bring me back (to life)

— Редкостные уроды. Чимин всё ещё чувствует себя немного неловко в присутствии хёна, хотя сам по себе он, вероятно, самый комфортный человек из тех, что ему доводилось встречать в жизни. Молчаливый, спокойный и понимающий тебя на абсолютно ином уровне. Тот факт, что после множества встреч он продолжает немного зажиматься в присутствии мужчины, вина исключительно его мозга, шестерёнки в котором крутятся явно не в ту сторону буквально всю его жизнь. Натянув кофту на ладони и тем самым создав для себя комфортное пространство, Чимин неловко глядит на Юнги-хёна, который выглядит раздражённым. От этого обстановка в машине не кажется такой дружелюбной, как могла бы быть, и это делает мальчика нервным и неуверенным. — О чём Вы? Какое-то время Юнги молчит. Жуёт жвачку [ попытка прекратить по-детски сгрызать кожу на пальцах и привычка, которую невозможно не заметить ], посматривая в боковые окна, и сосредоточенно заставляет машину двигаться в ровном потоке по переполненным дорогам вечернего Сеула. Он в привычном чёрном пальто, к которому мальчик уже успел привыкнуть [ если честно, он умеет ценить стабильность даже в крошечных вещах ], как всегда тихий и слегка уставший. Чимин, конечно, не может не чувствовать себя виноватым, выдернув его из дома в один из немногих выходных дней. Ему бы попробовать начать питаться правильно да выспаться хорошо, чтобы синяки под глазами стали хоть каплю светлее, а состояние постоянной раздражённости и не исчезающего напряжения уступило место чему-то более приятному и расслабленному. Но господин Ким убедил его, что всё в порядке. Что Юнги-хён охотно подсобит с перевозкой вещей, пока сам он будет на приёме с пациентом, предоставит машину для скромного количества упакованных коробок, поможет разобрать их и чуть лучше обустроиться в квартире. Чимин был уверен, что справится сам — он пока в состоянии распаковать свои невеликие пожитки и разложить их по полкам в шкафах, но оба мужчины почему-то настаивали на том, чтобы в этот день он, по возможности, не оставался дома один. — Говорю, родители в большинстве своём — редкостные уроды. Твои, как вижу, не исключение. Не то чтобы я не наслышан об этом, но переезд из дома у тебя, конечно, вышел потрясающим. Картина кричащих друг на друга сына и матери, которые, вроде как, всё ещё должны являться самыми близкими друг другу людьми, отчётливо стоит перед глазами. Они приехали в конкретный, заранее запланированный день, с расчётом, что дома будет пусто, но наткнулись на женщину, работающую в гостиной. Юнги не уверен, но ему кажется, что он целую вечность не видел, как люди рыдают от злости и бессилия — его окружение по большей части состояло из мужчин и женщин в возрасте тридцати-сорока лет, и картина плачущего подростка выбила почву у него из-под ног. Он благодарит Намджуна, который не пустил Чимина одного, потому что эмоционально нестабильная, явно слабая и неуверенная в себе по жизни женщина, не сгрызла бедного ребёнка только благодаря тому, что Юнги плевать на угрозы вот таких психованых дряней. О чём он жалеет, так это о том, что при всём желании не мог полностью огородить Чимина, в особенности психологически и эмоционально, чтобы весь этот ор прошёл мимо него так же, как прошёл мимо самого Юнги. Пусть орёт, сколько вздумается, ему наплевать. Вернее сказать, было бы наплевать, если бы ребёнок не прорыдал в его машине около получаса, шокированный и уставший, прежде, чем они наконец смогли двинуться домой. Этот момент навсегда запечатлеется у него в голове. Завидев, что мальчик потупил взгляд, тут же вжавшись в себя и инстинктивно попытавшись занимать чуть меньше пространства, чем привычно, Юнги тут же берёт его за запястье, чтобы ободряюще сжать. Чимин рассчитывает, что тот быстро отстранится, но его рука и дальше покоится в крупной ладони, согреваемая её теплом. — Мы можем- Можем не говорить об этом, пожалуйста? — Как скажешь, ребёнок. Тема родственных связей тоже не входит в число моих любимых, — с усмешкой признаётся мужчина, вспоминая свой уход из дома. Какое-то время он снова молчит, подбирая правильные слова. — Просто, чтобы ты знал, ты заслуживаешь быть любимым, окей? Не хочу, чтобы ты забывал об этом, какие бы люди ни встречались на твоём пути и как бы яростно они ни доказывали тебе обратное. Даже если это твои родители. Особенно если это твои родители. Разглядывая длинные пальцы мужчины, которые успокаивающе постукивают по косточке на его руке, он кивает. Не верит, но кивает. Может, Юнги-хён