Dead Space

      Сделав глубокую затяжку, Тэён даже не морщится, когда слишком уж едкий дым врывается в все еще чистые пока легкие. Минхён курит слишком крепкие, от них даже сосуды в глазах, казалось, могли бы лопнуть у такого неопытного курильщика, как Тэён, но командиру было все равно. Его больше занимали мысли о предстоящей реализации идеи под нехитрым названием «свалить отсюда как можно подальше». Еще голову Тэёна занимали размышления с меланхолическим оттенком о жизни. Конечно, это не хандра в прямом смысле этого слова, но все же липкое неприятное чувство, вызывающее тошноту. И хотелось чем-то перебить, например теми же сигаретами. Никто не знает, что творилось в голове командира и по сей день, даже Марк, который был всегда ближе к нему, чем остальные.       Тэён не такой сильный, каким казался всегда для всего внешнего мира. Тэён не такой смелый, каким все его видели. Они просто не знают, что большую часть времени он мечется, его решимость всегда в виде синусоиды. И ювелирно парень попадает в подъемы кривой, когда нужно принимать решения. Но когда та падает ниже дна, чему наоборот прививали способность с детства не быть на таком уровне, то Тэён закрывает глаза и глубоко дышит, считая до десяти. И никогда это не помогает, но сама привычка осталась. Он и сейчас так делает, когда рядом Минхён в очередной раз затягивается всеми, казалось, легкими.       Тэёну страшно, страх есть даже у таких первоклассных убийц, как он. Тэ всегда считал тех преподавателей в академии полными идиотами. Ведь на самом деле они учат не безэмоциональности и стойкости, совсем нет. Они учат врать самому себе. Да, возможно, так легче, уверенности больше, но утверждать, что элитники — бесчувственные скоты, было абсолютно наглой ложью. Человек никогда не сможет лишиться абсолютно всех чувств, даже у маньяков, психически больных, да даже коматозников — у них у всех есть чувства какие бы то ни были. Лишиться можно только умерев. Это была философия Тэёна. Он всю жизнь пытался отыскать тот самый баланс, когда бесчувствие действительно необходимо, а когда только лишь мешало.       Но самое удивительное, что так и не нашел. Придумал себе иллюзию какого-то баланса, поверил в нее и жил этой целью — понять, как можно совместить в себе бездушие и человечность одновременно. Как остаться этим самым человеком, раса которого на грани уничтожения. Тэён хочет, чтобы умирая, он чувствовал себя человеком, а не тупым роботом, в которого его превращали. Иногда ему кажется, что им это удалось, но есть что-то, какой-то луч надежды внутри, что парень не такой. Тэён умело притворялся, что не испытывает жалости к кролику, которого нужно было застрелить каждому на одном из учений. Он застрелил с каменным лицом, не проронив ни звука. Но внутри — метался как лев, запертый в клетке, рычал от боли. Вроде бы так надо было сделать, иначе его не распределили бы в спецназ позже. Но жалости его не могли лишить. Эти ничего не подозревающие кроличьи глаза иногда снятся Тэёну, но не в кошмарах. И не бросает он это ремесло можно сказать потому, что считает, что тогда смерть того кролика была напрасной.       Тэёну жаль. Тэёну страшно, но не за себя, а за своих людей. Он даже представить не может, что есть в элитниках те, кто не испытывает абсолютно ничего. У каждого до кучи скелетов в шкафу, у каждого свой колодец, заполненный тараканами, дерьмом и прочей уродливой хренью. Каждый ведь думает о чем-то значимом для себя в любом случае, переживает прошлое раз за разом. Это «значимое» есть у каждого, как бы кто ни отнекивался. У Тэёна — преданность своим подчинённым, страх за каждого из них, который он, однако, вынесет достойно.       Снаружи достойно, можно даже не думать о том, что будет внутри.       Поэтому он всегда считал, что это все, их никчёмная жизнь — полное вранье. Кровожадных тварей можно убивать и без этого. Эти идиоты учат отдавать свои жизни без страха. Что ж, может быть, пусть верят в это. Но почти каждый, кто изъявляет желание пойти на службу в элитные войска, не имеет семьи, не имеет абсолютно ничего за душой. Скорее всего, у каждого что-то да забрали инопланетные сволочи разного калибра. Потому и терять нечего, и так будут исполнять приказы и убивать хладнокровно. Поэтому учить самоотверженности тех, кто добровольно шел служить туда — это все равно что пожарному зачем-то объяснять, как тушить возгорания. Это тупость несусветная. Но если этим шишкам в академии хочется почувствовать себя значимыми людьми, которые что-то в принципе делают, то пускай, Тэёну не жалко. Но люди все внутри одинаковые, просто кто-то в меньшей степени сволочь, а кто-то — полный ублюдок. А еще, своих убивать — дезертиров, — это как убивать кролика. Сколько уже он повидал испуганных глаз? Не счесть.       Но если он все бросит, не сделает последний рывок, то все, что было — было напрасно, и Тэён не стоит и гроша ломаного.       Ему страшно за свою вновь обретенную семью, это можно считать процессом вполне естественным. А еще воочию наблюдает запутанные, колючие и одновременно горячие отношения Марка с Донхёком. Это — живой пример того, что элитники в первую очередь люди — со своими недостатками, установками по этой короткой и совсем не красивой жизни, характерами и моделями поведения. А потом уже профессиональные убийцы. Они неосознанно пытаются найти баланс во взаимоотношениях друг с другом, чтобы это не мешало работе. Но Тэён всегда знал наперед — они этого сделать не смогут, потому что если один из них сдохнет, захлебываясь кровью, то второй автоматический так же умрет. Нельзя в истинном сильном чувстве привязанности друг к другу найти этот идиотский баланс. Тэён просто боится сказать слово «любовь», заменяя его привязанностью, потому что даже не знает, что это такое. Точнее, знает, что это самое больное и добивающее тебя выстрелом в голову затмение. И поэтому применять по отношению к своим сослуживцам этот термин совсем не хотелось.       Стоя сейчас, прислонившись спиной к красно-оранжевому камню, он украдкой наблюдает за донсеном. Марк спокоен, угрюмость лежит какой-то тусклой тенью, будто думает тоже о чем-то таком, о чем сейчас раздумывает сам командир. Наверняка на лице Тэёна то же самое выражение. Он смотрит на нахмуренные брови, на привычную для всех складку на переносице. Видит дым, вытекающий из сухих потрескавшихся губ. Минхён нервно стучит по сигарете пару раз, сбрасывая пепел на такую же сожженную землю. Тэёну сложно понять и предположить, почему в такого, как Марк, влюбился такой, как Донхёк. Они были совершенно разными по наблюдению командира. А то, что Хёк именно влюбился, Тэён понял на сто процентов, никогда дураком не был. Ли вообще был единственным, кто знал об этих неуставных отношениях чуть ли не с самого их зарождения. Он стал невольным свидетелем того, как Марк не совсем нежно прижимал Хэчана лбом к стене в одной из раздевалок в тренировочном комплексе, пока кусал за кожу на затылке в каком-то животном приступе. Все это было чем-то очень странным, каким-то угловатым, не особо романтичным, но в то же время Тэён ощутил какую-то гармонию, крепкую связь между этими двумя. И он совершенно не поверил Марку, с которым провел одну и единственную беседу по поводу такого рода отношений. Не поверил, когда ему сказали «мне плевать на него, просто хочется напряжение сбросить». Хэчан просто лица Марка не видел, стоя спиной. Тэён почему-то уверен, что Минхён всегда трахал младшенького именно сзади. Потому что наверняка боялся, что его раскроют, это даже смешно — Ли Минхён и внешнее проявление страха — вещи, обычно не стоящие на одной полке.       Тэён и рад бы рассказать Донхёку то, что видел — черные, глубокие, с лихорадочным блеском глаза, которые буквально кричали о том, что ничего Марку в этой долбанной Вселенной не нужно, кроме того, кого он руками сжимал в ту секунду. Но Тэён не стал, предпочитая сохранять нейтралитет. Это не его дело, в няньки и личные психологи никому не нанимался. Главное, чтобы были исполнительными, и если им удобно заниматься сексом друг с другом, делая вид, что они, опять же, друг другу безразличны, то пускай. Тэёну не жалко. Но страшно. Потому было вполне очевидным то, что оба — ненормальны, погрязшие во лжи к самим себе. Правда вот Хэчан сдался быстрее, чем Марк, который по шею в этом дурацком вонючем болоте вранья. Вот точно, именно в академии научили так искусно врать себе, топя себя еще больше.       Смотрит сейчас на него Тэён, и хочется верить в то, что Марк сможет выкарабкаться. По крайней мере, по глазам брюнета и некоторым действиям за последние месяцы можно предположить, что парень начал цепляться за ветки и корни деревьев, чтобы выбраться. Чтобы стать свободным.       Они с Марком стояли в тени горы где-то сбоку от входа в убежище так, что если выйти из последнего, то нужно очень постараться, пройти приличное расстояние, чтобы их увидеть. Солнце пекло на совесть, впрочем, как и всегда на этой проклятой всеми богами планете, поэтому парни в стандартных одинаковых футболках-майках потом обливались. Марк выдыхал струйку дыма куда-то вперед, не смотря на старшего Ли. — Следи, чтобы Хэчан не отстал, как вчера, — говорит отмерший от собственных мыслей и воспоминаний Тэён, кидая окурок в песок.       Минхёна хватает только на кивок, так как смотреть старшему Ли в глаза после произошедшего ночью в убежище было как-то стыдно. В общем-то, не хотелось совсем. — Надеюсь никто не нападет по дороге или у шаттла, но в любом случае перед отлетом Джонни должен завести его, мы останемся снаружи для прикрытия. Не хотелось бы, чтобы мары пробили когтями то, что я восстанавливал, не жалея свои нежные нервы, — ворчит Тэён, возводя глаза к небу, а Марк тускло улыбается, вспоминая отборные маты от командира вчерашним вечером, — Знаешь, там ведь были царапины, я серьезно. Краска слезла не только от времени, как я думал по началу. Похоже на шаттл действительно напали, особенно, если учесть ваши рассказы о внутреннем содержимом корабля. Интересно, спасся ли тогда кто-то? — Без понятия, но в любом случае, его уже точно в живых нет. Только ни на этой планете, — сплёвывает на песок горькую слюну Минхён, вновь затем делая затяжку, — Да и столько времени прошло. — Согласен. В общем, будем обороняться, пока Джонни колдует. Добираться такими же темпами, как вчера, всегда будь начеку. Вернешься сейчас в убежище, пересчитайте с Донхёком свои боеприпасы. И Марк… — Что? — нахмуренный парень все же поднял глаза на хёна. — Чтобы ни случилось, пихай его в корабль руками и ногами и увози отсюда. Если понадобиться, выруби и закидывай прямо туда. — С чего бы…? — начал было Марк, но его тут же прервали. — Послушай, я прекрасно вижу, каким он стал. Чуть что — и кинется умирать за тебя, зачем нам лишние смерти? Да и мне кажется, ты уже точно такой же, не в обиду. Джонни мне рассказал, что обучил тебя управлению? — Да, но… — Вот и отлично, — хлопает тот Марка по плечу, опять не давая договорить, — Только вы двое можете хоть кого-то спасти отсюда, например мелкого. Поэтому если я скажу, чтобы ты брал в охапку Хэчана, еще кого-нибудь и уматывал отсюда — значит тебе надо брать их в охапку и уматывать. Никаких возражений. А Хэчана действительно, прямо запихивай, не жалея силы. Он тот еще дурак.       Минхён вновь кивает, стискивая зубы. Не нравится ему всё это. Слова Тэёна холодком пробегаются по позвоночнику. Скорее всего, Тэён уже знает, какую сыграет роль на Маре. Уже знает, что не улетит отсюда, но думать об этом очень не хотелось, ведь парни бок о бок работают долго, Минхён действительно любит его как старшего брата. Он и есть его семья, поэтому безумно не хотелось терять парня, но Марк вынесет. Да, будет больно, да, он будет кричать внутри себя, но выдержит. Только вот этого нельзя сказать по отношению к образам мертвого Донхёка. Марк неожиданно переключился на мысли о пухлых и пылких губах. На мокрые щеки от слез, переливающихся в свете Луны. Он говорил Хэчану, что тот выживет. Марк постарается изо всех сил, чтобы так оно и произошло. Ему все равно, кто увезет отсюда парнишку, — он или Джонни, — но главное что увезти необходимо. Он готов пожертвовать собой, если нужно.       Тэён прав. Марк стал таким же.

