Наш полумесяц

Человеку в этой жизни трудно обойтись без тайн и старинных легенд, без тех сказочных историй, что по ночам нашёптывают друг другу далёкие планеты.

«Загадочный дом на туманном утёсе» Говард Лавкрафт

  «Беатрис, ты же понимаешь, что тема не может быть закрытой? Я твой отец. Даже если я совершал ошибки, куда большая ошибка тебе жить с малолетним паршивцем. Неужели тебя саму не беспокоит, как это бесчестно?»         Беатрис бегает по сообщению глазами, её лицо искривляется в усталости и раздражении. Учебный день, обеденный перерыв, и младшая Мотидзуки ушла чуть глубже в лес их горного корпуса, чтобы спрятаться от жары в тени деревьев и уделить время потоку сообщений от отца. Вероятно, кто-то разозлил его на работе и он решил в свой обеденный перерыв напомнить своей дочери, что он думает о ней и её молодом человеке. В то же время нельзя сказать, что он не прав в части её возраста. Но куда ей возвращаться? К отцу, который снова может поднять на неё руку?         Да, Карасума-сенсей обещал, что если она вернётся, то он сделает всё, чтобы этого не повторилось. Будет держать руку на пульсе, так сказать. Может, надо просто согласиться? Карма даже слышать об этом не хочет и упрямо настаивает, что Беатрис должна остаться с ним. Уходить и не хочется. Пусть это и стечение обстоятельств для взбалмошных подростков и учителей, которые из-за ряда нюансов потакают их упрямству.       — Беатрис-сан, почему прячешься ото всех? — мягкий голос Окуды врывается в поток привычных невесёлых мыслей Беатрис. Она не сдерживает улыбки и иронизирует:       — Кто бы говорил, Манами-чан.         Окуда тихо смеётся в ладонь и садится рядом на траву. Фиалковые глаза, врозь милой улыбке, довольно спокойно выглядывают из-за очков. Окуда не самый проницательный человек, если в плане людских чувств её можно назвать ну хотя бы эмпатичной, но даже она заметила, что Мотидзуки в последнее время абстрагируется от них всех. Будто всё больше уходит в себя.       — Что-то случилось, Беатрис-сан? — всё же решается спросить Окуда. — Я не так хороша в поддержке, но, мм…         Беатрис улыбается чуть шире и тихо добродушно усмехается. Это что-то новое. Окуда обычно не любит задавать такие вопросы. Внешне милая и деликатная, на самом деле юный химик довольно рациональна и не так сильна в выражении чувств, пусть и старается в последнее время быть более внимательной к близким. Во всяком случае, она перестала считать, что ей это не надо. Впрочем, выглядит она неловко. Беатрис ощущает себя тепло и спокойно, видя, что подруга переживает за неё. Прикрывает глаза и льнёт к хрупкому плечу, утыкается в него.       — Всё в порядке, Манами-чан. Спасибо, что спросила.         Окуда удивлённо приподнимает брови, но расслабляется и улыбается. Мягко касается своей щекой головы Беатрис, и они замирают. Птички чирикают, ветер заплетается в листья, позволяя им творить свою музыку. Манами и Беатрис привыкли разделять вместе тишину — это так приятно и спокойно, две интровертные девушки, они вдруг обнаружили странную тактильную потребность друг в друге. Окуда поняла, что ей нравится выражать свою заботу через мягкие прикосновения, а Мотидзуки полюбила возможность обнять хорошую подругу и расслабиться в ощущении тепла. В обычное время этого хватало. Но в этот раз будто и правда хочется поговорить. Окуда смотрит, как Беатрис на телефоне открывает заданную им на чтение книгу: «Танцовщица» Мори Огай.       — Дочитываешь, Беатрис-сан?       — Мм… — чуть качнув головой, отвечает: — Перечитываю. Очень запало в душу.         Манами удивлённо и чуть сконфужено смотрит на подругу. Её удивляет факт, что Беатрис понравилась эта депрессивная история.       — Но чем? — Манами поправляет очки и неуверенно говорит: — Я знаю, что это классика, но… Я не понимаю главного героя…         Беатрис задумчиво поджимает губы. «Танцовщица» рассказывает историю о японце Ота Тоётаро, который приехал по работе в Германию и полюбил там хорошенькую танцовщицу. Однако это были времена, когда Япония едва ли выстраивала контакт с Западом. Такие связи осуждались. Тоётаро подвергался огромную давлению и в итоге прогнулся под него. Когда ему дали возможность вернуться на родину и получить хорошую должность, он решил оставить беременную девушку и уехать. Окуда вздыхает:       — Я пыталась читать рецензии известных критиков… Но стало ещё непонятней, я… Может, это глупо, но… — Манами мнётся, ощущая себя немного некомфортно из-за того, что не понимает то, что очевидно для многих людей. Но заметив спокойную улыбку Беатрис, она продолжает: — «Борьба между чувством и долгом». Разве это уместно?       — В плане? — чуть хмурится Беатрис. — Это, по сути, одна из основных веток.       — Нет, эм… Я имею в виду: Ото Тоётаро на протяжении истории говорит о своей любви к девушке, но… Едва он допускает мысль, что сделает для неё всё, а потом решает бросить её. Разве это любовь?         Беатрис ненадолго впадает в ступор. Невинный вопрос Окуды, которая не слишком склонна к эмоциональным терзаниям и предпочитает оценивать ситуацию более рационально, оказывается довольно жёстким. Конечно, можно быть максималистом и сказать: конечно, это не любовь! Ради любви ты готов на всё! Но с другой стороны…         Девятнадцатый век. Эпоха Мейдзи. Закрытость японцев и их приверженность долгу и чести. Задумчиво покусывая губу, Беатрис листает книжку в телефоне и негромко говорит:       — Знаешь, я думаю, что могу понять эти метания. Там были строчки... Ведь он рассказывает, что с самого начала жил по воле родителей в особой строгости: подготовительные курсы, юридический университет. Он всегда был лучшим учеником, даже стал бакалавром в 19 лет. И в этом был весь смысл жизни его матери. Мне кажется, это самое главное, что надо понимать о нём. Сейчас…         Найдя нужный абзац, Беатрис зачитывает: «Вначале, когда я только приехал в Германию, мне мерещилось какое-то пробуждение собственной личности. Во всяком случае, тогда я дал себе клятву никогда не оказаться игрушкой в чужих руках. Но, видно, это была лишь самонадеянность птички, которой позволили похлопать крылышками, в то время как ноги оставались связанными. И мне не виделось надежды избавиться от этих пут. Прежде я был марионеткой в руках начальника департамента, а теперь — в руках министра».         Беатрис перечитывает эти строчки про себя ещё несколько раз, и по спине у неё бегут мурашки. Боже, ну до чего же точное описание! Так она себя ощущает сейчас, когда сбежала от отца. Будто машет крыльями, но всё ещё связана. Будто путы всё ещё в руках её отца, который определяет, как она будет жить дальше и какой выбор сделает. И как бы она ни барахталась, должна ли будет она, как Ота Тоётаро, верная своему долгу, вернуться к отцу и исполнить свои обязательства, стать достойным приемником «Цуки-корп», родить наследника, желательно, от влиятельного человека, который поспособствует развитию компании. В этом обеспечение будущего, репутации — то, что было важно всегда во все времена, да и вряд ли только в японской культуре. Беатрис опускает взгляд на строчки. Тоётаро оставил беременную возлюбленную, которая от шока лишилась рассудка. Он выбрал безбедное будущее и репутацию. Сделало ли его это счастливым?       — Всё равно не понимаю, — хмурится Окуда. — Верёвки можно растворить соляной кислотой или концентрированным раствором щелочей, смотря, что за верёвка… — Беатрис издаёт нервный смешок, хотя Манами не шутит и говорит вполне серьёзно. — К тому же один раз он решился отказаться от возвращения в Японию, его репутация пострадала, но он признавал, что счастлив. И вдруг он меняет решение.       — Но там и уровень давления разный. Он пожил, сводя концы с концами, плюс, одно дело отказать начальнику, другое — министру.         А я смогу отказать отцу?       — Думаешь, ты бы поступила также? — осторожно уточняет Манами.         Беатрис с минуту молчит. Ей хочется сказать, что нет, что она не оставила бы свою любовь вот так. Особенно, когда это бедная девушка, беременная вне брака, не способная работать в своём положении и без перспектив в условиях того времени. С другой стороны… Все горазды кричать, как благородно бы поступили, если да кабы. А правда в том, что Беатрис страшно дать полноценный отпор отцу. Всё ходит вокруг да около. Может ли она гарантировать, что поступила бы иначе? Мученически застонав, Мотидзуки снова утыкается в плечо подруги.       — Не знаю, Манами-чан. Хочу верить, что нет. Сложно это понять, когда всю жизнь привык следовать указке.         Беатрис листает книжку в телефоне в начало и тихо, почти смакуя слова, зачитывает: «С малых лет я неукоснительно следовал наставления отца и поступал в соответствии с волей матери. Я прилежно учился и был счастлив, когда меня называли вундеркиндом. Потом я радовался, если меня хвалил начальник департамента. Однако при всём при том я оставался безвольном существом, механически выполняющим предписания свыше».         Манами слушает, как читает Беатрис, пытается примерить это на себя, как учил Коро-сенсей. Закрывает глаза, представляет, как родители что-то требуют, а она следует беспрекословно. В целом, легко представляется, но не понять ощущений. Родители Манами не такие. Правильней сказать, они отсутствующие родители. Так вышло, что Окуда любит медицинскую деятельность своей семьи, поэтому ей хватает того, что их семейное общение сводится к обсуждению энциклопедий и научных работ. Для неё очевидно, что она пойдёт в научную медицинскую стезю. Это безволие или выбор? Почему ж так сложно… Вздохнув и в очередной раз приняв тот факт, что эти душевные метания ей не близки, Манами смотрит на Беатрис. Между её бровей залегла складка тревоги, глаза снова и снова бегают по строчкам истории. Судя по всему, в отличие от Окуды, Мотидзуки прекрасно понимает эти строчки…       — Тебе это запало в душу… Потому что тебе знакомы эти чувства?         Непривычно меткое замечание Манами заставляет Беатрис немного поёжиться. Она отключает телефон, чуть отстраняется и обнимает колени. Взглядом упорно сверлит кончики школьных туфель, хочется привычно уйти от ответа. Однако немного помолчав Беатрис всё же кивает.       — Канзаки-сан… — чуть более робко и неуверенно снова заговаривает Окуда, и Беатрис с вопросом оглядывается на непривычно разговорчивого юного химика. — Мм… Канзаки-сан говорила как-то, что у вас обеих строгие отцы… Твой отец… Он очень требователен?         У Беатрис на миг ком встаёт в горле. Ей кажется нездоровым, что вечно хочется или злиться, или плакать от мыслей об отце. Да и вновь и вновь крутить эту драму у неё просто нет сил. Одно и то же. Снова и снова.       — Так и есть, — на выдохе признаётся Беатрис и облокачивается о дерево, рассеянным взглядом смотря на листву и щурясь от солнца. — Даже больше, чем требователен. Он знает, какой я должна быть и кем должна стать. И можно сказать… Сейчас он особенно разочарован во мне. А я хочу это исправить, хотя Карма говорит, что я должна выкинуть эту дурь из головы.         Манами кивает, давая понять, что услышала Беатрис, но ответить ей нечего. Какой она может дать совет? Это не её сильная сторона. Поэтому она просто снова пододвигается ближе и аккуратно сплетает ладони их рук. Улыбнувшись, Окуда предлагает:       — Может, попробуем вместе написать сочинения по японскому? Буду благодарна тебе за помощь, а в ответ помогу с биологией.         Беатрис не сдерживает улыбки и крепко сжимает ладонь подруги в ответ.       — Отличная идея, Манами-чан.         Они закрывают этот разговор, и Беатрис ощущает себя легче. Переключить внимание оказывается ей действительно нужно, а учёба, как и всегда, безоговорочный вариант.         Едва уроки заканчиваются, девочки хотят направиться в кафе. По ходу дела Беатрис зовёт на литературное сборище Хазаму, которая бдительно оценивает общество интровертов, делает вывод, что слишком много энергии не потратит, и в итоге соглашается. Канзаки отказывается, так как спешит домой, Каяно убегает быстрее, чем они успевают спросить. По ходу дела за ними увязывается Накамура, вместе с которой присоединяется и Мимура — он услышал о возможности всем вместе обсудить японский и биологию и понял, что это его шанс. С биологией у него страшные проблемы, как и у Беатрис. И тут Хазама немного скривилась: просто прекрасно, к ним присоединилось двое экстравертов, что может быть лучше?         