На грани

      — Ты опять решила, что вправе определять, чего достойны остальные, ведь так? Не по чину великой Миранде Пристли спуститься со своего Олимпа, даже ради самых близких, ведь так? «Пускай уходят, раз не ценят своего счастья»! И главное, каким будет это счастье вправе решать только ты, другим можно быть рядом, только помалкивая и принимая за честь возможность быть с Мирандой Великой Пристли!       Я слышу ее. Уже не могу разобрать слов, но слышу голос. Как через толщу воды до меня доносится ее крик. Я хочу ответить, но то, что она говорит дальше, выбивает остатки воздуха в легких и слова застревают в горле.        — Знаешь из-за чего все так?.. Люди оставляют тебя не потому что они оказываются хуже, чем ты о них думала изначально, а из-за тебя. Твоя непомерная гордыня отравляет жизнь тебе и не дает возможности другим оставаться рядом. Тебе невозможно сказать слово поперек, невозможно проявлять собственную волю, ты не даешь человеку ощутить свою значимость в твоей жизни — ты всегда независима и ты «никого не держишь», и это как раз то, с чего я начала — Ты так и не научилась уважать право людей на собственную жизнь, на самих себя. Человеку, чтобы быть рядом с тобой, нужно себя сломать. И в этом нет свободы. А человек, чувствующий, что задыхается рядом с тем, кого он любит, да, будет бороться, но уйдет в итоге, если чувствует, что кроме него это никому не надо. В противном случае, может, и сил нашлось бы больше.       Комнату шатает. Я стараюсь дышать и унять дрожь в ладонях. Мне хочется ударить ее и это желание настолько реально и остро, что мне самой становится страшно. До боли сжимаю руки, чувствуя, как натягивается кожа. Мне хочется сделать ей больно, выбить все слова, остановить, потому что это невыносимо. Я просто больше не могу.         — Неужели ты не устала?..       Кажется, я отвечаю ей, но с губ срывается только вздох и словно натянутая струна рвется, оглушительным эхом, звеня в голове. Если бы ты только знала, насколько, в самом деле, я устала….       Я вижу ее глаза, как они горят, пока в меня летят, как пули, все невысказанные слова, все, что тлело в ней эти дни, а, может быть, и годы, что мы не виделись. Мне холодно и душно, все внутри неприятно покалывает, потому что каждое новое слово похоже на осколок, входящий под кожу. Неожиданно на смену гневу приходит страх. Я боюсь ее. Я никогда не искала сочувствия и уж, тем более, жалости, но сейчас мне кажется, что она не пощадит меня. И если это так, значит, больше у нее нет причин на подобное. От этой мысли только больнее, а что хуже всего, я уже не знаю, чего боюсь больше — быть разбитой или понять, что это действительно конец, теперь уже и для нее. Осознание бьет под дых, настолько резко, что по телу пробегает дрожь. Чего именно я боюсь?       Голос Андреа становится тише, мне даже кажется, что он дрожит, когда она уже не кричит, а обращается ко мне.       — Хоть раз дай себе возможность быть собой — мягкой, ранимой, где-то совершенно неприспособленной к жизни за пределами своей работы и от этого немного неуклюжей и забавной, но бесконечно милой в быту, застенчивой, с невероятным чувством юмора, способным не только жалить людей, а еще, я все-таки должна это сказать, мне никто бы не поверил, но ты просто невероятно готовишь. Не-ве-ро-ят-но. Правда я не понимаю, как можно приготовить Дораду с сицилийской капонатой так, чтобы за нее хотелось умереть и не смочь при этом приготовить яблочный пирог, но это не важно. Я знаю, что ты — это не только тот, человек которого все видят в «Подиуме», есть еще та часть тебя, которой ты просто не даешь шанса на существование и эта часть, она замечательна, и о ней я могла бы говорить еще очень долго….       У меня нет сил, чтобы кричать, спорить или просто говорить. И главное: я знаю, что все это, ровным счетом, ничего не будет значить. Горькое, неприятное, совершенно, казалось бы, чужое чувство беспомощности сжимает горло. В словах Андреа, в ее голосе, неожиданно столько трепета и тепла, что на секунду это просто сбивает с толку и, когда она умолкает, тишина кажется оглушающей.       Я могла бы ее прогнать, должна была бы. И вот я думаю об этом, который раз за эти дни, а она смотрит на меня. Я не знаю, что ответить на этот взгляд, никогда не знала и поэтому молчу.       Когда поднимаюсь, собственное тело, кажется слишком тяжелым и комнату все еще немного кружит, но я заставляю себя двигаться. Хочется воздуха, хочется тишины, а еще курить, нестерпимо, потому что в голове все еще стучит. Беру со стола сигарету, ее глаза провожают мою руку, а она думает, что я не замечу этого.        Выхожу на балкон, ночная прохлада, словно режет кожу и немного отрезвляет. Закуриваю. Пальцы сжимают сигарету слишком сильно. Я уже не чувствую, как дрожат руки и в самом деле не чувствую холода. Нью-Йорк, эта улица, машины, горящие окна в домах тонут в дыму, становясь какими-то далекими и чужими. Сейчас мир просто сжался в моей гостиной и наверное, поэтому вокруг слишком пусто. Я обнимаю себя руками и вдыхаю дым.       «Как ты это делаешь? Как можно столь просто и бескорыстно отдавать так много? Как тебе, черт тебя возьми, удается заставлять меня чувствовать себя чуть ли не самым важным, самым прекрасным на свете человеком и не только для тебя, но и для меня самой? Как тебе удается, каждый раз, внушать мне эту силу?»       