и правда так считает. А возможно, пытается успокоить. Чтобы бы там ни было, он знает, что любовь это не для него. Ему хотелось бы верить в то, что он заслужил нечто подобное или заслужит когда-либо в будущем, но в действительности прекрасно понимает, что это не так. Какой бы приятной ни была возможность размякнуть под мягкими касаниями мужчины, Чимин вскоре неловко выдёргивает руку, и старший, к счастью, никак не комментирует это движение. Ещё немного, и, мальчик уверен, он бы начал расслабляться чересчур сильно и мог бы бессознательно скользнуть в то состояние, которое не хочет показывать старшему. Слишком стыдно и слишком мерзко. Не хотелось бы портить их отношения непрошеной неловкостью, поэтому Чимин старается не позволять себе принять такую желаемую, но как будто запретную сейчас тактильную заботу, и разомлеть. А Юнги, мальчик уверен, смотрит куда-то внутрь него, видит его почти насквозь, поэтому прекращает попытки приласкать недавно успокоившегося ребёнка и сосредотачивается на дороге, включив ненавязчивую музыку, чтобы не сидеть в тишине. Минут через пять Юнги выуживает с заднего сидения свою толстовку, чтобы накинуть на мальчика, который успевает задремать, прижавшись головой к стеклу. Он думает, что дать ему поспать хотя бы лишнюю четверть часа, будет неплохим началом. * * * Этот день кажется Намджуну одним из самых неоднозначных с точки зрения его состояния дней за последнее время. Он не видел Чимина с его дня рождения, вернее, если быть совсем точными, с утра следующего дня. Вероятно, это было очередное пробуждение из серии «крайне неловко» в его коллекции, но, что не могло не порадовать мужчину, так это то, что, в какой-то момент, разглядывая мальчика, нелепо мечущегося по квартире и старающегося ни за что не пересекаться с ним взглядом, он понял, что эта неловкость исходила лишь с одной стороны. Не кривя душой и не строя из себя самого высокоморального человека, Намджун всё-таки смог признать, что он сам чувствовал себя будто бы на своём месте рядом с Чимином, и он был благодарен себе за честность хотя бы с самим собой. Ребёнок, который выбрался из-под одеяла и вместо этого прибился к живому теплу, умудрившись удобно свернуться калачиком и доверчиво вжаться лбом в мужскую грудь, вдруг показался настолько правильным дополнением того утра, что Намджун не нашёл [ и не пытался найти ] в себе силы убедить себя в том, что всё это неправильно. Более того, возможно, это самое правильное, что могло произойти с ним. Думал ли точно так же Чимин, когда в покидающей его дрёме потирался лицом о ткань чужой кофты и давал мягко почёсывать свой затылок, мужчина не знает. Он выглядел чуть притихшим и уставшим даже после сна и какое-то время ёрзал на простынях, в конце концов неизменно прижимаясь к Намджуну, но, когда наконец выполз из кровати, вдруг стал совсем тихим и неловким. Пара «Вы будете чай?» и «Вы уедете по делам сегодня, да?», за исключением которых он по большей части молчал, бесшумно передвигаясь по квартире. Тем не менее, то, как он отказывался отпускать мужчину, когда тому и правда нужно было уезжать, давало Намджуну чуть большее понимание ситуации. Он дал мальчику возможность неловко потоптаться с ним в коридоре и, как-будто в попытке удержать мужчину, подержаться за его пальто, висящее на крючке, но в остальном не стал давить на младшего, уверенный в том, что это ничего не прояснит. — Я возьму твой номер, а ты запиши мой, хорошо? Если что-то случится, я ожидаю, что ты позвонишь мне, договорились? И Намджун, вероятно, по какой-то нескончаемой человеческой глупости, посчитал, что они правда договорились. Сегодняшним утром он собирался на работу с мыслью о том, что хотел бы задержать Чимина после пар, чтобы провести некоторое время вместе. Кажется, это первый раз, когда он не придумывал причин сделать это даже для самого себя, но он старался ловко обходить этот момент в своей голове. Наверное, именно поэтому дорога до университета была спокойной, да и первые пары прошли без лишних нервов. Если называть вещи своими именами, то они прошли в приятном ожидании, и на перерыве мужчина в основном занимался тем, что ждал, как мальчик привычно скользнёт в его кабинет первым. Когда ближе к началу пары аудиторию наполнила толпа не особо вдохновлённых студентов, среди которых он по какой-то причине не наблюдал Чимина, иррациональное недовольство вдруг забурлило где-то в районе горла, и ему пришлось использовать весь свой профессионализм, чтобы не вымещать это на