***

      Открыв глаза, первое, что я увидел, было явно не потолком нашей казармы на Нире. И даже не потолком каюты корабля, который доставлял нас на ту планету пару дней назад. Это был темный каменный потолок с бликами. Грёбаный рыжий камень, мать вашу. И как бы я не надеялся, что это все только сон, судьба смачно харкнула мне в лицо с издёвкой. Это все та же пещера, все тот же костер, и все тот же дохлый зажаренный мар у противоположной стены, представляющий из себя кучку дерьма. Со стоном полным вселенского страдания, я перевел тушку в сидячее положение. Было душно, вентиляция справлялась довольно плохо. Протерев слабыми после сна кистями вспотевший лоб с прилипшими к нему несколькими прядками волос, я пытался осознать ещё раз где я и кто я. И почему мне опять снился идиотский сон про пустыню. Ненавижу его. Ненавижу потому, что мне навязчиво пытались что-то рассказать, к чему-то подвести, но я настолько не соображаю, что хоть белугой вой.       Оторвав руки от лица, решаюсь осмотреть убежище в поисках бодрствующих товарищей по несчастью. Юта ещё валялся с закрытыми глазами, во сне мычал что-то нечленораздельное, посапывая через некогда сломанный нос. Джэхен, находившейся недалеко от него, отпивал из карманной фляги остатки воды. Завидев меня, он кивнул в знак приветствия, вызывая кивок в ответ. Вообще, было такое ощущение, что голосовые связки перерезали. Горло саднило, и если бы я попробовал хоть что-нибудь сказать, то потерпел бы неудачу. Так мне казалось, потому что кроме хрипа из горла не вырывалось ничего нормального. Далее я заприметил нашего нового знакомого. Джонни, привалившись к стене рядом с маром — вообще-то, Джо и спал там, — парень медленно и довольно уныло пережевывал сухое мясо. Мне было не до рвотных позывов, так как желудок только что предательски прокричал что-то на китовьем. Киты на этой планете вымерли, мог бы и не стараться. — Проклятье, — прошипел я, сгибаясь в три погибели.       Джэхен вяло посмеялся, убирая флягу обратно в один из карманов формы. Даже комментировать никак не стал, но я уверен, что мы ещё не в той кондиции, как Джо, чтобы снизойти до мерзкого трупа. Отдышавшись, психологически попытался заткнуть живот, мысленно торгуясь с желудком. Сошлись на последних глотках воды. Уверен, Юно делал то же самое пару минут назад, лишь бы не жрать мара. Допивая последние капли, я с сожалением посмотрел на пустую и лёгкую теперь ёмкость. Меня неожиданно осенило. — А где Тэен-хен и Марк? — прохрипел я, немного закашлявшись. — Они снаружи, покурить вышли, — отвечает Джонни, — Ты и Юта остались, кто ещё маячки не вытащили, не забудь про это.       Молча киваю, оборачиваясь назад к своей форме. Ища нож, образы прошедшей ночи настойчиво просились в черепушку, кувалдой разнося кости в щепки. Я никогда не думал, что ему было тяжело. Я никогда не думал, что он переживал за меня с самого начала. И никогда бы в жизни не предположил, что он будет извиняться передо мной за собственные поступки. Потрясений за день на Маре было слишком много. И не удивлюсь, если это только вершина айсберга. Вспоминая его прикосновения, полные осторожности и тепла, щеки заливаются красным, и становится ещё более душно. Дышать мне было совсем уже нечем, как и недавно, когда кончал под его руками ровно на этом же месте. Я заново учился дышать и перед Луной. Перед Марком. Такое ощущение, что этой ночью произошел перезапуск не только наших взаимоотношений, но и, как минимум, моего сознания, насчёт Марка могу только предполагать.       А вообще забавно. На планете, где ждёт смерть буквально в любом километре горячего песка, произошел перезапуск того, у чего наверняка будущего нет. Если честно, я не верю, что отсюда всё-таки можно улететь. Слишком уж все удачно складывается, что вызывает подозрения.       Найдя раскладной нож, беру верх формы, натыкаясь глазами на нагрудный карман, в который вчера ударил себя Джонни, показывая дыру. Без капли сожаления вонзаю рядом с личным номером остриё ножа, кромсая это место, пока нож не упёрся во что-то твердое, и это не бронежилет. Поковырявшись ещё с минуты три, я наконец извлёк наружу тот чип слежения, о котором нам говорил американский солдат. Устройство представляло собой маленький черно-зеленый прямоугольник с красной лампочкой, в размерах которая не превышала булавочную головку. Откинув его куда-то в сторону, складываю продырявленную теперь форму рядом с собой. Была бы моя воля, сжёг это белое дерьмо. Элитные войска — одно название. Всем абсолютно плевать на то, что элитники тоже люди. Это только кажется так, что они бесчувственны, но у каждого в душе своя черная дыра, поглощающая тебя заживо, потому что выход страданиям и боли замурован титановым сплавом под названием «Вы обязаны контролировать свои эмоции».       Как только я выбросил маячок куда подальше, то послышался звук закрывающейся железной двери, а чуть позже в проеме убежища показались двое солдат. От их прихода и Юта проснулся. — Выдвигаемся через час, — командует Тэён, устало проходя к своему спальному месту, — Пересчитайте боеприпасы.       Я уже в тот момент сидел на собственной форме, привалившись спиной к стене, как это вчера делал Марк. Кстати о птичках. Минхен выглядел озадаченным. Смотря под ноги, парень шел до нашего уголка, не обращая ни на что внимание, даже на меня. Словом, он был вообще не здесь. Подойдя ближе, он опустился на колени перед своей формой и другим снаряжением. Сверлив его взглядом, я, конечно, понимал, что не добьюсь внимания. А нужно ли оно мне было? Что я хочу увидеть в его глазах сейчас или услышать? Многое уже сказано и без этого, надоело третировать свои бедные мозги. Наблюдаю, как он скрупулезно перепроверяет магазин автомата, запаску, осматривает два ножа — один маленький, складной, таким же пользовался и я для удаления маячка, а другой был с рукояткой с ладонь и помещен в чехол из черной кожи. У меня второго такого боевого ножа не было, да и не нужен был. Если что, я мог с легкостью выхватить меч у японца — проходили уже. Обычно я ограничивался стрельбой, промахиваясь с вероятностью, как мне кажется, всего лишь в один процент за всю мою службу. Твари не успевали даже добежать до баррикад.       Но Марк же, в свою очередь, одинаково хорошо владел и стрельбой и холодным оружием. Ему совсем не составляло труда орудовать одновременно бластером и своим любимым ножом. Однажды Джэхен обмолвился со мной словом о том, что этот нож Марку достался от расы Скрики, очеловеченных ящеров, помешанных на острых предметах и оружии. Каким образом ему достался нож, история умалчивает, однако Марк состоит с этой расой в неплохих отношениях со слишком давних времен. Раса эта, как это не парадоксально, неконфликтная, не вела войн, но активно снабжала такими сверкающими вещицами из прочного уникального металла абсолютно всех. Но людей они, все же, любят сильнее, потому что мы с ними похоже больше, чем кто-либо во Вселенной. Минхен именно этот дурацкий нож затачивал в шаттле прошлым утром. Он его вообще очень часто затачивал и никому не позволял прикасаться к стали. Скорее всего, этот нож для него значит нечто большое, чем обычное снабжение спецназа.       Пока я ударился в эти размышления, то не заметил, как пропустил вопросы от брюнета перед собой. — Хэчан? — Да? Извини, я задумался.       Марк только головой качает, мол, «мне-то что?». — Пересчитай свое, говорю, хватит в облаках летать. — У меня точно минус два, все остальное цело, — бормочу насупившейся я, вспоминая, как меня чуть не убил третий мар вчера.       Ли сдержанно кивает и вновь замолкает, делая вид, что что-то ищет в форме, держа в одной руке чехол с ножом. На самом деле, по Марку видно, что поддался беспокойству, возможно даже хочет что-то сказать, но не решается. Я мог бы его подтолкнуть к правильным действиям, но мне не хочется давить. Он не слабак, соберется и примет решение. Но я всего лишь хочу ему напомнить, что он очень важен для меня. Аккуратно прикасаясь к огрубевшей коже на тыльной поверхности кисти, которая зажимала чехол, я заставляю хёна едва заметно вздрогнуть. Но руку мою не отталкивает, от чего хочется улыбаться как дебил во все тридцать два и двадцать четыре на семь. Он настороженно, исподлобья, скашивает взгляд на меня. — Что? — Ничего. Не могу взять за руку? — Делай, что хочешь.        С одной стороны, я вполне ожидал такого ответа. А с другой — за ночь я уже успел привыкнуть к хорошему, а такого делать было нельзя, просто совсем детский сад. Ведь за один день не может поменяться полностью мировоззрение и принципы. Они ужасно больно взрываются внутри, осколками разнося мягкие ткани. И поэтому чего я ждал, собственно говоря? Что со мной будут нежничать после откровений ночью? Это очень глупо и опрометчиво. Но меня все же не покидает мысль — разве уже не плевать, разве нельзя сразу взорвать себя полностью, а не по частям и мелким кусочкам, растягивая боль перевоплощения? А потом построить заново, но уже с помощью любящего тебя человека? Мы ведь не вернемся на Ниру, мы больше не будем элитниками, служащими долбанутым приказам. Мы больше не будем зазря рисковать своими короткими и так по меркам Вселенной жизни. Мы больше не будем зажариваться в костре гнева и обиды за смерть близких нам людей когда-то. Это все, как показала практика, значения не имеет, только для удовлетворения собственного эгоизма, ведь уже оплакиваешь не человека, а жалеешь себя. Мне ведь так плохо, поэтому убью столько тварей, сколько смогу. Пока дышу. Но я не уверен, что именно такую судьбу для меня хотел бы мой отец. Хотела бы моя мама, чтобы я вспарывал животы кому-то другому? Я ослеп от ненависти настолько, что думать забыл про то, что они и так всегда со мной, в моих сердце и памяти.       