Вот такой нестандартной компанией они садятся в ближайшем кафе. И первый великий комментарий даёт Японская Королева Ужасов. Сохраняя бесстрастное выражение лица, пока Беатрис рассказывает причину проблемы их с Манами интерпретации произведения, Хазама сухо говорит:       — Если не даётся один вопрос, выберите другой.       — Другой? — уточняет Манами неловко.         Хазама листает свою тетрадь и, найдя нужное сочинение, двигает её к девочкам. Они склоняются над ней, к ним также наклоняются Рио и Коки. И действительно. В своём сочинении Хазама совершенно не касается вопроса чувств героя и его метаний. Не сильно заинтересованная в «моральных страданиях», Кирара делает акцент на конфликте культур: столкновение японской традиции и европейской свободы. Как влияет западная культура на японскую и можно ли сказать, что влияет; выбирает ли современное поколение японцев стремиться к личной свободе или остаётся приверженцем коллективной ответственности в рамках своей страны?       — Хазама-сан, ты поднимаешь такие серьёзные вопросы, что я чувствую себя тупой… — тянет Беатрис, читая будто не сочинение школьницы, а научное исследование филолога и историка.       — Да уж… — согласно реагируют одноклассники рядом. Хазама хмыкает и пожимает плечами.       — Я не подняла никаких новых вопросов, но отражение перемен общества и бунт личности для меня интересней, чем любовные звездострадания.         Ребята выпадают в каплю. На миг они будто ощущают себя неловко, но, пожалуй, это относительно стандартное состояние в обществе прямолинейной и острой на язык Хазамы.       — В такие моменты я ощущаю себя не будущим журналистом, а ребёнком, который кичится каракулями перед учёным… — чуть криво улыбается Мимура.       — Да ладно тебе, — подбадривающе улыбается Беатрис. — Все мы учимся.       — Но это правда невероятно, Хазама-сан! — восхищённо восклицает Окуда и непривычно громко. Кирара непонимающе смотрит на горящие глаза одноклассницы, что с лёгким румянцем чуть шире улыбается. — Твои писательские навыки и слог… Даже сочинение написано хоть и о сложных вещах, но так понятно. Надеюсь, я смогу хоть немного приблизиться к такому мастерству.         Хазама хмыкает, когда видит решимость в глазах обычно робкой Окуды. Да, с тех пор, как Коро-сенсей объяснил ей важность умения доносить сложное простым языком, Манами стала восхищаться такими вещами. Всё чаще она стала оценивать: может ли объяснить какой химический процесс достаточно просто, чтобы это было понятно любому?       — Тогда начнём с простого, — спокойно отвечает Хазама. — Если сложно определиться с ключевым вопросом, разделите лист на два столбика: слева напишите, какие темы по произведению вам не нравятся, справа, какие интересно разобрать.       — Поехали! — задорно соглашается Рио, но вдруг вместо тетради поворачивается к официанту: — Большой графин сока, пожалуйста!         Ребята закатывают глаза и смеются. Большей частью, Рио беспечно потягивает через трубочку сок и болтает ногами под столом, то и дело заглядывая одноклассникам в тетрадки. Обсуждают они довольно активно: вопросы долга и чести, свержение режима Токугава, а также в целом особенности жизни автора «Танцовщицы» Мори Огай, который в своих произведениях отражал множество обычаев феодального времени. Окуда особенно вдохновляется идеей в большей части сочинений отойти от моральных дилемм и сделать акцент на грамотной оценке исторических и межкультурных нюансов.         Беатрис в свою очередь в н-ный раз переписывает своё сочинение, продолжая прорабатывать тему противопоставления чувств и долга. Всё время получается что-то не то, Беатрис будто сама не может определиться в ключевой идее своего сочинения: хочет ли отметить важность долга и того, почему важно сохранять приверженность этому долгу, или она хочет написать о важности личной свободы и выбора, готовности пойти против общества? А можно ли считать, что ты идёшь против общества, только потому что выбираешь то, что для тебя искренне важно? Или перечить родителям — в основе своей лишать себя чести и уважения?   Видя, что Беатрис в очередной раз несколькими линиями зачёркивает ручкой строчки в черновике, Мимура, который сидит рядом, нерешительно, но мягко спрашивает:       — Не получается сочинение?       — Угу…       — Необычно, — добродушно усмехается он, — обычно ты все сочинения пишешь быстро, а потом только правишь.       — Тема спорная, — криво улыбается Беатрис.       — Почему тогда не поменять, как сделали Хазама-сан и Окуда-сан?         Беатрис недовольно вытягивает губы, и Коки чуть краснеет от мысли, как мило выглядит Беатрис. Она демонстративно дует щёки и наигранно упрямо бурчит:       — Я хочу написать на тему долга и чувств! — Мимура смеётся и не сдерживает улыбки, после чего успокаивающе поднимает ладони.       — Ладно-ладно. Может, могу помочь? Что не получается?         Беатрис пододвигает тетрадку к товарищу по выбору будущей профессии, и они погружаются в обсуждения. Примерно с летней поездки они с Коки стали чаще общаться, обсуждать тексты и будущее. Даже не задумывались, что стали многое обсуждать. Беатрис просто рада, что сдружилась с одноклассниками. Не замечает робких взглядов Мимуры, который, насколько она помнит с поездки в Киото, влюблён в Канзаки.       — Иными словами, ты не можешь решить, какая позиция тебе ближе? — резюмирует их обсуждения Коки. Беатрис кивает. Задумчиво приложив кулак к подбородку, Мимура вслух рассуждает: — Это и правда непросто. Знаешь, в журналистике в таких случаях опираются на политику издания.       — Школа бы предпочла, чтобы мы писали о важности долга, — улыбается Беатрис.       — Аха, возможно.         Прикрыв ладонью улыбку, Мимура наклоняется к тетради Беатрис и карандашом обводит строчки: «Гири и Ниндзё — фундаментальный конфликт для японской культуры», а затем строчку «Хештэг #GiriVsNingyo набирает тысячи постов, где пользователи делятся личными историями выбора между долгом и чувствами. Будь то трудовые отношения или семейные, феминизм или вопросы рождаемости, раз японское общество ощущает давление и притеснение, можно ли сказать, что Гири абсолютно?». Обведя эти строчки, Мимура поворачивается к Беатрис.       — Мне кажется, очевидно, что тебе более близка позиция, что не так и плохо идти к разрушению традиций. Но ты словно пытаешься оправдаться и снова и снова пишешь про важность Гири. Как вот тут.         Он обводит строчку: «Выбор семьи — наш Гири, и верность семье всегда была и будет ключевой. Как в бусидо, и как после, когда бусидо начали трактовать иначе. Мы видим в «Танцовщице», почему в итоге Ота Тоётаро выбирает родину и долг перед ней».       — В поддержку Гири ты опираешься исключительно на историю, а в поддержке Ниндзё приводишь уже современные примеры.       — Ну, хотя я так и пишу… — спешит оправдаться Беатрис и немного стыдливо сжимается: — Но ведь на самом деле, пусть молодёжь и выступает сейчас за отступление от Гири, разве можно сказать, что это отказ от долга? Долг просто меняется. Условно, что молодые люди не рожают детей не потому что отказываются от Гири, а потому что их Гири — долг перед будущими детьми, не родить их в нестабильных условиях.       — Так об этом и напиши, — улыбается Мимура, — не пытайся ухватить все темы сразу. Раз тебе так не хочется отвергать идею долга, пиши о том, что долг адаптируется к современным условиям и начинает учитывать наше Ниндзё.       — Учитывает ли… — подпирает щёку ладонью Беатрис.         Мимура неловко чешет затылок. Начинает ощущать себя неловко, когда понимает, что метания Беатрис шире, чем вопрос развития понятия долга для современного японца.       — Тогда, может… Адаптация долга с учётом стремления современного поколения найти баланс между Гири и Ниндзё?         Беатрис прокручивает его слова в голове несколько раз и распрямляется, вскинув брови глядя на Мимуру. От этого прямого воодушевлённого взгляда зелёных глаз он задерживает дыхание и начинает ощущать прилив огня к щекам. Рио замечает это и мягко изгибает бровь, Беатрис в свою очередь щёлкает пальцами.       — Знаешь, точно! Напишу так. Спасибо, Мимура!       — А… Да не за что…         Мотидзуки не обращает внимание, что он на миг заикается, и с улыбкой открывает в тетради чистый лист и начинает активно писать. Коки делает глубокий вдох и притягивает к себе стакан сока.         «Какой же я невезучий», — с мрачной иронией подшучивает над собой мысленно Мимура. Его первой любовью стала красавица класса Канзаки Юкико. Наивная влюблённость в Мадонну Класса, которую они разделяли с Сугино и другими парнями. Однако Сугино решился начать предпринимать хоть какие-то шаги к ней, хоть как-то ухаживать, даже если делает это глупо и неловко. Мимура даже не мог допустить мысли, чтобы попробовать ухаживать за леди вроде Канзаки. Он явно не её уровень. Элегантная и воспитанная, с ней страшно выразиться недостаточно грамотно и складно. Коки почти сразу поставил крест на этой яркой симпатии.         В какой момент он понял, что влюбился ещё раз? Он и сам не знает. Тогда ли, когда Беатрис с важным видом наставляла его и Окаджиму, при этом не кривясь на их шутки, как другие девочки, но шутливо возмущаясь? Или тогда, когда они вместе монтировали видео во время школьной поездки? Мимура украдкой смотрит, как Беатрис откидывает за спину кудри и сосредоточенно, почти не моргая, строчит сочинение. Беатрис кажется в плане характера не такой неприступной, как Канзаки, но Мимура готов выть: как могло угораздить влюбиться в девушку, у которой уже есть парень? Коки парень добродушный и неконфликтный, он точно знает, что не будет предпринимать никаких попыток, но они общаются всё чаще, и его сердце стучит предательски быстро.       — Что, жарко, Мимура? — с какой-то шутливой нотой тянет Рио, привлекая к себе внимание.       — А? — он непонимающе смотрит на неё, видит хитрый прищур и ухмылку.       — Щёки красные.         Мимура осознаёт её подкол и краснеет ещё сильнее. Он опускает взгляд в стол, слышит задорный смех Накамуры и косится на Беатрис, проверяя, обратила ли она на это внимание. Но Мотидзуки полностью увлечена сочинением. Решив проигнорировать колкий комментарий Рио, Мимура встаёт и неловко говорит:       — Я побегу, забыл про дела… — Хазама и Окуда просто кивают, Рио хитро играет бровями, но Коки старательно её игнорирует. Беатрис отрывается от тетради.       — Уже? Но мы же хотели чуть позже биологию разобрать?       — Да, я… Правда спешу.       — Жалко, — Беатрис ободряюще улыбается: — Тогда я пришлю тебе конспекты наших обсуждений!         Сердце предаёт вновь, и у него перехватывает дыхание. Он бубнит благодарность и спешно покидает кафе. Рио крутит губами трубочку, провожает взглядом Коки. Раньше она стебала его на тему влюблённости в Канзаки. Сейчас, судя по всему, предмет его симпатии изменился. Это было бы забавно, если не было бы отчасти непонятно. Рио даже не знает: можно ли стебануть Карму? На тему ревности Накамура всячески издевалась над ним, припоминая Асано, но лишь несколько раз урвала нахмуренный недовольный взгляд. В остальных случаях Акабанэ стал в ответ насмешливо отмечать слабость перед ним позиции Асано. Но что насчёт Мимуры Коки? Наверное, простой милый парень не будет конкурентом взбалмошному и видному Акабанэ. Но с другой стороны, вполне можно высмеять тему того, что милой Беатрис нужен такой же милый парень. Впрочем, Карма явно отшутится тем, что Беатрис не каждый выдержит, Рио готова на это ставить.       — Беатрис, бесишь! — вдруг демонстративно кривит ухмылку Рио. Беатрис ошарашено поднимает взгляд.       — Что, прости?…       — Не знаю, как застебать тебя и парней в твоём окружении!         За столом повисает тишина. Хазама с нотой опасного блеска в глазах улыбается:       — Подсказать?       — Любовная тематика, — уточняет Накамура.       — Не подскажу. — Тут же отрезает Хазама и демонстративно поворачивается к Окуде: — Есть ещё вопросы?       — Нет, Хазама-сан! Спасибо!       — Ага.         Рио обидчиво возмущается, что все игнорируют по-настоящему важные вопросы. Беатрис закатывает глаза, пихает подругу под бок и возвращается к своему сочинению.       — Тебе бы тоже поработать над японским, Накамура.       — Да-да~