детях, которые, вообще-то, не заслуживали получать нагоняй за его личные проблемы. Ведя занятие, он до последнего посматривал на дверь, почему-то не желая признавать тот факт, что мальчик решил попросту избегать его, но звонок, прозвеневший на перемену, всё-таки подтвердил его предположения, и, вероятно, вывел из себя ещё больше. Последняя пара за день казалась ему каким-то издевательством, как будто эта обычно приятная группа попыталась отыграться на его пошатнувшемся состоянии за все те тихие пары, которые они успели провести за прошедшую часть семестра. Он дважды порывался прикрикнуть на шумного парня, который не желал замолкать и давать вести занятие спокойно, но был благодарен себе за то, что сдержался. Зато, сидя в машине и роясь в телефоне в поисках контакта Чимина, он думал, что больше не сможет сдерживаться, хотя последнее, что он имел право делать, это злиться на ребёнка или пугать его, пытаясь подтолкнуть к чему-то, что сам для себя ещё не успел определить с достаточной точностью. В итоге потребовалось несколько минут тишины для того, чтобы успокоить самого себя и найти что-то похожее на гармонию внутри, прежде чем он ощутил уверенность в том, что прекратил глупо и бестолково беситься и готов спокойно поговорить с мальчиком. Чимин отвечает ему, когда Намджун выезжает с парковки, и делает это не с первого раза, что не должно волновать, но странным образом волнует. — Здравствуйте, профессор Ким. — Здравствуй, — пауза неприятно затягивается, заставляя внутренне напрячься. Будто бы Чимин и сам не знает, зачем мужчина может звонить ему. — Я предполагаю, ты ждёшь, пока я задам прямой вопрос. Если без этого никак, то я хотел бы спросить, почему мне не удалось увидеть тебя на своей паре сегодня. Есть какая-то конкретная причина, или всему виной личные моменты? Я надеялся, что мне не нужно будет говорить об этом, но я прежде всего остаюсь— — Не личное, — мальчик говорит громче, чем до этого, и его голос звучит хриплым и практически севшим. Намджун хмурится. — Что с голосом? — Я простудился. Но всё в порядке, профессор Ким! — тут же хрипит он, сразу откашливаясь. — Я приду на лекцию и ещё постараюсь отработать семинар, если Вы мне разрешите. Я не хотел бы терять баллы, поэтому хочу попросить взять задание на дом. Я не хотел подводить Вас, если Вы об этом, мне очень жаль. В следующий раз я приду на пару даже во время болезни, если это проблема! Намджун не уверен, но ему кажется, что мальчик шутит. В ином случае, он не думает, что может понять его. — Чимин, извини, конечно, за мою прямоту, но мне абсолютно без разницы, посещаешь ли ты мои пары или нет, до тех пор, пока с тобой всё в порядке, — мальчик что-то мычит ему в трубку. Тихий, не сильно убедительный звук, прежде чем он снова заходится в кашле. — Ты лечишься? — мальчик снова булькает что-то, слышное только ему. — Чимин, ты лечишься? — Дома ничего нет. — Что значит «ничего»? Ты знаешь, что тебе нужно купить? Ты же помнишь, что мы договорились о том, что ты спокойно тратишь отведённую на месяц сумму, если это касается твоих нужд? Ты был в аптеке? Чимин ноет ему прямо в ухо, и это такой маленький, очаровательный, но разбитый звук, что мужчине становится не по себе. — Мне холодно. Я не хочу никуда идти. — Тебя знобит? — Я не знаю, — тут же следует ответ. — Лоб кажется нормальным, но мне холодно. Намджун мысленно перестраивает маршрут, соображая, где свернуть, чтобы сократить путь до дома Чимина. Маленький, не способный позаботиться о себе ребёнок. — Давно ты почувствовал, что тебе плохо? Чимин думает соврать, почему-то уверенный, что мужчина разозлится, но всё-таки говорит правду. — Вчера в обед. Всё в порядке, мне нужно немного отлежаться, и всё будет в порядке. На самом деле, сам он не думает, что всё будет в порядке. Ему кажется, будто в теле не осталось энергии, и он еле находит силы для того, чтобы иногда подниматься с кровати и пить горячий чай. Внутри крутится противное чувство, как при любой простуде — в носу свербит, горло режет от постоянной боли, голова кажется большой и ноющей, а ноги ватными. В основном он лежит на кровати, забравшись под одеяло прямо в одежде, и дышит на замёрзшие руки, чувствуя, как по телу бегают мурашки. В такие моменты он всегда делается особенно плаксивым, слабым. Каждый раз жалость к себе накрывает с такой силой, что он борется со слезами, натягивая одеяло на голову и поджимая ноги. Уже второй день он в основном лежит, спрятавшись в спасительном тепле и находя себя в вечной полудрёме. Кажется, он