И рискуя своей жизнью, постоянно отрывая головы, купаться в фонтанах крови — это все уже не вернет их. Мама наверняка хотела бы, чтобы я жил спокойной жизнь, насколько это возможно. Чтобы не тратил отпущенное мне время на жестокость и кровопролитие. Нам все равно не победить в этой войне, такова жестокая реальность, в которую человечество предпочитает не верить из принципа. Таких, как мы, в белой форме, слишком мало, чтобы зачистить все космическое пространство, которое, я уверен, бесконечно. Уничтожим одну враждебную расу — появятся другие две. Как если рубить головы гидры. И с таким расточительным отношением к войскам у правителей, что они готовы отправлять на смерть любого, кто воспротивиться правилам, нам никогда не видать даже тени победы.       Не слишком ли высока цена — отдавать свою жизнь за тех, кто этого абсолютно не стоит?       Понимаю, что все еще сжимаю сухую и теплую кисть Марка, который, впрочем, на меня не обращает ровным счетом никакого внимания. Но позволяет прикасаться к себе, возможно, действительно думает, что меня это как-то успокаивает. И да, черт возьми, я бы умер без страха, если бы сжимал его руку до последнего вздоха. Мягко провожу большим пальцем вдоль светлой кожи, задевая пару вен, и отпускаю как-то слишком резко, от чего Марк дергается, но все так же не смотрит в мою сторону.       Меня не покидает ощущение приближающейся катастрофы. Я не перестаю думать о том, что наш поцелуй этой ночью был последним, хотя еще вчера утром мне казалось, что Минхён «сказал последнее слово» на Нире. И я абсолютно уверен, что здесь есть какой-то подвох, ведь не может так складываться все идеально. Если бы я мог, то непременно вернулся бы на машине времени в прошлое, неожиданно подумалось мне. Чтобы предупредить родителей сваливать как можно дальше от дома. Но тут же зреет вопрос — а действительно нужно ли это? Я стал тем, кто я есть, именно благодаря такому стрессовому фактору. Благодаря ему я встретил Марка. И не жалею об этом нисколько. Жалею лишь, что не в том месте, не в том времени мы родились. А предполагать, что было бы, все-таки глупо. Какое это имеет значение? Даже если бы я предупредил их — судьба все равно сделала бы меня убийцей, и ничего тут не попишешь. Те, кто кричат, что человек сам куёт свою судьбу, лишь не желают смотреть правде в глаза. Да, выбор в мелких, почти ничего не значащих, ситуациях, заставляет верить, что именно ты — хозяин своей жизни, и ты решаешь, кем тебе быть. Но загвоздка в том, что этих мелких выборов за всё время слишком много. И тебя заставляют уверовать лишь в иллюзию власти над собой и будущим, пока параллельно твоим решениям вьется с точно такой же скоростью дорожка главного предназначения, созданная явно не тобой, потому что ты о ней знать-не знаешь.       Раньше мне было все равно, где и как именно я умру. Но сейчас, разглядывая до боли любимый профиль, мне все больше и больше хочется для нас лёгкой смерти, без страданий и сожалений, потому что итак в реальности сыты ими по горло. У меня появилось несколько условий, можно подумать, будто костлявая меня услышит и тут же побежит исполнять.       Умереть, сжимая чужую руку в своей, ощущая чужие губы своими. Не на этой планете, потому что хватит с нее. Она пережила гибель большей части цивилизации один раз, и нельзя, чтобы ее добивали все время иголками в виде единичных смертей солдат, которые воюют за свободу в космосе после злополучного взрыва. Которые воюют за Землю. Это издевательство. То место, которое было колыбелью человечества, становится его же могилой. Я не удивлюсь, если сюда не только солдат ссылают, а, например, пожилых людей, инвалидов, которые не могут в силу возраста и ограниченных возможностей принести какую-то пользу в борьбе.       Увлекшись мыслями с опущенными веками, неожиданно пронзает понимание, что сжимают уже мою руку. Некрепко, даже осторожно, словно страх разбить вазу из хрусталя сковал от макушки до пят. Медленно открыв глаза, натыкаюсь на внимательный и серьезный взгляд. Минхён немного покусывает губы в какой-то странной для него неуверенности. Он сложно подбирал слова, все же я был прав, он хочет что-то сказать, но не знает как подступиться. Переплетаю наши пальцы, кидая мимолетный взгляд в сторону не обращающих внимания на нас парней. — Хэчан-и, — начинает он довольно тихо, смотря мне куда-то в область яремной вырезки. — Да? — стараюсь не уступать ему в громкости, чтобы не спугнуть.       Он ведет глазами вниз, словно забираясь под футболку, медленно ласкает ими подтянутый живот, а затем уже останавливается на наших сцепленных пальцах. Марк смотрит довольно долго, почти не моргая. Губы оставил в покое, но я все равно чувствую его нервозность. Его переживания. Черные радужки в следующую секунду одаривают меня мольбой с нотами отчаянной надежды. — Не отходи от меня.       Приоткрываю губы в немом удивлении, наружу вырывается непрошенный выдох. Я даже контролировать легкое поднятие уголков губ не могу. Он ждет мою реакцию, хоть слово. Киваю несколько раз, не прерывая зрительный контакт, а дальше происходит то, чего я в принципе ожидать не мог. Моя тыльная сторона ладони оказывается прижатой к его бледно-розовым губам. Завораживающий контраст моей кожи цвета какого-то непонятного, немного темного, золота и его — молочно-белого цвета. Марк прикасается лишь на пару секунд, но мне и этого хватило, чтобы сдохнуть, я серьезно. После этого жеста он сконфуженно отодвинулся от меня, чтобы затем подняться на ноги, тут же шаря по карманам в поисках пачки сигарет. А я все еще сидел в растерянности. Но, как оказалось, на нас все же обратили внимание, только вот совсем не вовремя. Джэхен деликатно прокашлялся, возвращаясь к проверке винтовки с румянцем на щеках. Тэён пожал плечами, мол «ничего удивительного», Джонни, кажется, улыбнулся. Ну, а Юта… Это же Юта. Японец присвистнул: — Ну, вы еще здесь потр… — Завались, — договорить ему не дал стальным тоном Минхён, который даже не обернулся, проходя строго по направлению к коридору.       Выразительно смотрю на Юту, который хихикает, как маленький сорванец, вызывая какую-то непонятную улыбку на моих губах. Вообще все равно, особенно зная, какой Накамото на самом деле.

***

      Солнце слепило настолько сильно, что порой Донхёку казалось, что просто не видит дороги перед собой, наугад переставляя ноги. Мышцы слушались неохотно, поэтому паренек старался просто не обращать на них внимания, думая обо всем подряд. Например, — о, камень. Оранжевый такой, переливается на солнечном свете. О, еще один камень. И так по кругу. Хотелось смеяться от разговоров с самим собой. Эта планета определенно действовала как-то слишком уж пагубно на рассудок. Теперь Хёк не шел последним, это место благородно решил занять Юта, наверняка мысленно сжалившись над Марком. Тэён и Джонни шли на одной линии впереди всех, придирчиво оглядывая местность. Рядом с Хэчаном шагал Марк, а впереди них — Джэхен, периодически перехватывающий ремень винтовки по-удобнее. Хёк действительно выполнил, можно сказать, приказ Марка — не отходить. Они шли наравне, иногда задевая друг друга плечами — Минхён постоянно извинялся за это, оглядываясь по сторонам. Но если честно, то и не нужно было — это все солнце, не щадящее теперь никого на этой планете, если раньше и давала шанс на нормальную жизнь.       На этот раз самый младший элитник уже был гораздо осмотрительнее. Не позволял себе вдаваться в мечты об океане, хотя и думал пару раз. Ему хотелось бы увидеть хоть какую-то водную гладь без горизонта, это безумно манило. Ему кажется, что это и есть свобода — та, которой так не хватает. Странно, но за все время путешествия по другим галактикам, планетам, Донхёк так и не увидел ничего похожего. А на Нире вообще не было ничего превосходящих по размерам водохранилищ, она изначально была без источников воды, поэтому пришлось налаживать водоснабжение и производство вообще этой основной жидкости с нуля, благо технологии позволяли. Можно было бесконечно сокрушаться над тем, что людей поставили в вынужденное положение, а именно — активно колонизировать планету, которая стояла по списку на десятом месте пригодности условий, опять же, но смысла не было. Нужно было лететь до такого места, до которого быстрее всего добираться, а потом уже выяснилось, что это и было в принципе единственным возможным вариантом. Хэчан желал всеми фибрами души увидеть однажды планету, которая бы напоминала Мару в прежнем ее великолепии. Или же какое-то укромное место, где еще не ступала нога какого-либо существа. Скрытое от глаз. Вот там бы Хэчан и предпочел умереть, сжимая крепко в стальные тиски бледную ладонь в своей.       Каждый в команде размышлял о своей свободе. Для кого-то ею являются безвестные и глубокие темно-синие воды, а для кого-то, например для Юты — сама смерть, которая имела все возможности для избавления мужчины от терзаний души. Юта смотрел в спину двоим напарникам с горьким сожалением. И смеяться вообще уже не хотелось, это было чисто по привычке и для маскировки внутренней боли, которая так и стремилась выйти наружу. На свободу. Вспоминая последние слова любимой, сказанные перед отлетом на очередную, и, как оказалось, последнюю для девушки миссию, Юта вздрагивает теперь каждый раз, как в первый. Это только со временем он понимает, что вся фраза сквозит тревожными предчувствиями. Уколы и царапины вины сжирали хлеще боли потери. Юте кажется, что он мог что-то сделать, что мог что-то изменить. Например, запереть ее в какой-то каморке. Сделать так, чтобы она не смогла полететь. Сделать хоть что-то для того, чтобы у нее было будущее.       «Не позволяй им управлять тобой. Не жди меня. Ты знаешь, я тебя люблю».       Конечно, каждое задание могло стать последним, все понимают, но здесь было что-то абсолютно другое. Она впервые сказала эту фразу, бившую титановым колом в самое сердце. Не ждать. Японец не обратил внимание на слова Наоко тогда, но зато прокручивает их каждый божий день в голове до сих пор. А он все равно ждет. Только вот ждет встречи там, где Харон за монеты перевозит души. Только вот их с Наоко явно ожидала не загробная жизнь с путешествием по реке Стикс в один конец, а вечные скитания по её мертвым берегам. Там и встретятся, думает всегда Юта, она давно ждет. И парень совсем не хочет видеть там Минхёна или Донхёка. И тем более их вместе. Он не желает для них такого конца, как для себя. Дурацкое слово «предчувствие» преследует Накамото уже долго. И сейчас оно мучает его относительно двух людей, которые запутались в прозрачных нитях обреченности и неверия в подлинность или в возможность собственных чувств. Юте было жаль, что ничем не может помочь. И признает правда, что было несколько забавно выводить Марка на агрессивную защиту того, что тот, сам того не подозревая, обозначил как «моё». Эта агрессия льва, настоящего короля, просто искрами из глаз сыпалась, стоило хотя бы заикнуться о тех самых неуставных отношениях или сказать что-то о Донхёке.       Юта знает, что Марку всегда огромной выдержки стоило держать себя в руках. Хотя бы относительно. И вчера эта выдержка дала первый сбой. Наверное даже последний, если быть реалистами. И Юта даже рад этому, ведь всему есть предел. Он рад, что истинное лицо Минхёна наконец-то показало себя во всей красе. И собственничество и потребность разносить всё и всех в пух и прах — всё это наконец-то стало явью для Хэчана, наблюдавшего во все глаза, как брюнет превращает лицо японца в фарш. Последний думает, что вот оно — мозг Марка просто отказался лгать и дальше, посылая хозяина в пешее эротическое и надолго.       Донхёк оглядывал виднеющиеся вдалеке скалы, в свете солнца которые выглядели огненно-красными. Шлем он снял, потому что идти иначе было невозможно, последовал примеру Джэхена. Марк очень много оглядывался, часто смотрел на младшенького, то и дело вытиравшего мокрый лоб рукавом формы. Словно брюнет пытался запомнить все в мельчайших подробностях. И это сочетание родинок на щеке и шее слева. Большая медведица. На этом солнечном небе есть звезды, как это не парадоксально. Это всегда приводило воображение Минхёна в неописуемое изумление, когда в очередной раз залипал на тренировке на Донхёке. Как в нём может сочетаться несочетаемое? И как это «не сочетаемое» могло сотворить с Марком безумие? Донхёк, определенно, обладает талантом. Талантом влюблять в себя? Но это как-то смешно даже, ведь Хэчан ничего не делал. Минхён видит капли прозрачного пота, скатывающиеся с висков по щекам и до шеи. Эти дорожки хотелось слизать до темноты в глазах, поэтому Марк вертит головой из стороны в сторону, лишь бы избавить себя от пошлых мыслей, которые тут ни к селу ни к городу, как говорится. Но все же просто так заглушить в себе желания, стягивающиеся в тугой узел внизу, не представляется возможным, поэтому Марк как можно тише сквозь зубы шипит «блять», отворачиваясь влево, где не было абсолютно ничего интересного, лишь бескрайняя пустыня.       Хёк все равно слышит, и даже беспокойно оглядывает Марка, но решает не трогать лишний раз, не хочется попадать под горячую руку. Весь путь до шаттла Хёк толком и не вспомнил бы, если бы попросили. Вокруг одно и то же — песок да скалы, и его разговоры с самим собой. А вот когда парни достигли ущелья, то Хэчан заметно оживился — что-то новое, местность явно интереснее, чем все, что видел до этого. Аккуратно спустившись, Тэён и Джонни уверенно прошествовали к кораблю, не дожидаясь остальных. Бластеры солдаты сняли с предохранителей, первыми готовясь вступить в схватку если что. Джэхён и Юта спустились без особых проблем, разве что Джэхён на последнем метре проехался копчиком по горячему песку. А вот Донхёка подвело правое колено, с какой-то радости хрустнувшее именно в момент спуска. Равновесие удержать не удалось и с шумным выдохом от неприятных ощущений Хёк стал заваливаться вперед, выставляя руки, чтобы упасть на них. И хорошо, что Марк все это время был рядом — парня тут же крепко хватают со спины, не давая упасть. — Я держу, — выдавливает Минхён, сжимая в кольце рук парнишку с гулко бившемся сердцем. — Спасибо.       Минхён ничего не отвечает, удерживая хватку дольше, чем нужно для помощи. — Ты можешь уже отпустить, думаю, я в порядке, — неуверенно предлагает Донхёк, касаясь ладонью в перчатке за сцепленные руки старшего на собственной груди.       Младший Ли поглядывал на удаляющихся Джэхёна и Юту — Джонни и Тэён уже дошли до отремонтированного шаттла. Марк не спешил выпускать, шумно дыша над загорелым ухом. Он проводит кончиком носа по бившейся под кожей сонной артерии, собирая соленую влагу. — Хён, ты чего? Сейчас не до это… — договорить Хэчану не дали, он вздрагивает от ощущения горячего языка, — Марк…       Конечно, Донхёка возмутило такое поведение, ведь они в шаге от спасения, застыли на спуске, а ведь мары движутся очень даже бесшумно. Минхён целует за ухом, заставляя дрожать и без того бедные колени. — Послушай меня сейчас очень внимательно, Донхёк-а, — жарко шепчет ему на ухо старший, — Ты — самое дорогое, что у меня есть. Только попробуй сдохнуть по глупости — воскрешу и лично убью. Все понятно?       Хэчан тяжело сглатывает, ощущая прилив адреналина от вполне себе очень даже устрашающих слов — это же Марк. Поверить в воскрешение определенно стоило. — Понятно. — Иди. Иначе трахну прямо здесь, — с тихим рыком, Минхён резко убирает руки, пряча за спиной — лишь бы не схватить опять.       Донхёк оборачивается испуганно, натыкаясь на прищуренные черные глаза. Минхён тяжело дышал, кусая щёку изнутри. Хёк не стал испытывать судьбу, и быстро, как мог, стал спускаться с утёса, провожаемый тяжелым взглядом.

***

— Капуши, — тянет Джэхён со снисходительной улыбкой, наконец-то завидев рядом с шаттлом отставших. — Ты ещё чему-то удивляешься? — прыскает со смеху Юта, отходя от греха подальше на два шага назад.       Но никто не слушал все это, а Донхёк так вообще стоял с покрасневшими кончиками ушей и щеками, потому что в голове все еще отдавалась эхом фраза Марка. — Джонни там налаживает последнее, будет заводить, — выходит Тэён по трапу из корабля, — по позициям. Юта — идёшь к носу корабля. — Да зачем? На что там смотреть, на камушки?! — восклицает недовольный парень, — Там нихера нет кроме скалы. — Зато песка дохера, — в тон отвечает Тэен, — Ты же слышал Джо — новый вид тварей выныривает прямо оттуда.       Накамото тушуется, что-то бурчит под нос и трогается с места в сторону носа шаттла. — Ты со мной направо, — кидает Донхёку Минхён, доставая со спины автомат.       Ответить шатен ничего не успел, да и надо было ли? Интонация Марка не терпела возражений. Коротко взглянув на наблюдавшего за ними молчаливого Тэена, Хёк отправляется вслед за брюнетом, который отошёл от шаттла уже на пару метров, взирая на открытую дорогу ущелья. — Джэхен, ты отсюда будешь прикрывать обе стороны, я пойду налево. Не высовывайся без надобности, твоя винтовка очень нужна, — устало произносит Тэён, глядя вслед удаляющейся парочке. — Ты уверен, что ему стоит идти с Марком? — оглядывается туда же снайпер. — Он знает, что делает, — кивает командир, имея ввиду брюнета, шедшего чуть впереди от Хэчана.       Юно только кивает, потому что здесь больше нечего было говорить. Знает, так знает, он в Марке не сомневается. — Приглядывай за ним, окей? — кидает Тэён, массируя болевшие костяшки.       Они только что провели обряд посвящения Донхёка в команду. С Джэхёном младший справился довольно быстро, чему Юно был удивлен, все-таки у паренька опыта борьбы со спецназом не было от слова совсем. А тут командир назначает Чона этаким хранителем-смотрителем, будто бы тот не сможет и сам справится с проблемами. Джэхён тогда усмехнулся. Но этот Хэчан ему понравился. Таких решимости и твердого стержня в глазах у кого-либо он уже давно не видел. Ну, разве что у Марка. Так и пошло, что младший Ли лучше всех сблизился именно с Джэхёном. Они довольно много болтали после миссий, обсуждали астрономические открытия и вообще, казалось, общих интересов хоть отбавляй, потому что оба больше тяготели к науке нежели к военному ремеслу, коим, правда, владели в высшей степени отменно.       Чем больше времени проходило, тем чаще Юно ловил себя на мысли, что его приставили к Хэчану не для того, чтобы присматривать, а для того, чтобы не быть одиноким в своих размышлениях. Тэён переживал за Юно, потому что последнему не с кем было поговорить, ведь окружали лишь безбашенные убийцы, которых ничего не интересовало кроме того, как отстреливать тварей и тренироваться изо всех сил на полигоне. И тупые шуточки Юты. Джэхен командиру благодарен. Он даже не ожидал такого внимания. Ведь их же учили плевать на всех, даже в команде, чтобы не было никаких эмоций, чтобы терять было проще. Но Джэхён плевать на это хотел и уже давно. Исполнять приказы, убивать дезертиров без вопросов — да. Уничтожить крупицы чувств и эмоций — нет. Это не под силу никому, только смерти. И Джэхён, когда им сказали о наказании на Маре, понял, что уже очень скоро у него отнимут самое последнее — оставшуюся часть души.       