***

        Хазама ощущает себя удивительно комфортно, несмотря на то, что несколько часов общалась с людьми и должна была от этого устать. К счастью, Накамура была больше себе на уме, Мимура общался с Беатрис, а Окуда оказалась не особо напряжным собеседником — факты, структура, как упрощать сложные термины, — пояснить всё это для начитанной и внимательной Кирары довольно просто. К тому же это приятная передышка перед предстоящей поездкой.         В эти выходные семья Хазама едет к бабушке и дедушке отца Хазама. Эйта расслабленно улыбается, пока ведёт машину: он любит своих родителей, несмотря на то, что в их семейной истории немало сложностей. Одна из сложностей — причина, по которой Сэцуко терпеть не может такие поездки к родственникам. Однако, считая себя истинной леди, она молча поправляет макияж и, подавляя недовольство, выдавливает улыбку. Кирара же, как и отец, испытывает лёгкий душевный подъём. Пусть даже очевидно, что в очередной раз Сэцуко может сорваться и сказать, что не хочет видеться с «безумным Хазама», и такое неприметно приведёт родителей к ссоре. Но честно? Кирара очень любит деда.         Хазама Синъити встречает их привычно воодушевлённой улыбкой. Кирара улыбается деду, он тянется обнять её, словно она до сих пор маленькая девочка. Рядом бабушка Хазама недовольно ворчит, пытается влезть, шёпотом ругается: «Ты не забыл выпить таблетки?» и «Не сжимай так внучку, ей же будет больно!». Эйта слышит это и ругается с матерью. Ссоры в семье Хазама и правда естественны. Это одна из причин, почему концентрация негативной энергии никогда не давит на Японскую Королеву Ужасов. А причина, по которой в том числе Кирара увлекается мистикой, связана с историями её безумной семьи, которые в глубине души она принимает за чистую монету и с удовольствием погружается в пучину мрачных сказок.       — Дедушка, я отредактировала твой рассказ. Продолжим? — Кирара достаёт свои бумажные наброски и показывает деду. Его глаза горят нетерпеливым возбуждением.       — Мне сегодня снился сон… — с затаённой интонацией заговаривает Синъити, когда они с внучкой садятся на диван и он нежно берёт морщинистыми загрубевшими ладонями её тонкие и нежные. Кирара улыбается уголками губ, когда видит горящий взгляд дедушки. — Хозяин демона не оставляет меня даже спустя столько лет. — Расскажешь?         Хазама Синъити был археологом, который объездил немало, написал много научных работ и исторических описаний. В основном он работал в Японии, один раз ездил в экспедицию в Египет, но об этом говорит мало, не видит ничего особенного. Извлечение древностей, фиксирование находок, бытовая работа любого археолога, которую он любил.          Всё изменилось после внешне простой работы на юге Японии пару лет назад. Кирара старательно записывает сумбурные рассказы деда. Иногда за ним приходится спешить, иногда он повторяет одно и то же по несколько раз, но она щепетильно фиксирует его слова, делает на полях пометки и дома выправляет текст. Говорят, что тайна притягивает тайну. Жизнь родственников была такой мистической историей, и вскоре Кирара начала хвататься за всё, что казалось особым секретом, который хочется раскрыть, даже если какие-то научные выводы предлагаются общественности.       — Я навлёк на нас проклятие… — удручённо говорит Синъити, и его отсутствующий взгляд устремляется в стену. — Но кто мог знать! Нам было важно осмотреть Хасима, мы хотели увидеть эти руины, сделать записи! Мы думали, что этот маленький островок всего лишь место жизни горняков, которые работали в подземных рудниках. Но всё оказалось страшнее.         Хазама молча выводит на листе: «Хасима. Остров-призрак». В 1974 году этот маленький остров был заброшен из-за истощения запасов угля. В нём нет ничего страшного, это просто покинутый островок, который теперь пустует. Но дедушка Хазама именно после работ на том острове тронулся умом.