Я вдруг ясно вижу образ весеннего утра.       — «Я рада, что ты есть…» — Я растягиваю эту фразу, словно пробуя на вкус и смотрю на тебя. Твои глаза смеются и я улыбаюсь, сильнее кутаясь в одеяло. Я опоздала на работу, теперь и у меня выходной. — Почему именно так? Ты всегда говоришь одно и тоже.       — Я всегда говорю это тем, кто для меня важен.       Я чувствую, как ты касаешься моих волос и как пальцы играют на коже, когда ты убираешь прядь за ухо. Я целую твое запястье, ощущая как под тонкой кожей бьется пульс, рука замирает.       — Я говорю так, потому что в этом совершенно иной смысл нежели, если бы я сказала «Я рада, что ты есть у меня». В этом есть определенный эгоизм. Другими словами, это означает «Ты делаешь меня счастливым, делаешь мою жизнь лучше своим присутствием и поэтом ты замечателен». Это было бы больше про меня, чем о тебе. Говоря, «Я рада, что ты есть», я имею ввиду, что независимо от того будешь ли ты рядом со мной, будем ли мы вместе через какое-то время или нет, то что ты есть, то что ты существуешь — это прекрасно. Я говорю так, потому что действительно люблю тебя».       — Ты же бросила.       Ее голос позади, вдруг оказывается так близко, что я вздрагиваю.       — Из-за тебя. — Отвечаю ей, не оборачиваясь.       В первый же год после Парижа, после того, как у нее случился приступ прямо в прихожей у меня дома.        — Да, я помню, — Шепчет она сдавленно и явно смутившись — И опять начала?       — После того, как ты ушла, — Сознаюсь я. — Первый год был ужасным. Все было ужасно. Ты, мама, Найджел, Стивен…- И в этом тоже сознаюсь. Глаза начинает щипать и голос предательски дрожит, но мне все равно, только сильнее сжимаю холодные перила рукой, так, что кожу жжет. А потом чувствую тепло и кожу снова жжет, но уже не от холода. Опускаю взгляд на руки, ее ладонь накрывает мою.       — Хм? — Все, что могу выдавить из себя. Надеюсь, что звучало не слишком надменно, но иначе не знаю, как справиться с нервами.         — Я оказалась в числе тех, кто ушел в самый сложный момент. Но, ты поверишь, если скажу, что и мне было ужасно? Я не могу это сравнивать, но мне тоже было плохо. Особенно в тот первый год.       Андреа говорит это чуть тише, но уверенно и сжимает мою руку, и я ей верю. В эту минуту я действительно ей верю. Я киваю и это беззвучное «да», словно разряжает воздух.       — Давай уйдем отсюда, тут холодно. — Андреа проходит вперед возвращаясь в гостиную, и я замечаю, как от холода, ее оголенная спина в вырезе кофты, покрывается мурашками.         — Я сделаю чай. — Обращаюсь к ней и мы встречаемся глазами. Я вижу ее взгляд из-под черной папки, которую она сегодня принесла с собой.       — Спасибо.       На кухне включаю только торшер. Теплый мягкий свет заливает стены и отбрасывает тени на серебряный поднос и две небольшие чашки. В первую добавляю одну ложку сахара, молоко, лимон и мяту, в другую две ложки сахара, лимон, мяту, но не добавляю молоко. Открываю дверцу верхнего шкафчика и ищу среди множества специй и пряностей, маленькую серую упаковку. Найдя, бросаю в чашку с двумя ложками сахара палочку корицы. Вернувшись в гостиную, нахожу Андреа все еще с черной папкой в руках.       — Что это? — Ставлю поднос на стол и разливаю чай по чашкам.       — Твои фотографии. Тут все, что я снимала после Парижа. Подумала, что, может, что-то из этого, ты одобришь для попадания в фильм, хотя бы пару.       Я сажусь и наблюдаю, как она перебирает фото и раскладывает из между нами. Мне вдруг снова страшно. Беру чашку и делаю глоток. Просто пытаюсь выиграть время. Но все же, собираюсь и склоняюсь над столом, чтобы рассмотреть фотографии лучше.       Они, словно кусочки пазла, разные по рисунку, моменту, времени, собираясь вместе, образуют единую картину с одним смыслом. Эти фото, эти моменты, захваченные на пленнику, до краев пропитаны счастьем. Тихим и настоящем.       «Счастье» — вот он передо мной на столе — этот хрупкий, невесомый пазл, в котором каждая деталь, равносильна ценности всего рисунка, потому что без нее, он не сможет считаться завершенным.       Такая очевидная формула счастья. А я знаю, что была счастлива, вот там, на этих снимках, в этих моментах, с ней. Когда я отрываюсь от фотографий, то замечаю, что Андреа спит. Такая маленькая и хрупкая, как статуэтка в этом большом кресле.       Тихо выхожу из комнаты и возвращаюсь назад с одеялом. Я укрываю Андреа, опускаюсь на подлокотник кресла и наблюдаю за ней. Ее ресницы трепещут во сне, лицо расслабленно, еле заметные морщинки в уголках, сейчас исчезли совсем. Невесомо касаюсь кончиками пальцев ее лица и спокойное, ровное дыхание щекочет кожу. И всепоглощающее чувство нежности к этому созданию переполняет меня. Я скольжу рукой от висков, по линии скул к подбородку и замираю, а потом наклоняюсь к ней. Я чувствую ее дыхание на своих губах и ее тепло совсем рядом. Я отрываю взгляд от ее губ и смотрю на нее. Беззащитная, нежная и хрупкая, она спит в этом кресле, укрытая одеялом и зарывается в него сильнее в поисках тепла. Она сейчас где-то совсем далеко, где хорошо и спокойно, где-то в мире грез, которые оберегают ее от всего. И я не разрушу их, пусть оберегают.       Пусть оберегают, раз уж я не смогла этого сделать.