Смотря в спину Донхёку, который уже остановился вместе с Марком около скалистого выступа чуть поодаль от корабля, Юно боялся представить, что их ждет. Что их ждет, если увидят смерть друг друга? Он даже не сомневался, что безумие горя затмит инстинкт самосохранения и вообще все, что есть. Ведь настолько сильна привязанность, насколько сильна и боль потери. Привязанность, которая дает стимул жить, но при этом всем заставляет стоять на коленях перед смертью, ощущая ее ледяное дыхание макушкой и усмешку засохших от времени губ. Джэхён только перед этой костлявой богиней начал понимать, что все, чему их учили — бред сивой кобылы. И это несправедливо — думать, что можно убивать в еще детях человечность. Только вот все равно не выбить все до последней капли, а на выходе можно получить полное сопротивление. Например, как Джонни — воспротивился приказу убивать мирных жителей просто так. Потому что человечность дала о себе знать в нём истошным криком отчаяния. Например, как Тэён — не мог он оставить всех умирать, поэтому вызвал корабль для спасения. Неважно, что им вынесли смертельный вердикт позже за несоблюдение, но командир хотя бы попытался. А попытался почему? Потому что как человек, ментально, он не умер. Человек, по мнению Джэхена, умирает два раза — физически и психически. Поэтому он не в восторге от руководства военной академии и правительства, а именно от того, что они заставляют с детского возраста умирать по второму пути, быть автоматизированными машинами для убийств. Не будет такого никогда, только либо они не понимают, либо просто боятся признать свое поражение. Джэхен считает, что никогда у них не получится позволить бездушности править балом. Ведь именно сочувствием, любовью и преданностью они, как человеческий вид, отличаются от всех остальных.       Но людей делают под копирку. Под копирку виров, неожиданно понимает Джэхён, заглядевшись на то, как Марк что-то говорит Хёку. Какого черта? Ведь действительно, их учат быть такими же тварями, как зеленые гоблины. Здесь было что-то не так. Джэхён хмурится еще сильнее, чем до этого. Он слышит, как со стороны шаттла, а именно из капитанского мостика, раздаются громкие звуки чего-то падающего — Джонни настраивал последнее, но явно что-то шло не совсем гладко, судя по трехэтажному мату от командира американского подразделения.       Юно не давала покоя неожиданно появившаяся из тумана неведения взаимосвязь виров и обучения солдат в академии. Неужели, преподаватели, которые сами много лет уже жили войной, посчитали такой подход единственным возможным? Быть похожими на главных врагов. Возможно, если бы им не пытались внушить то, что их жизни не имеют никакого значения, и вообще ничего не имеет значения кроме борьбы за выживание, то человеческий вид давно сгинул бы в пучинах безмятежного космоса? Слишком много вопросов занимало голову Джэхёна, пытливого на ум с детства. Ему всегда хотелось понять, почему чувства запрещены. Хотя, это выражение довольно забавное — кто же может запретить что-либо испытывать? Особенно к другому человеку. Ведь если что-то запрещать, то появляется еще больше соблазна это нарушить. Видимо, так и произошло с Марком, ведь по словам шатена именно старший начал всю эту канитель.       Было бы лучше, если бы этого дурацкого запрета не было? Никто уже не знает, и Джэхён тоже не может дать ответа. Он лишь сверлит взглядом профиль Хэчана, снявшего с предохранителя бластер. Переведя взгляд на Марка, он диву дается тому, что разглядел через прицел винтовки, а именно искрящуюся и переливающуюся на этом чертовом солнце любовь. Любовь ведь именно так выглядит? Джэхён не знает этого, потому что не испытывал ничего подобного в жизни, только читал об этом. Ведь именно так выглядят люди, которые непомерно влюблены? Марк буквально сожрать его готов, лишь бы Донхёк никому не достался. Истинная любовь военного. Она острая, как на совесть заточенные ножи, грубая, как удары кулаков, но настолько глубокая и мощная, что не знаешь, где корни у этого огромного дуба заканчиваются. Копаешь, копаешь, а конца им все равно не видать. — Скажи мне, как так получилось, что ты заметил, что Хэчан перестал надевать защитные перчатки, но не заметил, что Марк его трахает уже несколько месяцев? — вывел его тогда, год назад почти, на разговор Тэён.       А Джэхён был в ступоре. Он, конечно, замечал, что с Минхёном творится что-то не то, ведь тот стал еще более задумчивым и постоянно пялился на новенького, словно оценивая с ног до головы, любуясь, раздевая взглядом, но чтобы до такой степени — снайпер даже предположить не мог. Да и Хэчан был слишком уж тихим в последнее время. Старательно избегал зрительного контакта с Джэхёном и с Марком. Видимо перед первым было стыдно, а перед вторым… неловко? Трудно разыгрывать спектакль, делая вид, что вы только коллеги, а самому выгибаться под чужими прикосновениями по ночам. Безусловно, Донхёк очень обаятельный, Юно очень понимает Марка и соврет, если скажет, что ему самому не снился обнаженный юноша с бронзовой кожей несколько раз. Но все равно, в реальности он не чувствовал к нему какого-то излишнего сексуального влечения. Эротические сны молодой человек объяснял себе тем, что давно не выпускал напряжение наедине с собой или с женщиной.       А однажды вечером, сидя вдвоем на земле перед зданием казармы, Джэхён чисто на поверку попробовал поцеловать Хёка, тот не ответил. Он вообще, кажется, никак не отреагировал на поцелуй, а Юно слишком быстро оторвался, чувствуя, как нечто противоестественное кольнуло в грудь. Это как мать целовать в губы. — Извини, я должен был проверить, — сбивчиво пояснил растерянный Джэхён. — Я понял, — серьезный Хэчан тогда кивнул только, — И как? Возбуждаю? — Если честно, — улыбнулся Джэхён, — вообще никак.       Донхёк звонко рассмеялся, откидывая голову назад. — Ты мне как младший брат, Хёк-и.       Успокоившись, младший Ли его похлопал по плечу тогда, поднимаясь на ноги. Больше эту тему они не затрагивали, делая вид, что ничего не было.       Но когда Тэён, как обухом по голове, выкинул ту фразу про трахающего мальчишку Марка, то внутри что-то родительское предательски заставило волноваться слишком сильно. И винить себя. Не доглядел, пропустил, виноват, — примерно такой круговорот мыслей обитал в голове Джэ на тот момент. Хотя, все взрослые люди, и несут ответственность за поступки самостоятельно, правда Джэхён взвалил на себя участь старшего брата, если ни отца для Донхёка, и считал, что должен был что-то сделать. Но что тут уже поделаешь, когда чуть позже ему сказали: — Это странно, но я словно не могу без него. Стоило лишь один раз сорваться, как наркота. И все. Только не пытайся объяснить мне что правильно, а что — нет. Сейчас уже нет таких понятий, даже близко. Сам же понимаешь, хён.       Джэхён тяжело вздыхает, чувствуя, как теплый, почти горячий, ветер колышет волосы, свободные от шлема. Да, он понимает. Поэтому не стал ничего тогда втолковывать Хэчану, смотрящему уверенно, будто сможет справиться со всем этим дерьмом. Любовь можно назвать дерьмом, особенно в их время. Но Джэхён не сказал бы, что она не имеет права на существование в принципе. Просто Донхёк и Марк, видимо, не привыкли искать лёгких путей. А может, просто не умеют.       Эта ложь в глазах донсена в тот день, в которую слишком легко поверил Джэхён, потому что больше ничего не оставалось, была слишком уж откровенной. Да и ремнем бить Донхёка уже поздно, так сказать. А Минхён с тех пор подозрительно стрелял глазами в сторону Юно. Лишь бы не забрали Хёка, да. Интересно вот только, Марк знает о том пробнике поцелуя? Что-то подсказывает снайперу, что если бы знал, то давно присоединился к клубу разбитых носов. Марк будет защищать «своё» до последнего. Умрет, но будет рвать на куски даже раненым. Потому что именно Марк в этих странных, неуставных отношениях занимает доминирующую позицию, как бы там Хёк ни брыкался. Хоть они оба оказались слабы перед влечением, диктующим свои правила на подсознательном уровне, но даже здесь Марк был сильнее, играл слишком хорошо не на своем поле. И несомненно, Донхёка он будет оберегать до последнего. Даже сейчас он взял его с собой, хотя не должен был. Джэхён знает, что Тэён хотел оставить мальчишку здесь, с Юно. Но командир молча подчинился своему заму. Забавно.       Джэхен лишь надеется, что они выживут. На самом деле, Чон даже не рассчитывает на то, что сам улетит отсюда. Он также знает, кто еще отсюда не улетит, но думать об этом вообще не хотелось, и так обстановка как на похоронах. Каждый оплакивает свою свободу, которую вряд ли обретет. — Эй, все готово. Эта малышка поднимет свою жирную задницу, гарантирую, — выходит на трап Джонни, отряхивая ладони, — Зови ребят, надо быть ближе к шаттлу.       Снайпер наконец-то отвлекается от тягостных мыслей, сковывающих грудную клетку. Беспокойно оглядывает своего нового знакомого, и тут же, чуть дрожащим голосом, передает по связи остальным элитникам послание.       Он переживает не за себя. Он переживает за других, что не должно быть свойственно настоящему элитнику. И что-то ему подсказывает, что весь отряд в этом облажался. И еще очень много отрядов.