***

        Синъити помнит как вчера, как они с командой приехали на Хасима. День был туманный, потихоньку темнело, выехать раньше у них просто не было возможности. Цель поездки их команды археологов — доказать ценность Хасима как культурного наследия промышленной революции эпохи Мэйдзи в Японии. Островок совсем миниатюрный, заброшенный уже как несколько десятилетий, но всё ещё сохраняющий какое-то особое очарование.       — Я бы мог тут жить! — на выдохе говорит Кубо, коллега-археолог Хазамы.         Кубо упирает кулаки в бока и осматривает открывающийся вид оценивающе, прикидывая, сколько это может занять времени.       — И вправду, очень живописно, — улыбается Синъити, после чего поворачивается к фотографу: — Можешь начинать съёмку с общих планов.       — Внимание! — командует руководитель их команды: — Разделяемся на четыре команды. Хасима небольшой остров, но у нас не так много времени. Перепроверьте снаряжение. Распределяемся по квадратам, не забывайте делать подробные записи обо всех нюансах жизни местных шахтёров. Историки вам в помощь. Работаем активно, перерывов сегодня не будет!         Все приступают к работе. Хазама с командой из пяти человек двигается к своей точке. Природа начала потихоньку забирать своё, прорастая в заброшенных зданиях, но до сих пор по внешнему виду можно угадать, какие здания были густозаселёнными жилыми домами, какое школой, а где даже был кинотеатр. Стены покрыты плесенью, окна пустыми глазницами смотрят в морскую даль. Но всё это не ужасает. В туманном свете вечернего солнца городок кажется почти очаровательным, живым, дышащим. Словно, вот, отреставрируй, и тут можно будет жить снова!       — Умиротворяющий вид… — шепчет Синъити, смотря на пылающее золотом в закатных лучах море. Даже сквозь туман видно, как красиво было когда-то это место.       — Налюбуемся, Хазама-сан! — улыбается Кубо. — Но сперва работа.         И работа идёт полным ходом до поздней ночи. Они фиксируют сохранившиеся постройки, сверяются с существующими картами, определяют потенциальные зоны риска. Историк с геологом рядом говорят наперебой, и Хазама в сдающемся жесте взмахивает руками, напоминая, что разобрать гам двух интенсивных голосов на диктофоне в будущем будут нереально. Если бы ещё такое только останавливало команду, одержимую культурными достояниями Японии. Ведь когда-то прямо на этом острове был крупный промышленный центр, где добывали каменный уголь. Сейчас же они пытаются хотя бы добиться защиты этого места, что уж говорить о восстановлении. Бетонные конструкции страдают от разрушительного влияния морских ветров, солёной воды и частых тайфунов, но их команда надеется, что однажды это место превратится в настоящий музей культуры и быта шахтёров.         Однако по сей день это остаётся мечтой. Мечтой, которой Хазама больше не грезит.         Разумеется, за вечер было невозможно закончить все работы, да они и не лелеяли таких надежд. Остаться на острове на ночь им также не было разрешено в силу многих нюансов, таких как проблемы со связью и припасами, риски штормовых условий, а также безопасность многих конструкций. Все они должны были отплыть в ближайший город и только следующим ранним утром вернуться на Хасима и продолжить работы.       — Нам влетит… — удручённо вздыхает Кубо.       — Осталось совсем немного! — отмахивается Хазама. — Я уверен, что вход в систему подземных тоннелей должен быть где-то здесь.         Синъити осторожно перебирается через завалы, вглубь между заброшенными зданиями. Его шаги на каменистой земле будто разносятся эхом, преследуют их, почти осуждают за решение потревожить чьи-то некогда дома.       — Ты же не планируешь сейчас идти в тоннели? — вдруг замирает Кубо и настороженно смотрит на увлечённого Хазама.       — Конечно, нет! Я же не совсем с ума сошёл. Я не хочу оказаться под завалом. Просто найдём место, зафиксируем и уйдём.       — Так начинаются все истории ужасов, — иронизирует Кубо. В глазах Синъити загорается игривый опасный блеск, и он пугающим шёпотом говорит:       — О, поговорим о духах шахтёров? О тех, кто погиб в забоях? Кто кричит по ночам и мрачными силуэтами выглядывает из пустых окон!       — Да к чёрту тебя, Хазама-сан! — почти вскрикивает Кубо и ёжится, бросая сконфуженные взгляды в темноту пустых заброшенных зданий. Хазама смеётся.       — Прекрати, Кубо-сан. Не будь таким суеверным.       — Я не шучу, Хазама-сан.       — Ладно, хорошо. Подготовь катер, я двинусь следом через десять минут. Едва ты будешь готов отплывать, я буду уже на месте!       — Я жду.         Кубо разворачивается и вздыхает с облегчением. Наконец они отправятся отдохнуть, всё же на следующий день вставать ни свет, ни заря. Синъити тем временем продвигается глубже. Он сверяется с картой, но никак не может понять, почему он до сих пор не вышел на вход в тоннели. За весь вечер ни одна команда не смогла найти их даже с картами, будто кто-то постарался их спрятать. Дух интереса и упорства не даёт Хазама уехать вот так просто. Упрямо качнув головой и снова сверяясь с картой, Синъити обращает внимание на маленькую постройку. Также заросшую и старую, но…       — Что…         Синъити хмурится, подходит ближе. В темноте ничего не видно, а небольшой нагрудный фонарик едва исправляет ситуацию. Он осторожно прижимает ладонь в перчатке к стене, мягко ведёт, рассматривает листву.       — Бутафория… — ахает он.         Нет, более того. Вся эта маленькая пристройка… Ей не то что ста лет нет, ей дай Бог лет пять! Намеренно состаренная, растительность… Хазама не биолог, но уверен, что своим ходом всё проросло бы иначе, он много лет наблюдал за тем, как естественно всё складывается в природе. А так это будто просто призвано скрыть вход. Может ли это быть… Нет, постройка совсем новая. Впрочем, до их команды остров посещали некоторые туристы. Однако стали бы туристы тут что-то строить? Да и права бы не имели законодательно. Синъити в полнейшем смятении. Он достаёт фотоаппарат и делает несколько снимков, прежде чем аккуратно раздвинуть листву, которая поддаётся так легко, будто и должна служить не более чем ширмой.         Дверь отказывается поддаваться легко, хотя зайти во многие здания на этом острове не представляло почти никакой сложности. Едва он вваливается внутрь, не сдерживает покашливаний от натуги. Не в его годы такие нагрузки, впрочем, сейчас это не волнует. Он отстёгивает фонарь и сетует, что оставил фонарь нормальных размеров у катера. Помещение оказывается совсем небольшим, пустым. Однако… Фактически не пострадавшим. По тем измерениям, которые они уже сделали, весь остров, считай, должен быть руинами. Но это место… Синъити хмурится, осматривается, старается сделать побольше фотографий. Вдруг его взгляд цепляется за блик света от его фонаря, который на что-то падает. Наклонившись, он замечает провода. Самые простые современные провода. Глаза Синъити распахиваются. Неужели на этом острове была ещё какая-то команда? Несанкционированные работы? Безумие! Сколько всего могло пострадать из-за этого, какой ущерб нанесён! Хазама решает — прямо сейчас надо ехать назад и обо всём доложить руководителю их команды! Этот вопрос надо поднять как можно скорее, прежде чем они продолжат работы.         В то время сильнее чувства справедливости и упрямства у Хазама Синъити было только любопытство. Кто был здесь? С какой целью? Археолог? Историк? Шахтёр? Геолог? Кто-то из потомков бывших жителей? Может ли это стать ещё одной важной чёрточкой в этой истории?         Ладони Синъити дрожат от нетерпения. Нет, он не сможет спать, если не узнает ещё хотя бы что-то! Не справившись с удушающим любопытством, Хазама склоняется к земле почти на четвереньки. Он светит на провода, но ничего не трогает. Надеется, что увидит хоть что-то, что даст подсказку. Однако кроме колпачка от ручки и пары сгнивших пустых листов бумаги не видит ничего примечательного. Но зачем-то эту пристройку сделали и скрывали. Тут же было что-то важное? Простые туристы не пошли бы на такие риски. Синъити обнаруживает только одно: долгожданный проход в подземные тоннели. Сделав ещё несколько фотографий, он повторяет себе, будто его заело, что ему нельзя спускаться одному. Он может пострадать, а даже, если всё будет хорошо, за это его могут отстранить от работ. Ещё раз оглянувшись через плечо, Хазама решается лишь только мельком заглянуть внутрь…         Спуск кажется бесконечным. Его собственные шаркающие шаги по ступеням и тяжёлое дыхание напоминают об уважаемом возрасте, в котором точно не стоит совершать такие глупости, как в одного идти на место археологических работ с высоким риском обрушения. Но какая-то молодая живая энергия разгорается в немолодом теле. Как если бы он вспомнил, каковы на вкус загадки. Тайны. Удивление. Впечатления. Его сердце колотится до боли в рёбрах, и дыхание стопорится в горле, но он не может заставить себя повернуть назад. Синъити наконец достигает подземного комплекса.         Но оказывается он не в шахтах или простом подземном тоннеле, связывающим разные части острова.       — Это невозможно…         Место, которому от силы несколько лет, предстаёт перед ним в почти нетронутом блеске какого-то научного комплекса. Светлые стены, прозрачные двери, некоторое брошенное оборудование. Синъити теряет дар речи, дрожащие пальцы с трудом нажимают кнопки камеры. Он продолжает фиксировать то, что видит, хотя внутри всё холодеет. Что это за место? Оно не могло оказаться здесь случайно. Такая крупная подземная постройка на острове? В это должны быть вложены сумасшедшие деньги, но об этом и близко нет никаких упоминаний ни в одном историческом источнике, связанном с Хасима. У кого может быть столько денег и власти, чтобы возвести подобное, что-то проводить тут, а потом скрыть?         Синъити наводит камеру на сломанный неизвестный ему аппарат, как вдруг раздаётся мерзкий свистящий звук. Хазама ахает, зажимает одно ухо, второй ладонью прижимает к груди камеру, лампочка на его груди лопается, и он погружается в абсолютную темноту. Короткая боль стреляет в шее, и ему кажется, что он потянул её резким движением. Хазама не знает, в какой именно момент его воображение начало играть с ним злую шутку. Синъити с трудом различает в глухой тьме очертания коридоров, оборудований и ящиков, — страшно делать лишний шаг, когда можешь повредить что-то важное. Надеется, что зрение скоро привыкнет к темноте и он сможет двинуться к выходу, но утробное рычание начинает достигать ушей будто издали.         Синъити озирается, задыхается от напряжения и покачивается от головокружения. Его растерянный взгляд распахнутых глаз пытается выцепить в темноте хоть что-то. Он клянётся, что сами мёртвые восстают из преисподней. Существо, которое кажется гуще самой тьмы, выглядывает из-за угла стеклянной стены. Его полыхающие алые глаза впиваются в Синъити, и ужас дрёт ему глотку. Существо напоминает гигантского пса с густой стоящей дыбом шерстью, оно прогибает спину, из которой мягко вьются отростки гибких щупалец. Утробно рычит, мягко подступает ближе, пошевелиться, да даже вдохнуть страшно! Но ноги срываются сами! Синъити бьётся плечами о стены, ему кажется, что его ноги проваливаются в пучину, он пытается бежать, ползти, грести руками, ногтями твёрдый пол, но будто не двигается с места. Бесформенное существо, которое обращается тенью, мельтешит красными глазами перед его взором, и леденящий душу крик срывается с его губ. Какого демона он потревожил и чем?!         Бег кажется бесконечным, коридоры вдруг вытягиваются в такое же бесформенное нечто и блеск отражений заставляет его видеть перед собой собственные испуганные глаза. В какой-то миг Синъити спотыкается и падает, катясь кубарем, ударяется больно головой, стонет, но продолжает отчаянно ползти, пока до ушей не доносится подобие дьявольского смеха. Перед его глазами развиваются белые одежды. Хазама поднимает взгляд, только чтобы увидеть перед собой хозяина этого демона. Белое платье шелестит, а такие же белые пальцы опускаются на голову чудовища.       — О, онрё! — шепчет молитвенно Хазама. — Прости, что потревожил! Я клянусь, я уйду и никогда не вернусь!         Неизвестно, какой эффект произвели его слова. Помнит только, как что-то бесформенное тянулось к нему одновременно с тем, как красные глаза существа опасно сужались.         Синъити срывался на бег снова. Безумие ночи, коридоры и лестницы, он вырывался из страшного подземелья, где в холодных стенах лаборатории явно пытались удержать монстра. Вот только теперь весь остров казался другим. Мрачным, затягивающим, желающим защитить свои тайны. Он увидел угрожающую темноту разрушенных зданий, плесень, ощутил стойкий запах крови. Ему не сбежать. Знает, чувствует погоню и как к нему тянутся отростки похожего на пса существа.

