сделала в ответ слабым и тебя, — последнюю фразу он выдыхает сквозь зубы рвано, с сожалением и чувством вины, резко отворачиваясь.       Он снова смотрит вдаль. А я смотрю на него — такого печально красивого и потерянного. И не мог поверить в то, что он сказал. Никогда, думается мне, я не видел его таким обезоруженным, морально убитым и переживающим. Мне хочется что-то сказать, но я без понятия что. Хочется его утешить, но я без понятия как. Только лишь сжимаю правой рукой его левую, давая ощущение того, что он не одинок. Ком в горле мешает говорить, но я все же пытаюсь сипло окликнуть его. — Марк…       Он закрывает глаза и откидывает голову на каменную неровность назад. Тихо, почти шепотом отвечает. — Что? — Поцелуй меня, — недолго думая, сразу же выпаливаю я, придвигаясь чуть ближе. — Перестань, — он обреченно мотает головой, — зачем ты меня мучаешь? — Это не просьба, это приказ, хён, — придаю голосу как можно больше уверенности, иначе не будет никакого эффекта.       Он даже слегка удивлен, тут же отрывается от горы затылком, расслабленно осматривая меня взглядом снизу вверх, будто пытался проникнуть под кожу. Усмехается как-то по-доброму, приближаясь ко мне так, что касаемся кончиками носов. — Ты до ужаса наглый засранец. Не стыдно? — Нисколько, если поцелуешь, — тут же нахожусь я, не смея первому дотронуться до желанных губ.       Мне страшно, что этого так и не случится. Все, что было до этого — полная херня. Для меня существует только сегодняшний момент. И тот поцелуй, что висит в воздухе. Настоящий, самый чувственный и глубокий поцелуй. — Ты весь дрожишь, — подмечает он шепотом, поглаживая мои волосы на затылке, — Не бойся, когда я рядом, Хёк-и, — на моем имени он прикасается губами, чуть надавливая мне на затылок.       Я не знаю почему, но не могу сдержать скупые соленые слезы. Наверное это от счастья? Или от страха, что через пару часов могу его потерять? А, может, все сразу? Черт его знает, но плачу я бесшумно. Капли катятся по щекам, пока Марк приобнимает меня за плечи и поясницу, проникая языком глубже, сталкиваясь со мной в странном чувстве нежности и чего-то более сильного, нежели любовь. Я даже описать это не могу, совсем непонятно, что со мной творится, когда он рядом. Я боюсь, что он исчезнет. Я боюсь, что он умрет. Как только он отстраняется, жадно хватая ртом воздух, я тут же прижимаюсь к нему снова, беря в плен самое желанное. Приоткрываю глаза во время поцелуя, наталкиваясь на тяжелый взгляд черных аметистов. — Хэчан-и, — он снова отстраняется, пытаясь что-то сказать. — Пожалуйста, нет, — прошу я, сам не понимая что, — Нет.       Во время очередного сладкого и одновременно горького поцелуя чужие пальцы пробегаются по скулам, смахивая слезы, по новой катившиеся по протоптанным мокрым дорожкам. Я не хочу его отпускать, только не сейчас. И что бы он не говорил, я боюсь потерять его. Я не могу не бояться. Даже он не в силах сражаться со смертью вечно. Оторвавшись на время, я не выдерживаю, всхлипывая громче и скаля зубы, лишь бы позорно не разреветься как маленькая девчонка. Жмурюсь, от чего больше воды стекает по щекам. — Я не хочу тебя терять, пожалуйста, — утыкаюсь лбом в его, но смотреть не в состоянии.       Паника охватывает, хотя вообще не должна. Так ведь нас учили. Я провалил все, что возможно и невозможно. Я просто ужасный элитник. И Марк про себя говорил несколько минут назад почти тоже самое. Стоим друг друга. — Я не могу без тебя дышать, Марк. Если ты умрешь, то и я… — Не говори глупостей, — он перебивает меня довольно резко, поджимая губы, и все также вытирает мои щеки, — Ты должен жить. Ради меня, понимаешь? — Я не смогу, — судорожно выдыхаю я, сдерживая очередной всхлип. — Донхёк, — устало вздыхает он, смотря на меня, как на глупого маленького ребенка, коим я и являюсь, скорее всего, — Ты точно сможешь. И я всегда буду рядом с тобой, что бы ни случилось, ты понял? Ты не будешь один.       Он серьезен как никогда. При этом с толикой грусти шутит, что под Луной весь этот разговор и поцелуи — сплошные розовые сопли. А я с опухшими от слез глазами через боль улыбаюсь. Он невероятно убедителен и уверен в том, что говорит мне. Но все-таки недостаточно для того, чтобы успокоить до конца. Только он об этом не узнает. Не хочу, чтобы он беспокоился насчет меня еще больше. Все-таки нужно держать себя в руках, хотя бы немного, это я еще могу.       Засыпая через полчаса около костра, я чувствую сильные руки на животе — Марк обнимает меня со спины. От него пахнет еле уловимо мятой геля для душа и сигаретами. Он хочет, чтобы я жил дальше после его смерти ради него? Пожалуй, это единственное, что я смогу сделать для Марка.