***

      Голос Джэхёна в наушнике волнующе затрещал. — Джонни закончил. Подходите ближе к кораблю.       Минхён кивает Донхёку и молча трогается с места прочь от выступа скалы. Хэчан смотрит в напряженную спину с прищуром, а слух хотелось напрячь так сильно, чтобы было слышно даже инфразвук и ультра. Взгляд сам цепляется за гоняемый ветром оранжево-желтый песок, за вершину утеса перед кораблем. Такое чувство, что кто-то притаился за выступом прямо там и выжидает. Смотрит на них. Хёк чувствовал, словно воздух вокруг сгущается, становится слишком вязким для обычного дыхания. Приходилось превышать дыхательный объем, чтобы кислород вообще достал до альвеол. Это странное чувство разлилось по каждой клеточке уставшего и измотанного вечными испытаниями молодого тела, заставляя быть еще более подозрительным. Хёк видит, что Марк прошел уже приличное расстояние, и парнишка опять отстал, тут же срывается к нему, не отрывая глаз от вершины утёса. — Здесь слишком тихо, — догоняет он быстро Марка, равняясь с парнем.       Тревога прочно обосновалась в его голосе. Он оглядывается по сторонам, замечая, что старший нахмурился и теперь делал то же самое. — Ты накручиваешь. Я был здесь вчера, все абсолютно так же. — Нет, здесь что-то не так. На утесе перед шаттлом, — кивнул в ту сторону младший.       Минхён закатил глаза. — М, достал, — лениво, без какой-либо агрессии, тянет Марк, включая связь, — Джэхён, проверь утес.       Хэчан покрепче сжал бластер, глядя в оба. Они уже подошли достаточно близко к кораблю, чтобы можно было заметить, как Джэхён поднимает винтовку чуть ли ни к небу и смотрит через прицел туда, где чувствовалась угроза. Посмотрев пару минут, Юно сделал вывод, что всё чисто, о чем незамедлительно сообщил по связи. — Чисто, Хёк, — передал его слова брюнет, — Не паникуй по пустякам, думаю, все в порядке. — Нет, не в порядке, — говорит еле слышно Донхёк, медленно оглядываясь по сторонам, — совсем не в порядке.       Зловещая тишина прерывалась несильными потоками ветра, уносившего песок по поверхности планеты в разные стороны. Неожиданно со скалы по левую руку падает пару камней, от чего Хэчан тут же направил бластер прямо туда, готовясь стрелять на поражение, но кроме падающих обломков ничего не обнаружил. — Что там? — остановился Марк, оглядываясь через плечо, — Хорош залипать на горы, Хэчан, пошли лучше. И иди впереди меня, мне надоело оборачиваться. — Да так, показалось, — неуверенно отвечает Донхёк, — Извини, — Донхёк обошел ждущего его хмурого и явно недовольного Марка.       Шестое чувство это было или же что-то еще — паренек не знал. Но все эти сны, приснившиеся еще до прилета на Мару, где он бежит в теле какого-то другого человека, вспышка оттуда же, подтвержденная самим Джонни. Слишком уж много совпадений, что не могло не вызывать подозрений в провале всего этого мероприятия. Да еще и эта тишина. Донхёк думает, что, наверное, он идиот, раз ему кажется, что умеет различать виды тишины. Здесь витало что-то такое, чего не было там, перед убежищем, например.       Мертвый ужас, берущий за глотку, как тогда, когда мать затыкала ему рот ладонью. Хэчан глубоко и медленно дышит, пытаясь унять гулко бившееся сердце. Сглотнув слюну, которой, к слову, было очень мало из-за обезвоживания, он буквально пытался заставить трясущиеся ноги идти до шаттла. Никогда еще страх не сковывал так и тело, и разум, разве что только при убийстве родителей. А мочу пить не хотелось, без воды пару дней можно вытерпеть. Живот резало от голодных болей, но все это отошло на второй план, уступив главенствующее место жуткому страху перед неизвестностью.       Парни одновременно подошли с Тэёном к кораблю, Юта уже был около трапа. Хэчан не отрывал взгляд от чертового утеса, Марку тоже передалась эта странная подозрительность. А может, она и вовсе не была странной, учитывая рассказы Джонни. — Сваливаем, — кивает всем Джонни, — Пошёл заводить. Услышите звук мотора, ныряйте в погрузочный отсек, я подниму трап.       Командир корейского отряда кивком дает понять, что все понятно. Как только Джонни скрывается из виду, слышится вновь падение нескольких небольших камней, но уже с утеса, прямо с того места, которое гипнотизировал Хэчан последние несколько минут. — Ветер не настолько сильный, чтобы камни сваливать, — Джэхён озвучивает за всех ту самую, пронизанную острыми иглами тревоги, мысль, крутившуюся у всех. — Я же сказал, здесь что-то не так, — сквозь зубы цедит Донхёк, раздраженно зыркнув в сторону Минхёна, тот лишь поджимал губы.       Послышался звук мотора, и ребята собрались входить, но тут же звук заглох. — Сука! — слышался злой крик Джонни с капитанского мостика, — Заводись, мать твою! Я же все починил.       Напряжение захватило оставшихся снаружи еще сильнее, забирая последние остатки уверенности в отлете с Мары. Хэчан мотает головой из стороны в сторону, слыша вновь падение дурацких камней, разбивающихся с большой высоты о песок. — Нам нельзя здесь оставаться, — говорит он в никуда, глядя на ошметки оранжевых камней.       Джэхён вновь смотрит через прицел винтовки на вершину — и ничего. Абсолютно ничего не обнаруживает, а мелкие камни продолжают сыпаться вниз. — Что за херня? — нервно выдает Тэён, — вчера такого не было.       Неожиданно, ущелье озарилось яркой вспышкой белого света, заставляя зажмурить глаза. Оранжевые скалы тут же превратились в будто ослепительно снежные горы, которые были здесь когда-то. Как только она стала утихать, то глазам стало легче. Хэчан, оторвав согнутую в локте руку от лица, обреченно прошептал: — Только не это… — Быстро, приготовиться. Джонни, блять, сделай что-нибудь! — орет во всю глотку командир, выставляя вперед автомат.       Пару минут было еще тише, почти, как в вакууме — ни единого звука, даже ветра не было. Только шумное дыхание элитников, оставшихся один на один с чумой планеты. Неожиданно, впереди, недалеко от Тэёна, песок начал проваливаться внутрь, сотворив воронку сантиметров пятьдесят в диаметре. Послышался громкий рык, не похожий на возгласы мар. Здесь были ноты надрыва, как будто животное было ранено и срывалось на скулеж от невыносимой кинжальной боли, рёвом оповещая всех вокруг о своем состоянии. Из воронки показалась голова, покрытая кожей желто-бежевого цвета, неизвестного чудовища, но по рассказам Джонни очень походившего на смесь льва и гиены. Эта тварь выбиралась слишком медленно, видимо, стараясь вселить ужас в окружающих ее людей. С бритвенно-острых зубов, расположенных в два ряда на верхней и нижней челюсти стекала крупными каплями слюна, капая на песок, от чего тот выпускал пар с шипением. Вся эта львиная гиена выбралась полностью, размахивая шипастым хвостом в длину до полутора метров. Налившимися кровью глазами она смотрела на Тэёна, не прекращая рычать. Пасть была искривлена таким образом, что чудилось, будто гиена противно ухмыляется. — Японский бог, вашу же матушку, — пораженно подает голос Юта где-то сзади Хэчана.       Монстр зарычал еще громче, делая первый шаг в сторону командира, своей огромной когтистой лапой загребая песок. Да, эта зверюга была явно крупнее мар, мары по сравнению с ней — мелкие одуванчики в венке. Донхёк испуганно сглотнул и направил бластер прямо на инопланетную тварь, целясь в голову, пока Тэён не мог отойти от шока, да и все остальные. Даже на лице Марка был ужас, а реакция сравнительно замедлилась. Чудовище взвыло наподобие волка, как будто это был знак для чего-то более устрашающего. Вой был настолько сильным, что стекла корабля опасно задребезжали, а элитники схватились за головы с громкими возгласами. Донхёк не убирал бластер, жмурясь от ужасной громкости, закрывая левое ухо ладонью в перчатке. Из виду это существо он старался не терять, но это было довольно затруднительно, так как было ощущение, что вот-вот и барабанные перепонки не выдержат. Но уже через пару секунд он производит долгожданный выстрел прямо между красных глаз. Джэхён облегченно убрал руки от ушей, шумно дыша, а Тэён на фоне оранжево-красных скал был просто будто вымазан белилами. Хэчан сплюнул на песок ставшую противной слюну от зрелища, наблюдая как ярко-алая кровь вытекает из пробитой насквозь башки.       Тем временем Джонни все еще безуспешно пытался завести шаттл.       Юта вышел вперед, став вторым в списке тех, кто взял себя в руки довольно быстро. — Они полезут сейчас как детвора на конфеты, — пробормотал японец. — Это был зов? — спрашивает Джэхён, сжимая винтовку. — Определенно.       И действительно, Накамото оказался прав. Вдалеке, вернее даже сказать, со стороны верхушки утеса послышался рёв, но уже мар. Обычных мар, которые теперь не казались чем-то страшным, скорее, смешным. Рожа черного ящера показалась наверху, его тут же подстрелил Джэхён из винтовки. Земля под ногами будто зашевелилась, вскоре несколько ям начали образовываться недалеко от шаттла по разные его стороны. — Семь ям, — коротко кидает Тэён, — Дерьмо собачье…       А их только пятеро и шестой копается в корабле, пытаясь заставить двигатель сделать первый вдох. Джонни явно не мог чем-то помочь. Нужно было оборонять тот единственный путь, по которому можно свалить отсюда. Если эти львиные гиены пробьют панцирь — элитникам не улететь. Уродливые морды показывались из песка одна за другой, а мары прыгали со стороны утеса по тому спуску, где немногим ранее проходили солдаты.       Первая гиена сразу же напала на Юту, и получила пулю в правую лапу от Тэёна, заскулив от боли. Японец ухмыльнулся так же как и она, обнажая катану. — Будет весело.       Лезвие сверкнуло пару раз на солнце, но Юта не смог обезглавить подбитую тварь, так как пришлось уворачиваться от стремглав мчавшейся к нему второй точно такой же. Джэхён отстреливал с трапа мар, бегущих с правой стороны утеса прямо к ним. Тэён с воинственным криком зарядил автоматную очередь по слишком быстро движущемуся шипастому существу, попадая куда-то в район левого ее бедра и левого бока, но лев не остановился, продолжая скалить слюнявые зубы. Оставшиеся четыре бежали к Марку и Донхёку, желая поскорее разорвать зубами горячую, как этот песок, плоть и полакомиться внутренними органами. Донхёк пытался прицелиться в голову одной из, дрожащими руками удерживая боевую стойку. Минхён стрелял из автомата, половину пуль просаживая в скалу, так как слишком быстро эти гиены маневрировали при передвижении. Слышался лязг катаны об острые зубы. Пустые гильзы винтовки поглощались песком, скатываясь в него по трапу. А Донхёк смог пристрелить одного монстра на бегу, от чего тот завалился налево, проезжаясь по инерции вперед, а пуля бластера продырявила череп огромной раной. Оставшиеся хвостатые не обратили внимания на смерть своего же, в отличие от мар, продолжая упорно нестись вперед. Хэчан вытер пот со лба, подстреливая одного в грудь туда, где предположительно было сердце, ведь эти звери были похожи на настоящих гибридов млекопитающих с бывшей Земли. Перед Марком упала гиена, задевая шипами хвоста за ногу. Минхён закусил губу до крови, но не обратил внимания, разряжая автомат прямо в голову раненному существу, стонущему и ревущему слишком противным скрежетом. Затем брюнет отбрасывает пустой автомат, уворачиваясь от еще одного льва. — Я пуст!       Хэчан оглядывается на него взволнованно, но его внимание вновь приковывает к себе гиена, в которую еще ни разу не попали. Она почти хватает отвлекшегося Донхёка, но парнишку снова спасает Джэхён со своей винтовкой. — Хэчан, свали нахер оттуда! — кричит он, продолжая после этого стрелять по марам с пока еще большого расстояния.       Донхёк отходит ближе к Юно, пару пуль сверхточно выпустив прямо по головам приближающихся мар. Тэён кричит что-то о том, что появилось еще несколько ям, в очередной раз с перекатом в бок уворачиваясь от зубов рычащего чудовища. Юта орудует мечом уже прилично времени, успев зарубить ту самую первую подбитую гиену, сражаясь со второй. — Дьявол, — шипит Хэчан, не понимая, что им делать — справа приближалось полчище мар, клацающих акульими зубами, а слева — появлялись все новые львиные гиены.       