***

      — Не знаю, почему он оставил меня в живых, — вздыхает Синъити, скорее не рассказывая внучке, которая спешно за ним записывает, а рассуждая сам с собой. — Возможно, он просто знал, что никто не поверит.       — Почему ты решил, что это онрё? — уточняет Кирара спустя пару минут, когда наконец записывает последние слова. Недолго помолчав, словно вынырнув из воспоминаний и только вспомнив о внучке, Синъити отвечает:       — Из-за легенд, что на Хасима обитают призраки шахтёров. Я думал, злой дух пришёл наказать меня.       — Сейчас ты так не думаешь?       — Это был демон. Это была юки-онна.       — Но что снежная женщина делала бы на юге Японии? — недоумённо поднимает брови Кирара и смотрит на деда. Он жмурится и качает головой.         Синъити не сомневается: воплощение ада предстало перед ним в тот день. Сама белоснежная Юки-онна. Его коллега-археолог Кубо навещал его несколько раз, но лишь удручённо качал головой.         «Я нашёл тебя без сознания…» — рассказывал Кубо. Хазаму довольно быстро признали тронувшимся умом. Его фотоаппарат был найден разбитым, а на восстановленной карте памяти были фото исключительно с вечерних археологических работ. На месте, где якобы была пристройка, оказались лишь очередные развалины. Никакой подземной лаборатории не нашли и спустя месяц, а вот старые подземные тоннели вскоре обнаружили.         В комнату заходят родители Кирары. Эйта улыбается своему отцу, но стоит Синъити увидеть Сэцуко, как он бледнеет и шепчет:       — Юки-онна…         Сэцуко краснеет от злости и резко поворачивается на его голос. Её алые глаза полыхают злостью, белое нежное кимоно развивается с её движениями. Красивая и утончённая внешне, Сэцуко напористо резко говорит:       — Эйта, скажи своему отцу, что я не юки-онна! Пусть прекратит меня так называть!         Эйта устало вздыхает. С последних археологических работ, когда его отец тронулся умом по неизвестной никому причине, он стал видеть в его жене ведьму. Женщину из потомков юки-онны, которая с самого начала наблюдала за их семьёй и выжидала момента, чтобы забрать тепло их семьи. Ожидаемо, Сэцуко приводили в беженство слова Синъити, на что Кирара лишь мрачно усмехалась уголком губ. Она очень похожа на мать, но, вероятно, за счёт её любви к чёрному дедушка не боялся её так сильно. Его пугал белый цвет, который и сама Кирара ужасно не любит.       — Отец, это не юки-онна. Это моя жена, Сэцуко, мать твоей любимой внучки Кирары.         Дед качает головой вновь, его лоб сжимается в старческих морщинах. Он дрожащими руками берёт ладони Кирары, вынуждая её отпустить листы и ручку, и тянет её к себе. Он шепчет словно извиняясь:       — Мне так жаль, что в тебе кровь Снежной Девы… Зло будет пытаться воззвать к тебе, но не поддавайся ему, моя дорогая.       — Нет, это возмутительно! — топает ногой Сэцуко и кричит мужу: — Ноги моей больше не будет в этом доме, я так не могу!       — Сэцу! — Эйта обречённо вздыхает. — Отец, не говори так. Сэцу не юки-онна. Тебе привиделись ужасы, я понимаю…       — Ты ничего не понимаешь! — вдруг кричит Синъити. Бабушка слышит его из другой комнаты, ахает и бежит за таблетками. — Я всё знаю о юки-онна, и эта женщина её рода! Не просто так все мужчины в роду этих ведьм умирают рано!         Эйта давится словами и вздыхает. Как же так вышло, что к безумию и вытекшим из него выводам Синъити выяснился факт, что в роду Сэцуко действительно мужья женщин умирали очень рано. Эйта всей душой любит отца, но всё это с годами становится только тяжелее. Бабушка прибегает и даёт деду таблетки. Он не хочет их пить, злится, но спокойный голос Кирары вразумляет его:       — Дедушка, выпей, тебе полегчает. А я пока отредактирую твой рассказ. Потом мы продолжим.       — Продолжим… Все должны знать правду.         Кирара скупо улыбается ему. Когда он принимает таблетки, семья в напряжённой тишине садится за стол. Ужин проходит в мрачной обстановке, но Кирару это не волнует. Она продолжает под столом вносить небольшие правки. Уверена, что есть причина тому, почему её дед сошёл с ума. Кирара пыталась обсуждать это с отцом, единственным в этой семье, кто готов идти на контакт, однако Эйта лишь качал головой. Он говорил, что в крови деда были обнаружены галлюциногенные вещества, которые могли попасть в его организм с какой-то едой. Мало ли из каких продуктов что готовили местные в ближайшем городе. Но даже это ни с чем не вяжется. Отравился один Синъити? И галлюцинации создали целый подземный научный комплекс? Монстров ладно, но научный комплекс? Эйта сделал предположение, что так среагировал мозг Синъити на мысли о подземных тоннелях. Сколько бы Кирара ни искала, а найти никакой информации сверху не могла. Однако ответы должны быть! Была ли там юки-онна, дева в белоснежных одеждах? Явилась ли она со штормом вместо снежной бури, потому что кто-то потревожил покой общины, которая в древности могла ей поклоняться? Но что за бесформенное существо было с ней?         Столько вопросов, на которые хочется найти ответы. Губы Кирары складываются в мрачную предвкушающую улыбку. Что ж. Раз она ведьма, значит, она всё выяснит. Ведьмы — ведающие. И они всегда находят ответы. Особенно, когда работают одним шабашем.