У Марка не было больше автомата, который, правда, был почти бесполезен перед этими уродами, но Хёк все же снимает свой со спины. — Марк!       Минхён ножом бьет в область подъязычного пространства, а поток артериальной крови окрашивает кисти в тот же момент. — Я немного занят, — сдавленно отвечает Минхён, чувствуя гнилую вонь из пасти умирающей на его руках гиены.       Пока Накамото записывает на свой счет уже второе чудовище, Тэён разбирается с последним из семи штук первой партии. — Возьми, — Донхек всучивает свой автомат Марку, который медленно брел к трапу. — А ты из чего стрелять будешь? — Рот закрой и бери! — кричит ему Хэчан, демонстративно отворачиваясь в сторону мар, по которым все еще стреляет Джэхён. — Идиот, блять! — плюёт Марк словами и бежит в сторону Тэёна и Юты, которым определенно нужна помощь с новыми гиенами, рождающимися из песка.       Времени на споры не было. Времени вообще не было. И Джонни прекрасно все слышит, и отчаянно рвется на помощь, но не может просто так бросить шаттл. Он верит в то, что заведет эту рухлядь и спасет хоть кого-то.       Юта, подождав, пока яма покажет голову гиены, тут же отрубает ее клинком, радуясь, как ребенок. Минхён, к сожалению, не разделял этой радости, стреляя по нескольким представителям этого слишком сильного вида из автомата Донхёка. Попал он в троих из шести возможных, а Тэён выкидывает уже свой пустой автомат, продолжая бой из бластера, попав в голову только одной твари. — У меня патроны на исходе, — констатирует Джэ вслух, чем абсолютно не поднимает настроение.       Слышится радостный крик и звук мотора. Ёнхо завел таки эту посудину, выбегая из погрузочного отсека с автоматом наготове. — Шаттл готов, а… — И тут он натыкается на гиен с одной стороны и на мар с другой, — Вот дерьмо! Такими темпами мы не сможем улететь, кому-то нужно остаться прикрывать корабль, чтобы не повредили корпус!       С этими словами Джонни бежит вправо, кормя автоматными пулями и двумя гранатами бегущих мар, чем значительно облегчает задачу Юно и Донхёку. Последний разрывался на две стороны — то мара подстрелит, то поможет хёнам на левом фланге, хэдшотая монстров, когда мог.       Пустая винтовка Джэхёна скатывается в песок.       Юно достает гранату, пуская в новые отряды мар и готовит пистолет. А у Хэчана от взрывов звон в ушах и все будто через глухую стенку долетает. — Иди отсюда, мы справимся! — кричит ему Ёнхо. — Но я могу помочь… — начинает было Хэчан, но его прерывают. — Им и помоги! — Джонни больше не проронил ни слова, убивая столько, сколько мог.       Донхёк бежит в сторону обезумевшего Юты, кромсавшего головы высовывающихся из-под песка гиен. — Нам нужно уходить, их слишком много! — кричит сквозь нечеловеческие рыки Тэён.       Неожиданно за его спиной слишком быстро выпрыгивает гиена, вызывая водовороты песка. Но тут же падает в место своего рождения обратно под пулей Донхёка. Пока еще парень ни разу не промахнулся, попадая ровно между глаз каждой убитой им кровожадной твари. Тэён удивленно быстро обернулся, обнаруживая мерзкий труп с шипастым длинным хвостом. Новые монстры не заставляли себя ждать, и песок с каждой минутой окрашивался в красный все больше и больше. Всё ущелье пропахло кровью, от которой хотелось хорошенько проблеваться. Настал момент когда пули в автоматах у Марка и Джонни тоже закончились. Марк вновь перешел на нож, мастерски перерезая глотки разъяренных полульвов, правда, и получая шипами колотые раны по телу. Но не заметил точно так же, как и Тэён, очень крупную особь, которая выпрыгнула из-под песка слишком стремительно. — Нет! — кричит Хэчан, в паре шагов оказываясь рядом с брюнетом.       Парень толкает его в сторону от хищника, попадая на линию огня сам. Марк ошарашенно пытается понять, что произошло, и как он оказался на песке рядом с горой трупов.       И видит, как Хэчану, упавшего спиной на песок, откусывают левую кисть. Истошный крик любимого голоса пульсирует в висках шокированного Марка, который тут же поднимается на больные, кровоточащие ноги и бежит изо всех сил к донсену. — Мать твою, ты что наделал?! — орет Хэчану Тэён, убивая очередную гиену с одного выстрела.       Донхёк ничего и никого не слышал и не видел, кроме собственной смерти с омерзительной ухмылкой перед носом, которая жует его смуглую кисть. Болезненные слезы взрывают бедные глаза, а зубы того гляди и раскрошатся от слишком сильного стискивания. Гиена победоносно рычит, вонзая клыки в правое бедро, ведь там больше мяса по ее мнению и опыту. Но откусить ногу ей не дает Марк, с разбега засаживающий нож прямо в черепушку. — Не получится, падаль, — шипит он ядовито на дёргающееся ухо животного, слыша предсмертные хрипы, вырывающиеся из горла.       Тварь тяжело повалилась на песок, а Марк тем временем уже склонился над побледневшим Хёком, хватавшим воздух слишком жадно. Его красные глаза будто не узнавали Минхёна, из разорванного левого запястья брызгала кровь. Белая форма была вся в крови, особенно выделялось огромное наливающееся пятно на правом бедре от укуса. Хэчана пробирали ледяные судороги, он буквально чувствовал вытекающую кровь из поврежденных сосудов. Тэён расправился с нападающей на него толстой гиеной, и ринулся к пострадавшему. Вытаскивая из кармана какую-то резиновую трубку небольшого диаметра, он быстро дает ее Минхену. — Замотай этим!       Марк стягивает жгутом руку в месте бывшего запястья. Донхёк что-то сипло пытается сказать, но такое ощущение, что от болевого шока он даже не понимает, что хочет донести до ребят. Тэён неожиданно крепко хватает Минхёна за плечо, заставляя посмотреть на себя. — Марк, хватай его и уходите.       Брюнет мотает головой из стороны в сторону, он не может поверить в то, что ему говорят. — Нет, хён, вы… — Это приказ, я же просил тебя! Забирай этого «героя» и уматывай отсюда. Захвати еще кого-то, кого сможешь, но чтобы этого ёбаного корабля через пару минут я здесь не видел!       Марк во все глаза смотрит на взбешенного, но слишком уверенного в том, что говорит, командира. И подчиняется. Просто не может не подчиниться. С горечью поджимая губы, он меняет свою положение, подхватывая бредившего Хёка под подмышки, а затем отрывает и все тело от земли, перехватывая за ноги, согнутые в коленях. Он не чувствует усталости, не чувствует ран и тяжести другого солдата на своих руках. Он несется, как может, в сторону шаттла, где все еще были Джонни и Джэхён, державшие оборону гранатами и бластерами. Джэхен помогает ему внести Хёка в погрузочный отсек по трапу. Облокотив спиной Хэчана о стену в комнате управления, Марк возвращается на поле боя.       Обратив внимание на крик Юты, он видит, что японец харкает кровью, зажимая выпавшие кишки наружу. Рядом лежала убитая тварь. Минхён никогда бы не мог подумать, что увидит такое… Что доживет до таких дней, когда увидит смерть этих первоклассных, казалось бы, спецназовцев. Он бежит к Накамото, и суетливо пытается сделать хоть что-то. Хотя раны были не совместимы с жизнью — петли тонкой кишки были продырявлены зубами. — Слышь, Марк, — давится кровью Юта, пытаясь смотреть прямо на сослуживца.       Марк молчит, не в силах подавить жалость в глазах. Ему действительно жаль. И ему действительно обидно слишком сильно и тяжело так, будто на груди тысяча булыжников. Накамото тем временем понимает, что его слушают, и продолжает. — Отдай это Хэчан-и, ему нравился мой дружок, — пытается улыбнутся японец, дрожащими пальцами передавая катану в ножнах, — И скажи, что я обрел покой вместе с ней.       Последние вздохи Минхён слушал несколько секунд, со всей дури сжимая в пальцах японский клинок.       Времени оплакивать не было, рядом все еще раздавались чудовищные звуки невиданных гибридов и мар, которых становилось все больше. Тэён подходил к кораблю все ближе и ближе, не в силах отталкивать назад все новых гиен. Джонни выкинул бластер, перейдя на нож, а Юно кинул последнюю гранату в сторону гиен. — Ты все еще здесь?! — орет отвлекшийся на Марка Тэён, пропуская удар когтей, от чего ему ломают ключицу и вывихивают плечевой сустав, — Сука!       Он в рукопашную пытается одолеть полульва, но его валят на землю, и Минхён решает не смотреть в ту сторону, но слышит последние крики храброго и самого лучшего командира, которого он знал. Камни вновь сыпятся с вершины утеса, заставляя поднять голову вверх. Минхён в прострации и ужасе. Потому что видит зеленых гоблинов, наблюдавших за всем этим, как за представлением в цирке. Штук шесть-восемь, Марк не считал, слишком он был поражен их присутствием. Виры. Марк ненавидит этих бездушных мудаков, плюющих на все, что есть в космосе, даже на самих себя в какой-то мере, занимаясь порой каннибализмом. Они стоят словно статуи, неподвижно и молча наблюдающие за битвой со смертью. — Мрази, — шипит Минхен, но его отвлекают. — Марк, дай мне все, что есть, я остаюсь! Джэхён, топай в отсек, я их задержу, а вы улетайте! Марк, не стой столбом, блять!       Минхён больше не смотрит наверх. У него нет сил. Парень стоит посередине кровавой бойни, где по правую руку лежат два трупа друзей. Члена семьи. Но их же учили — без эмоций. Все дохнут как мухи. Все вокруг будто в замедленной съемке. Но в шаттле сейчас тот, кто спас ему жизнь. Тот, кого Минхён безоговорочно любит.       Да. Именно это слово. И он не позволит страху завладеть собой прямо сейчас. Он будет пытаться, стараться изо всех сил ради него, до последнего вздоха.       Он же обещал ему, что Хёк выживет. Остальное уже потеряло всякий смысл.       Марк срывается с места, кидая на ходу в пальцы Джонни бластер с оставшимися патронами, которые не успел потратить, и гранаты. — Рад был познакомиться, — горько улыбается Ёнхо, — Передавай ему привет, — кивает он в сторону шаттла, имея ввиду израненного Донхёка. — Я тоже, — поджимает губы сосредоточенный Минхён, затем обращается к Джэхёну, который, оказывается, нашел запасные патроны для пистолета и старался убивать с первого раза либо гиен, либо мар, — Джэхен, я бегу поднимать шаттл, стукни по корпусу четыре раза, когда будешь внутри, чтобы я поднял трап. — Есть, шеф, — улыбается Юно.       Марк больше не оборачивается. Он несется прямо к мостику, где лежит искусанный паренек, спасший его своей безграничной любовью и самоотдачей в отношениях. Он кидает беглый взгляд на Хэчана, потерявшего сознание, было ощущение, что просто заснул, если бы не раны на лице и бедре, и оторванная кисть. Минхён быстро проверил пульс на сонной артерии и осмотрел перетянутую рану жгутом — все было очень даже неплохо. Затем он слышит четыре мощных удара о корпус. Марк, сидя перед панелью управления, судорожно пытается вспомнить все объяснения Джонни, и находит нужные кнопки. Трап медленно поднимается. Минхен старается не думать о том, что Виры могут помешать взлету. Но думать сейчас вообще о чем-либо, кроме побега, совсем было некогда.       Одна из многих лампочек изменила цвет на зеленый, что означало закрытие трапа. О корпус шаттла что-то шмякалось и царапалось, но Марк как можно быстрее начал тянуть штурвал на себя, отрывая ножки корабля от земли. Своеобразные шасси скрылись за нижними панелями. Повернув корабль лицевой частью к утесу, виров на его верхушке он больше не видит. Он видит, как убивают Ёнхо, кромсая тело бывшего командира в клочья.       И он видит… Джэхена. Который отстреливается из последних сил, потеряв полностью ноги. — Нет, — шепчет Марк, сглатывая подкативший ком непрошеных слез, — Что же ты наделал, глупый хён…       Губы дрожат, пока он видит, как добираются и до Юно. Марк шмыгает носом пару раз, мотает головой, чтобы не проронить ни одной соленой капли. — Надеюсь, вам сейчас лучше, чем нам.       Отлетев на приличное расстояние, Марк как можно более хладнокровно проверяет все датчики и показатели приборов. Задает координаты Юны. Ставит на автопилот шаттл. Снимает с автопилота свою жизнь, усаживаясь рядом с бледным, но живым Донхёком. Мышцы залиты свинцом, и противостоять сну просто не удается. Минхен обнимает Хэчана, облокачивая головой на себя. Уставшие веки закрываются, и Марк почти тут же проваливается в забытье.