***

      — Это так интересно! — восхищённо шепчет Окуда, читая ещё недописанный рассказ Кирары.         После совместной работы в кафе они начали общаться чуть чаще, чем обязывает совместное обучение в классе убийц, и Хазама решила воспользоваться этим, чтобы получить небольшую консультацию у их местного химика. И Манами читает с упоением, хотя никогда не считала себя любителем художественной литературы. По её спине бежит холодок от красочных и мрачных описаний.       — Что может спровоцировать такие галлюцинации? — пропуская мимо ушей похвалу, спрашивает Хазама.       — Мм… — задумчиво поправив очки и в серьёзной задумчивости чуть сведя брови, Окуда отвечает: — Рыба Фугу? Даже правильно приготовленная она может быть опасна…       — Дед говорит, что не ел рыбу.       — Грибы? Некоторые консервы могут содержать токсичные вещества. В теории, варианты и правда есть.       — Иными словами, это могло быть галлюцинацией?       — Что ж… Я не специализируюсь в целом на галлюцинациях, но… Эм… — Окуда хмурится чуть сильнее, лезет дома среди книжных шкафов с горой различных медицинских справочников и говорит: — Например, если отравиться едой, как говорят о твоём дедушке, то… В теории, галлюцинации не должны быть прям такими. Могут быть раздвоения образов, их утрирование. Грубо говоря, усиливается то, что человек и так видит. Но я и правда на этом не специализируюсь.       — А если какое химическое отравление?       — Имеешь в виду?… — округляет глаза Манами, когда понимает, к чему ведёт Кирара. — Тогда… Думаю, это возможно. Но это ближе к наркотическому эффекту, думаю. В крови твоего дедушки такого же не находили?       — Нет.         Хазама хмурится. У неё и к тем врачам нет доверия. Вся та ситуация просто до жути странная. Кирара верит в мистическую составляющую, но она уверена, что особые потусторонние ужасы тесно переплелись с чьим-то замыслом. Кому-то или чему-то было выгодней повредить сознание Хазама Синъити, чем позволить кому-то поверить его словам.       — О, ещё, Хазама-сан! — на тон громче заговаривает Окуда. — Я думала, что слышала о случаях галлюцинаций, но не могла вспомнить… Ах! — едва не упав с небольшого стула, Окуда опускает руку на шкаф, чтобы сбалансировать свой вес, другой поправляет очки и продолжает: — Родители говорили об этом. По всей Японии за последние годы участились случаи отравления до галлюцинаций. В основе рыбой Фугу и грибами. Раньше случаи отравления чаще выпадали на летнее время, но… В последние годы случаев много в течение всех сезонов.       — Что за бред? — кривится Хазама. — Всей страной решили отложить кучу галлюциногенного дерьма на холодное время года?         Окуда замолкает от грубоватого тона одноклассницы, как слышит вздох Хазамы:       — Да, листаю по поиску новости, такого и правда много. Сможешь узнать об этом подробней?       — Я попробую, если родители вдруг занимались такими случаями. В последнее время они чаще ругались о том, что в последний год стало совсем плохо с выделением грантов на исследования.       — Паршиво, но отчего-то я не удивлена. Это может быть связано со взрывом луны и тем, что правительство направило все ресурсы против Коро-сенсей. Ладно. Если найдёшь информацию по медицинским отравлениям, пришли мне. Хочу включить в рассказ.       — Хорошо, Хазама-сан! Пришлёшь потом почитать продолжение?         На губах Кирары появляется кривоватая улыбка.       — Договорились.         Окуда воодушевлённо улыбается и начинает перебирать различные энциклопедии. В какой-то должны быть подробности о токсинах, которые способны вызывать галлюцинации. Ей кажется забавным, что их Японская Королева Ужасов, которая обожает мрачную мистику, тем не менее охотно переплетает её с наукой. Ей нравится момент объяснения вплоть до самого тупика, когда объяснение дать невозможно. Галлюцинации на этом поприще беспроигрышный вариант. Исследователи уверены, что галлюцинации повлияли на возникновение самых разных легенд, формирование образов демонов, ведьм и так далее. Окуда откапывает книгу, в которой подробно изучаются галлюцинации, фотографирует её и отправляет фото Хазаме. Сама Манами склонна считать, что дедушка Хазама действительно отравился каким веществом. С другой стороны, можно ли сказать, что что-то и вправду не вяжется? Непросто это оценить, Окуда никогда не была фанатом всяких фантастических штук.         Однако поглощённая новой идеей, на утро Манами чуть ли не впервые нещадно просыпает. Для неё это так не характерно, что она в панике выбегает из дома и уже заготавливает извинения для Коро.       — Окуда-сан? — знакомый голос на территории школы заставляет её оглянуться.       — Карма-кун? — она удивлённо раскрывает глаза. Хмыкнув, Карма машет рукой и подходит ближе.       — Кто бы мог подумать, что на целый урок опаздывает Окуда-сан.       — Я не услышала будильник... — чуть краснеет Манами и прячет взгляд. — Ты тоже проспал, Карма-кун?       — Не-а, влом было идти к Bitch-сенсей на первый урок.         Окуда вежливо улыбается в ответ, и они вместе идут по горе к их корпусу.       — Родители не ругали тебя за это? — осторожно уточняет Окуда.       — Они в командировке. Или в отпуске. А твои чего тебя не разбудили?       — Мои родители ночевали сегодня на работе.         Они обмениваются понимающими улыбками. Карма хмыкает, Манами на миг прикрывает губы ладонью, подавляя тихий смех. Кое в чём они очень даже похожи. Манами снова ловит себя на том, как просто с Кармой. Наверное, это должно быть странным. Он же садист, он жесток и язвителен, да? Но те ребята, которые близко с ним общаются, знают другую его сторону. На памяти Окуды он ни разу не повышал голоса, иногда, напротив, говорил тише — кто-то дёргался из-за этого, что Манами замечала, только потому что это было совсем очевидно. В ином случае бы и не поняла. Окуда не чувствует того страшного в Карме, что настораживает других людей. От его выходок, несомненно, у неё сбивается с ритма сердце. Когда он вступил в драку в том путешествии, когда в первый день после отстранения то и дело нападал на Коро… Это и правда пугающе, Окуда вздрагивала от неожиданности. Но… Это была именно неожиданность. Как такового страха Манами не чувствовала. Чувство было другое.         Интерес.         Окуда кидала взгляды на Акабанэ в первый день, поджимая губы. Она мурашками по коже чувствовала, что он только начал. В то же время огонёк предвкушения так и разгорался всё сильнее: что он предпримет дальше? Карма напоминает юному химику взрывоопасные вещества, с которыми работать надо аккуратно. Которые при любом малейшем лишнем жесте полыхнут.         Страшно. Но красиво.         В такие моменты Окуда находит взглядом Беатрис и немного успокаивается: Мотидзуки смеётся над выходками Кармы. А раз так, значит, Манами не нужно переживать, что её реакция не такая, как у большинства одноклассников. Это вопрос восприятия? Окуда не знает, как это называется. А если позволить себе откровенность.. И не особо интересуется.         Коро-сенсей говорил, что умение красиво говорить, да и в принципе угадывать настроения цели, может помочь Окуде. Всё же язык позволяет людям общаться — мы живём в обществе, а оно социально. Однако Манами нашла в этом некоторый баланс. Так или иначе, она столько лет росла одна, до Е-класса и друзей-то не было, из-за чего художественная литература была ей непонятна: описанные там чувства, сравнения, какие-то психологические вещи.. В голове всё не укладывалось. Так и сложилось, что с детства друзьями Окуды были научные справочники — там всегда есть чёткое определение и ответ, к которому ты можешь прийти. Так легче. После же слов Коро, того, как сдружилась с девочками и некоторыми парнями, она стала уделять взаимоотношениям куда больше внимания. А вот и компромисс: она не пытается копаться в чужих чувствах и специально красиво выражаться. Ей это не нужно. Она говорит просто и прямо, но и этого оказывается достаточно. Интересуют её только близкие люди. Остальные по-прежнему совершенно не волнуют юного химика: ни их мысли, ни чувства.         Окуда ценит Каяно и Канзаки. Каэдэ проста, её поведение полностью понятно даже Манами: смех, возмущение подруги — всё как на ладони. Юкико спокойна, скромна и миловидна. Хотя Манами не понимает, почему та скрывала свою страсть к азартным играм. Почему некоторых интересов люди так стыдятся? Но Канзаки приняла эту часть себя, стала говорить с девочками более открыто, и Манами действительно стала комфортно себя чувствовать рядом с ней. В этом и дело, судя по всему. Девочки ничего из себя не строят. Они прямо говорят о своих мыслях и чувствах. Каяно говорит громко, смеясь или причитая, но выкладывает свои мысли как на духу. Канзаки, конечно, откровенничает намного реже, но не разводит драмы, чем и не напрягает. Даже Карма.. Он говорит с Манами честно, и даже, если за его словами скрыт подтекст, юный химик его не видит и напряжения не испытывает. Всё же мысли, облечённые в слова, становятся отдалённо похожи на уравнения — так ясней.         Перед глазами миниатюрной девушки мелькает лицо Беатрис. Каяно, Канзаки и Беатрис — первые друзья Окуды, поэтому ей нравится проводить с ними время. С Беатрис Манами и вовсе некоторое время чувствовала схожесть. Когда они только начали общаться, Мотидзуки была немногословна, сдержанна, особо не выделялась, но поэтому с ней было комфортно. Однако за эти месяцы Беатрис изменилась. Возможно, Окуда бы этого не заметила, если бы не начала сама невольно вглядываться в жесты подруги. За холодной внешностью Беатрис, как оказалось, скрывалась эмоциональная натура. Только вот она не говорит о своих чувствах так, как та же Каяно. Наоборот... Когда общается с Беатрис, Манами иногда ловит себя на том, что даже в слова может не вслушаться сразу: насколько живая мимика у Беатрис. Она улыбнётся тебе, но перед этим на её лице мелькнут микровыражения, которые и обычные люди редко замечают, что уж говорить о не эмпатичной Окуде. Эмоции подчас стремительно сменяются в самих насыщенных зелёных глазах, она может чуть нахмуриться, едва уловимо поджать губы, или их уголок дёрнется в улыбке (или искривится в ухмылке?).          Окуда не успевает за Беатрис. Появляется ощущение, будто бы чувства этой девушки — запутанные дебри, уже просто смотря на которые Манами устаёт. Наверное, таких называют девушками-загадками. Манами же, без задней злой мысли, с лёгкой улыбкой назвала бы такую девушку катастрофой. И у неё есть на это все основания! Взять хотя бы то, насколько Беатрис, в противоположность Окуде, хорошо разбирается в чувствах и эмоциях других людей. Это вызывает у Манами праведный ужас: там же всё настолько запутанно, слова различаются по своей эмоциональной окраске, жесты могут скрывать очередные смыслы, мимика может сказать о том, чего человек не хочет. Разве возможно всё это видеть?         С другой стороны, Карма, кажется, ценит Беатрис за её интуитивную чувствительность к другим людям. Это же и правда полезная в жизни вещь. Сама Манами… Совершенно не такая. Но пусть и так, Манами честно считает Беатрис своей близкой подругой, потому что при всех хитросплетениях чувств Мотидзуки, последняя не пытается вывалить на других все свои переживания. Окуде не нужны чужие запутанные рассуждения о своих чувствах. С друзьями иначе — она переживает о них, действительно дорожит ими и радуется тому факту, что может поддержать Беатрис просто своим присутствием. Они часто молчат или обмениваются мелочами касательно учёбы. Манами знает, что Беатрис не ждёт, чтобы подруга пыталась угадывать её настроение или что-то ещё. В то же время.. Самую малость… Но Манами становится интересно послушать о чувствах других. Что-то вроде «чисто в научных целях». О Беатрис ей тоже хочется узнать немного больше. О Карме. Подругах. Одноклассниках.       — Окуда-сан, я тут подумал.. — юному химику приходится чуть запрокинуть голову, чтобы встретиться взглядом с Кармой, и её косички тёмно-фиолетовых волос падают за спину. — Я хотел один эксперимент провести, но осьминожка меня и близко к лабораторной не подпустит, боясь, что я всё взорву. — Окуда прикладывает кулачок к губам, прикрывая появившуюся улыбку и сдерживая тихий смешок. — Не поможешь мне? — Манами удивлённо приоткрывает губы и приподнимает аккуратные брови. Она впервые слышит, чтобы Карма просил кого-то о помощи. Он чуть щурится, слегка наклоняясь к подруге, но несильно нарушая её личное пространство. — Соглашайся, Окуда-сан. Я в долгу не останусь.         Её углублённые знания химии.. тоже могут быть полезными. На лице Манами появляется широкая улыбка.       — Я постараюсь, Карма-кун!       — Супер. Тогда дай-ка я тебе кое-что расскажу~         Использовать знания химии для убийств — это одновременно и закономерно, и воодушевляюще. Окуда не знает, может ли стать достаточно полезной, такой же способной и перспективной, как её родители, но в целом для начала справиться бы со спасением Земли, иначе все остальные предположения и переживания не будут иметь никакого смысла.         Окуда раскланивается в извинениях перед Коро, пока Карма просто зевая проходит мимо. Возмущённый сенсей так и размахивает своими красными от злости щупальцами, но это никогда не производило на Акабанэ соответствующего эффекта. Окуда же спешит на своё место и сразу же ныряет в свои тетради, расписывая материалы для эксперимента, который захотел провести Карма. Её руки дрожат от нетерпения, жажда крови проявляется такой тонкой и хладнокровной, что не вяжется сходу с миловидным образом юной школьницы в очках. В конце концов, идея, которую подкинул Карма, может и правда выстрелить! Тем более что Карасума обеспечивает их даже самыми опасными ресурсами. Единственное, в чём не уверена Манами, это что хватит их знаний.         Юный химик класса Е выводит в своей тетради: «Ксенобиотический каскад».         Мысль, которая всё крутилась в голове у Кармы после различных обсуждений с Окудой, это за счёт чего может так быстро регенерировать Коро? Все они уже знают, что он не инопланетянин, а какой-то секретный эксперимент. Значит, должны быть доступные людям способы как-то понять работу его регенерации. Можно ли назвать ксенобиотиками те элементы, которые есть в теле Коро? И можно ли найти реакцию, которая позволит нарушить этот биохимический процесс в его необычном организме?         После уроков Окуда почти нетерпеливо разворачивается к Карме. Собственный запал её немного смущает, стыдливая краска покрывает её щёки, но она лишь едва не подпрыгивает, сжимая кулаки у груди.       — Карма-кун, обсудим, пожалуйста, проект!       — О, уже есть варианты? Быстро, — Карма усмехается, впечатлённый тем, как быстро обдумала его идею Манами.       — Что-то придумали? — с любопытством смотрит на них Беатрис, собирая в сумку учебники.       — Пока ещё не совсем! — не давая ответить Карме, с улыбкой и горящими глазами говорит Окуда. — Но есть хорошая идея! Уже хочу приступить к её описанию!       — В общем, задержимся, — кивает Карма.       — Я бы хотела с вами, но обещала Коро-сенсей работу над ошибками завтра принести. Я побегу домой разбирать это всё, — чуть расстроенно дует губы Беатрис.       — Тогда на связи, — сложив ладонь пистолетом, отдаёт честь Карма.         В лабораторной класса Е в условиях необходимости продумывать убийства есть самые опасные вещества. Коро по десять тысяч раз просил особо опасные проекты согласовывать с Карасумой или им самим, если это что-то чисто теоретическое. Однако в рамках обсуждения Карма и Манами пока просто перебирают варианты.       — Я пробовала связать твою мысль с тем, как формируется ДНК, — среди прочего говорит Окуда, — например, учёные писали, что при определённых химических условиях самоорганизация фрагментов ДНК в жидкие кристаллы способствует дальнейшему их связыванию в длинные полимеры. Если простыми словами, то при нужных условиях облегчается соединение ДНК. Есть вероятность, что на жидкокристаллической фазе ДНК Коро-сенсей стабилизуется неким неизвестным элементом. Назовём этот изотоп просто антиматерия. Эта антиматерия способна поглощать любые материалы и вещества, которые нам известны и могут быть опасны для людей.       — И не только поглощать, — кивает Карма, внимательно слушая, — от твоих ядов он только мутировал.       — Именно! То есть антиматерия позволяет его клеткам не только поглощать другие вещества, но эволюционировать за их счёт.       — Есть идеи, как остановить этот процесс? — падает на скамейку у длинной парты Карма и листает ровные записи Манами.       — Не уверена. Но у меня появилась другая идея!       — О. Какая же? — улыбка Манами отдаёт опасным холодом.       — Если не получается уничтожить… Почему не усилить ещё больше эту реакцию? Так, чтобы энергия переполнила Коро-сенсей?       — Ха, спровоцировать самоуничтожение! — щёлкает пальцами Карма, и в его янтарных глазах отражается хищное пламя. — Мне нравится! Погнали, Окуда-сан. Говори, чем помочь.         В паре они начинают расписывать все детали. Окуда предлагает синтезировать метастабильный катализатор, который выполнит следующие цели:

1. Распознает уникальный спектр излучения антиматерии;

2. Запустит цепную реакцию распада в клетках сверхсущества;

3. Использует его энергию для самоуничтожения.

        Окуда бормочет себе под нос, почти полностью игнорируя Карму. Поэтому он переключается в режим внимательного слушания и пытается угадывать, что подать Манами, чтобы она могла спокойно выполнять свою научную часть работы. А она судорожно расписывает компоненты реакции.       — Точно понадобятся наночастицы палладия… — бормочет Окуда. — Что может помочь спровоцировать экзотермический взрыв у такого существа? Может, сверхокисленный фторид азота? А получится ли?         Манами рисует в тетради, обводя ручкой по несколько раз: NF₅⁺. Она хмурит брови, не уверенная, что это вообще получится. Не факт, что такое гипервалетное соединение возможно вывести, но ведь можно попытаться, да?       — Ещё нужно что-то, что позволит визуализировать невидимые фазы реакции. Можно попробовать биолюминесцентный маркер на основе медузы Aequorea victoria.         Карма слушает Манами и усмехается про себя. Молодая девочка настоящий ходячий справочник. Очевидно, что она читала множество научных работ и часами слушала родителей-фармацевтов, которые рассказывали ей обо всём подряд. Но то, как быстро она находит варианты для опыта, на который не все профессиональные учёные решатся, правда поражает. План рискованный, но видеть Окуду в действии — поражает. В этом запал хладнокровной ведьмы.         Следующие дни для них двоих превращаются в сплошную бумажную волокиту. У Манами кругом идёт голова от вычислений — таких сложных она в жизни не делала. Карма же берёт на себя задачу запросить у Карасумы нужное оборудование. Однако стоит представителю министерства обороны узнать, какое именно нужно оборудование и в какую сумму это может обойтись, он жёстко настаивает на том, чтобы такого рода исследования проводились в настоящей лаборатории. И таким образом проект Кармы и Манами переносится из старенькой школьной лабораторной класса Е в ближайший исследовательский комплекс. В помощники им выдают пару осведомлённых исследователей, которые сначала настроены скептически к планам подростков. Но едва они узнают идею, смотрят на несколько нервничающую невысокую школьницу, будто она минимум восьмое чудо света.         Нервничает Окуда слишком сильно, поэтому всю основную коммуникацию на себя берёт Акабанэ. Подготовка гибридного реактора занимает немало времени и финансов: его собирают из переплавленных ускорителей частиц, которые генерируют магнитное поле для стабилизации реакции; стеклянных колб с фосфоресцирующими растворами, которые начинают светиться выразительным синим цветом из-за добавления люминесцентного белка медузы; а также самым дорогим и сложным элементом оказывается разработка голографического проектора, который должен суметь отразить 3D-модели молекул антиматерии. Оборудуют они это всё в той части лаборатории, где есть холодильники с жидким азотом для экстренного охлаждения.   «Ощущаю себя как в Resident Evil», — хохотнув, Карма кидает Беатрис фотографию лаборатории. В ответ пришёл не ироничный ответ:   «Только не подрывайте в конце эту лабораторию, канон не всегда надо соблюдать…» — на что Карма не менее НЕ иронично пишет:   «Как пойдёт~»   «Карма, блин!!»   « (-.-)y-., o O »         Ладони Манами дрожат от предвкушения, Карма впервые видит у неё такую улыбку: почти ядовито опасную, ожидающую, манящую. Так улыбаются ведьмы, когда готовят свои снадобья?       — Начинаем создание метастабильного катализатора! — командует Окуда, которая за несколько дней набралась холодной решимости.         Исследователи помогают Манами модифицировать наночастицы палладия за счёт покрытия их слоем графена с «ловушками» для антиматерии. Учёные решили использовать для этого лазерный испаритель. В отдельной камере они синтезируют NF₅⁺ — гипервалентный фторид азота — при температуре -196°С, чтобы предотвратить взрыв. И наконец в катализатор вводят биолюминесцентный маркер, чтобы визуализировать реакцию в УФ-спектре.       — Если давление упадёт ниже 10⁻⁶ торр, частицы дестабилизируются, — предупреждает Окуда, настраивая спектрометр.         Исследователи переглядываются. В это сложно поверить. Перед ними тоненькая девочка лет пятнадцати. Но по ощущениям перед ними такой же равноценный исследователь.         Что происходит в этом классе убийц?         И что с ними будут делать, если монстра удастся убить?       — А… Ано… — тонкий и уставший голос Манами, которая рукавом утирает лоб, вновь прерывает тишину. — Думаю, готово?