***

— М, — мычит приходящий в себя Хэчан, ощущая сухость во рту.       Парень немного двигается, чувствуя затекшие места в области седалищных бугров, потому что все это время провел сидя, также ломило шею и ноги. Медленно открыв глаза, он сразу же натыкается на перебинтованную культю на левой руке в месте запястья. Осознание того, что кисти больше нет, пришло не сразу. Выгнув одну бровь, он долго пялился в пустое место сразу за бинтами. И действительно, не было ничего похожего на кисть. — Блеск, — хрипит Хёк, ощущая сразу же приглушенные обезболивающим болезненные волны.       Затем до Донхёка доходит, что он не на песке лежит. А в полутемном помещении, освещаемым звездными вспышками и планетами. Шаттл, который немного потряхивало, но работал очень даже хорошо. Хэчан не мог понять, спит ли он, или умер. Потому что поверить, что он был жив — ну совсем никак не удавалось. Глазами он шарит по капитанскому мостику и натыкается на спину в зеленой военной полуфутболке. Черные короткие волосы на затылке. — Марк? — пытается погромче сказать Хёк, чтобы его точно услышали.       Человек в капитанском кресле тут же поворачивается. И да, это был Минхён с синяками под глазами и растрепанным видом. — Хэчан-и, — одними губами проговаривает он, опускаясь к парнишке на пол, — Как ты?       Донхёк чувствует грубые подушечки пальцев на щеках и шее. Они гладили со всей нежностью и заботой, на которую вообще были способны. На которую был способен Марк. Хэчан игнорирует вопрос, вместо этого задавая встречный. — Кто выжил?       Минхен молчит, закусывая щеки изнутри. Затем отводит взгляд и усаживается рядом. — Только мы.       Каких сил ему стоит выдавить эти два слова, Хэчан вполне мог представить. Сам еще до этой фразы все понял по карим глазам. Слез не было, хотя бы потому, что смирился уже со всеми вещами и собственной смертью еще там, на Маре. Донхёк вдруг ярко вспомнил, как отталкивал Марка, готовясь стать жертвой чудовища. Да, определенно, он был готов умереть. Чужие смерти вызвали лишь сожаление и тоску. Но слез все же не было. Донхёк поворачивает голову к Марку, укладываясь подбородком на твердое плечо. — Я ведь думал, что ты умрешь на моих глазах. Никогда так не… — абсолютно вымотано говорит Марк, прижимая к себе парня за плечи, но его прерывают. — Я тебя люблю.       И Донхёку абсолютно плевать, ответят ему что-то или нет. Закрыв глаза, он слушает биение чужого сердца, которое так горячо полюбил. Оно эхом ударялось внутри о кости и ткани, вживаясь между клетками. Слишком горькая и специфическая на вкус любовь. И слишком печальный конец для всех, но с просветом, проблеском счастья хотя бы для двоих. Ведь они теперь вместе. И Донхёк может говорить теперь абсолютно что угодно, не боясь гнева Марка. Они свободны. Хэчан чувствует, как длинные пальцы перебирают волосы, касаясь мочки уха.       Минхен ничего не отвечает, но младшему и не нужно. Он все слышит и видит. И чувствует через касания к собственной коже.       Неожиданно раздается какой-то треск, как будто по рации. Парни заинтересованно подняли головы в сторону источника звука. Это был боковой монитор, который воспроизводил какие-то помехи, словно пытался что-то включить, но частоту не мог поймать. Солдаты ждали, что будет дальше. Марк не хотел выпускать Хёка из рук, поэтому сидел, будто приклеенный к полу и к парнишке. Через пару минут экран озарился темно-фиолетовым свечением, а затем послышалось пиликанье начала записи на камеру. К их взору предстал какой-то на вид очень молодой парень с блондинистыми волосами. Запись была черно-белой, но было видно, что волосы очень светлые. Молодой человек был не знаком ни Марку, ни Хёку, поэтому они придвинулись чуть ближе к монитору, пытаясь понять, что за чертовщина творится. Парень на видео долго молчал, зарываясь пятерней в на вид довольно грязные и сальные волосы. Лицо этого человека было с запавшими щеками, словно он резко похудел слишком сильно, от чего скелет проступал под белой кожей довольно четко. Глаза убитые чем-то знакомым. Кажется, горечью потери. — Смотри, знакомый интерьер. За его спиной то место, где мы только что сидели, — заметил Марк, указательным пальцем обводя часть экрана, — Запись была из этого шаттла. — И правда, — задумчиво тянет Донхёк, вглядываясь в лицо блондина.       Почему ему кажется, что он все-таки где-то его видел?       Изображение молчавшего парня все время скакало, но не сильно, а через минуту этот человек наконец-то заговорил. — Сегодня 3456 год, 6 октября. Меня зовут Ким Чону. Я исследователь и ученый-биолог. Если вы это смотрите, значит вам удалось найти наш шаттл на Земле, и покинуть ее. Я специально задал определенное расстояние от поверхности планеты, чтобы сообщение было запущено автоматически, — блондин замолчал, пару раз тяжело вздыхая. Был слышен какой-то непонятный треск, а сама запись немного притормозила, — я бы хотел поведать то, о чем не знает никто, кроме правительства. Я посчитал нужным хоть каким-то образом сохранить это. Не знаю, найдут эту запись или нет. Мне уже все равно, но я хотя бы попытаюсь рассказать о том, что знаю, — этот Чону сглатывает и беспокойно оглядывается, затем поворачивается обратно к камере, глядя прямо в глаза смотрящим запись, — Землю продали. Нас продали, и я уверен, что продадут ещё кучу людей. Взрыв на Земле и Марсе был устроен гоблинами, да, это то, что нам известно. Но далее начинается то, о чем никто не мог бы и подумать. Наше замечательное, — он сделал акцент на последнем слове, — руководство имеет непосредственное к этому отношение. Это был договор, этот взрыв. Они продали Землю и Марс вирам, чтобы получить редкие металлы для обустройства уже Ниры, которая нужна для добычи алмазов и торговли ими с другими расами. Именно поэтому третье пристанище, после Марса, было там. Потому что жадность, хотя планета не была в приоритете по жизнеобеспечению. И чтобы людей стало меньше, да, так как, конечно же, жадность. Жадность всегда губила наш вид. Из-за жадности руководителей много невиновных пострадало. А я и, — Чону вновь прервался, видимо, вспоминая что-то, — и отряд спецназа были посланы на Землю для исследования и обработки информации, чтобы понять, пригодна ли Земля к колонизации. Только знаете что? Это полная чушь. Эта планета принадлежит вирам, и мы первые, кого продали им в развлечение… — Что за чертовщина? — выдыхает удивленный Марк, — Я видел несколько виров на вершине утеса. — Что? — воскликнул Донхёк.       Марк мотал головой, слушая информацию ученого дальше. — … Земля теперь — полигон для охоты, не знаю уж, что там с Марсом. Охота — развлечение для виров. Они заселили планету несколькими видами существ, и развлекались, убивая их же. Но все изменилось. Гоблинам стало скучно. И тут на поле выходит наше правительство, работающее с ними в сговоре для собственной выгоды. Они договорились отправлять сюда людей, как свиней на убой. И теперь виры развлекаются тем, что наблюдают за нашим выживанием. Это худшее, что можно представить. Худший конец.       Донхек закрыл рот ладонью от понимания масштаба все ужаса. — … Мы были пробным вариантом. Они… — Чону не сдерживал слез, пытаясь сквозь плач и далее рассказать все, что знает, — Мы просто скот, которым торгуют для извлечения полезных и дорогих ресурсов. Именно наши руководители выдумали какую-то войну, которой не было. Они развели все это из алчности. Нас втянули в опасную игру, и я не знаю, сколько еще сюда отправят невинных, чтобы потешить этих тварей. Я видел чертовых улыбающихся гоблинов, наблюдающих за нашим кораблем. Я видел каких-то странных ящериц, которые своими когтями расцарапывали шаттл в попытках достать нас. Я видел монстров с длинными хвостами, которые разгромили корабль, нападая на нас внутри, убивая спецназ, летевший со мной в качестве охраны. Мы почти не спали, мы были слишком слабы, чтобы дать отпор, тем более никогда не сталкивались ни с чем подобным, а Доён… Боже, как же он кричал, когда… — Далее Чону на записи плакал навзрыд несколько минут.       Хёк словно ощутил все это, пропуская через себя чужие переживания и страх. И потерю того, кого, наверняка, этот Чону любил очень сильно. Ученый успокоился немного, чтобы продолжить запись. — …Я понял ясно только одно и донесу эту истину вам, если вы еще не поняли. Боятся надо не других рас в космосе. Нам надо бояться людей. Это последнее, что мне хочется сказать. Солнце сжигает меня заживо, я больше не могу так, не могу жить без… — Чону опускает голову, еле различимо шепчет, но все же, это было слышно в динамиках, — Доён, прости, что не выполнил твой приказ, — Затем Чону твердо смотрит в камеру, — Я ухожу в пустыню искать свою смерть, я думаю, она меня заждалась. Надеюсь, вам повезло больше, чем нам. Конец сообщения.       Последнее, что есть в записи — это Чону, выключающий камеру, подавшись рукой куда-то вниз. И Донхёка прошибают вспышками, как теми, что были на Маре, все те сны. Чону умер в пустыне, оплакивая любимого человека. Именно это видел Донхёк. Именно вместе с ним шел по песку, оставляя за собой кровавую дорожку. Не иначе как мистикой это не назовешь, но чему тут было уже удивляться. Он прожил потерю вместе с другим человеком, и взамен жизнь оставила в живых Марка, посчитав, что хватит с этого мальца страданий. И на этом спасибо.       Обсуждать услышанное парни были не в состоянии, просто каждый переваривал полученное послание, обдумывая всю свою военную и довоенную жизнь. Остаток пути до Юны они провели в тишине.       Тишине, которая была для Хёка не гнетущей, но все же в траурных оттенках грусти.