***

        Коро-сенсей, пребывая в особо хорошем расположении духа, отправляется к своим ученикам в местный исследовательский центр. Кажется, опасный дуэт Акабанэ и Окуда подготовил для него что-то особенное.       — Ню-ру-ху-ху-ху, интересно, что за яд будет на этот раз…         Любопытство так и снедает. Особенно, когда Коро видит предельно серьёзного представителя министерства обороны, который переводит на него нахмуренный бдительный взгляд, едва Коро прилетает в лабораторию.       — Оя? Какой серьёзный вид, Карасума-сенсей. Неужели подготовили что-то особенное?         Тадаоми отвечает не сразу. Он крепко сжимает кулаки, ощущает себя почти на пределе.       — Исполняй наш договор. Ученики подготовили план по твоему убийству.       — Конечно! Я уже настроен им насладиться!         Коро беспечно движется в указанном направлении, когда понимает, что заходит внутрь какого-то огромного механизма. Это оказывается реактор, внутри которого всё вмиг приходит в действие. Коро замечает взгляд широко распахнутых лиловых глаз, который смотрит на него пристально и тревожно. Внутри распыляется катализатор.       — Нью?         Коро спокойно поднимает щупальце. Он ощущает странное покалывание на своей жёлтой коже, а исследователи тем временем видят через голограмму, как наночастицы палладия «охотятся» за антиматерией.       — Коро-сенсей! — с широкой улыбкой восклицает Окуда. — Я вложила все свои знания и всю душу в этот проект!         Она небывало уверенным и резким жестом под смешок Кармы нажимает на кнопку подачи NF₅⁺. Реактор начинает вибрировать, раствор в колбах бултыхает, вспыхивая насыщенным оранжевым цветом. Коро вскрикивает в шоке, когда осознаёт происходящее, что излучение его собственной антиматерии фактически материализуется в воздухе мерцающими спиралями.         Температура в реакторе нещадно растёт…         Тяжёлый грохот сотрясает здание. Все с криком пытаются устоять, пока осьминогоподобное существо окрашивается в чёрный цвет… Его тело колеблется будто жидкость, искривляется, бултыхает, изгибается — и начинает нещадно и бесконтрольно поглощать металлы из реактора, отчего его чёрные щупальца лишь разрастаются, покрываясь острыми отростками.       — М-Мутирует… В разы быстрее, чем я думала… — в ужасе бормочет Окуда, едва находя силы дышать.       — Окуда-сан, осторожно! — выкрикивает Карма, бросаясь к ней.         Одна из колб лопается от тряски, выпуская ядовитый фиолетовый туман — продукт распада NF₅⁺. Манами вскрикивает, судорожно пытается найти хоть что-то, чем можно прикрыть дыхательные пути. Исследователи кричат и бегут, бросая подростков, до смерти испуганные чёрным огромным сверхсуществом. В этом грохоте Окуда не слышит, как Карма чертыхается и с кулака разбивает стеклянную замкнутую полку. На его кулаке проявляется кровь, но он игнорирует это, выхватывает противогазы и спешит к Манами, параллельно надевая противогаз на себя.       — Соберись, Окуда-сан! — Карма помогает Манами натянуть противогаз и стискивает зубы от напряжения.       — Карма-кун… — голос Окуды дрожит. — Я ошиблась, ах!         Стены и пол дрожат, они едва могут стоять на ногах, и в затаённом ужасе смотрят на чёрное чудовище, которое едва сохраняет знакомую им форму. Вдруг они замечают блеск алых злых глаз сенсея. Раскинув шипастые щупальца, он фактически покрывает заполненную ядовитым туманом комнату. Его тело начинает светиться переливами энергии, что очевидно даётся ему с огромным трудом.         Какое жгучее желание выпустить эту энергию наружу и дать всему миру погибнуть во взрыве…         Коро с трудом подавляет жажду крови. Его яростный крик на самом деле полон натуги. Туман словно начинает всасываться в странные светящиеся частицы, и на Карму с Манами падает какое-то тонкое полотно. Они вскрикивают, когда их накрывает. С короткой вспышкой всё погружается во тьму.

***

        В голове жгучий свист. Карма стискивает зубы от острой боли в голове, вслепую ощупывает голову, но ран не находит. Пытается оглядеться, но что-то будто сковывает движения. Сморщившись, он таки пытается подняться, как осознаёт, чем накрыт. Вторая кожа Коро! Только более плотная и покрытая светящимися чешуйками. Цыкнув, Карма давит на неё, раздаётся тонкий хруст, и ткань поддаётся. Выбравшись из своеобразного завала и пытаясь привыкнуть к темноте, Карма хрипло цедит:       — В играх это веселее, чем в жизни… К чёрту это всё, чтоб его.         Ругается себе под нос, невольно ловя флешбэки на своё прошлое. На землетрясение. Обвалившийся торговый центр. Трупы.       — Окуда-са…         Тентакля Коро проносится перед глазами, ломает кожу и достаёт Манами, которая заходится кашлем и пытается протереть глаза. Очки где-то потерялись, поэтому она видит плохо. Включается аварийный свет, когда Карасума наконец пробирается к ним с другими агентами. Давно же они не видели Коро таким злым… Уже в привычном виде он чуть разворачивается к Тадаоми.       — Карасума-сенсей… Кажется, я ясно выражал свою позицию, когда говорил о том, что будет, если вы подвергнете риску учеников.       — О чём… — едва заговаривает Карасума, как непривычно жёсткий голос Коро отрезает:       — То, что связано с любыми химическими процессами, должно быть согласовано со мной!         Карасума хмурится, опекающе прикрывает напряжённых Карму и Манами. Представитель министерства обороны сухо отвечает:       — Не помню, чтобы такое условие было в договоре. Мы не обязаны раскрывать тебе наши планы убийства.         Коро разворачивается. Глаза его всё ещё сияют разозлённым алым блеском.       — Вы не поняли, Карасума-сенсей. Сама идея могла быть хорошей — использовать мою собственную материю, чтобы убить меня. Но вы не учли главного. Как, по-вашему, я уничтожил луну?         Повисает гробовая тишина. Сердце Окуды на миг останавливается, когда до неё начинает доходить.       — Во мне достаточно энергии, чтобы и так всё уничтожить. А вы решили перенаполнить меня энергией. Я с трудом подавил желание уничтожить Землю прямо сейчас и убить всех вас…         Улыбчивый рот приоткрывается в опасном оскале. Карасума распахивает глаза и сжимает ладонь на пистолете, когда понимает, что только что их попытка убийства чуть не стоила жизни планеты.         Губы Манами дрожат, и она в ужасе содрогается.       — Что я…         Карма замечает это и хмурится.       — Окуда-сан, это была моя идея…       — Окуда-сан, — прерывает его Коро. Манами почти подпрыгивает от первобытного кошмара, сжимающего всё её тело в удушающие тиски. — Ставить эксперимент выше рисков… Ты совершенно не просчитала последствия. Убийца всегда готовит пути отступления. Думала ли ты о неудаче? Чего она может стоить? Или запал должен стоить всего?         Эмпатия у Манами страдала всегда. Интерес исследования, желание найти к уравнению ответ. Добиться идеальной химической реакции. В этой формуле о последствиях Окуда не думала. Ей нравилось представлять результат, а не то, что может последовать за ним.       — Я…       — Жёстко, Коро-сенсей, — кривится Карма. — Мы же не экстрасенсы. Даже местные исследователи из рисков выявили, помимо ядовитых испарений, только вероятность острой вспышки энергии, которая по плану была должна быть подавлена…       — Жидким азотом? — перебивает Коро. — Это вычисления дураков. Такие вещи не готовятся в спешке.         Его ученики молчат. Манами страшно трясёт, Карма опускает взгляд и сжимает кулаки.         Чёрт возьми…         Коро делает глубокий вдох. Никак не может поверить... Он был готов, что что-то подобное может попробовать провернуть Широ. Но что подобную идею будет способна реализовать Окуда с небольшой группой учёных?       — Карасума-сенсей, отвезите учеников по домам. После, полагаю, нам надо будет уточнить дополнительные меры безопасности, если, конечно, никто из нас не хочет нарушить соглашение.         В потоке сумасшедших планов по убийству сверхсущества как-то стали забываться ограничения. Что будет дальше? Разве можно одолеть такое существо, как Коро-сенсей? Его регенерация обгоняет простые повреждения. Усиление приведёт к катастрофе. Единственный вариант — разом обрушить на него чудовищную мощь. Только каким образом?         Карма выдыхает, ощущая себя чертовски вымотанным. Кидает взгляд на дрожащую и подавленную Манами и подбадривающе сжимает её плечо. К ним бежит несколько их одноклассников, которые ждали снаружи, и у всех страшно перепуганные лица.         Да уж, у подростков явно должны быть другие проблемы. Потихоньку все они начинают понимать, что это не игра и ставки не просто денежный приз за выполнение квеста.         Страх реален. Смерть тоже. И им придётся это осознать.