проспал всё это время, иногда проваливаясь глубже, а иногда осознавая реальность чуть яснее. Сегодня с утра он заставил себя залезть под душ и просидел там, пока кожу на начало нестерпимо печь, потом пожалев об этом. Квартира вдруг показалась безумно холодной, и он дрожал на кровати, нацепив на себя ещё одну кофту. Если честно, Чимин не уверен, на что он надеялся, но ему казалось, что организм сам справится с простудой, если дать ему немного отдохнуть. — Бестолковый, — мужчина качает головой, соображая, где располагается аптека в старом районе его хёна. — Ну какой же ты бестолковый, Чимин. Для чего я давал тебе свой номер? Ну для чего, скажи мне? Я разве не просил звонить мне, если что-то случится? — мальчик что-то отвечает, но в основном это звучит так, будто он издаёт нечто похожее на всхлип и ворчание. — Я еду в аптеку, поэтому мне нужно, чтобы ты рассказал, что тебя беспокоит, хорошо? Голова? Насморк? Кашель? Температура? — Насморка нет. — Насморка нет. Сильно знобит? Замёрз? — М-м, — на этот раз мальчик точно ноет, и Намджуну чертовски жаль, что сейчас он не находится рядом с ним. Бессилие раздражает его. — В кровати точно лежит ещё одно одеяло, я помню, что покупал его. Сможешь достать его, м? — Я устал. — Чимин, я знаю. Знаю. Но тебе станет теплее. Давай ты побудешь в тепле, пока я не приеду, хорошо? А потом мы собьём тебе температуру. Не знаю, как ты трогал свой лоб, но я уверен, что она поднялась. Давай, прелесть, иди достань одеяло и укутайся потеплее. Я приеду минут через двадцать, хорошо? Подождёшь меня? — М-гм. — Хорошо. Залезай в тепло и жди меня. Когда он приезжает в квартиру, клубок из одеял быстро находится на кровати. Чимин сидит там, как мышь, маленький и тихий, особо не двигаясь. Намджун понимает, что мальчик мог успеть задремать, и оказывается прав, когда, приподняв одеяло, видит, что тот вжался лицом в подушку и негромко сопит. Мужчина решает попробовать повернуть его, чтобы скользнуть рукой к его лбу, на что тот недовольно ворчит через сон, но даёт потрогать себя. Намджун отмечает в голове, что верить в «лоб кажется нормальным» в будущем он не собирается. Нужно померить температуру более адекватным методом, дать ему жаропонижающее, посмотреть, что с горлом, и попробовать заставить выпить наверняка не сильно вкусное лекарство. Прочесав светлый кавардак волос, мужчина не сдерживает себя от того, чтобы лишний раз прикоснуться губами к макушке и замереть так на несколько мгновений. — Чимин, нужно просыпаться, — негромко говорит он прямо мальчику на ухо, на что тот тут же вошкается, но толком не отзывается. — Давай, мой хороший, мне нужно померить твою температуру и дать лекарство. Просыпайся. Выпьешь лекарство и ляжешь спать снова, м? Давай-давай. Мальчик мягкий под его руками, когда он несильно трясёт его за плечо. Пытается увернуться, зарывшись лицом в подушку, и натянуть одеяло посильнее, чтобы его прекратили вытаскивать из спасительного тепла, недовольно мычит и норовит столкнуть руку мужчины с себя. — М-м. Я хочу спать, отстаньте! — Да что ты говоришь, — Намджун шутливо шлёпает его предположительно куда-то по заднице, в итоге лишь мягко хлопнув по двум слоям одеяла. — Порычи ещё на меня. Ты знаешь, как ведут себя послушные мальчики, поэтому не расстраивай меня, хорошо? Выползай из-под одеяла. Давай. Возможно, не сразу, но такая уловка всё-таки действует и заставляет мальчика повернуться к нему лицом, показать свою мордашку и уставиться на старшего какими-то уж чересчур жалобными глазами. — Вы приехали. Мужчина возится с пакетом, вытаскивая оттуда градусник, и вздёргивает бровь. — Не должен был? — Не знаю, — сипит ребёнок, вероятно, слишком потерянный в собственных мыслях. — Вы сказали укрыться, и я, кажется, уснул. Не уверен, ждал ли я Вас. Оказавшись в ситуации, когда мужчина нависает над ним и со спокойным видом оттягивает его кофту в сторону, чтобы пробраться под одежду, Чимин только хлопает глазами, встретившись со старшим взглядом и засмотревшись на его мягкую улыбку. — Пропищит — достанешь и скажешь мне температуру. Посиди пока, чтобы не уснуть. Ты ел сегодня? — мальчик подвисает, прежде чем мотнуть головой. В некотором роде он рад, что простуда отбила даже мысли о еде, так контролировать приёмы пищи больше не приходится, и это делает его чуточку более довольным. — Вчера? — Обедал. У меня нет аппетита, профессор. — Я знаю, что причина не только в этом, Чимин, но поесть правда нужно. Большинство лекарств пьют после еды, поэтому есть придётся трижды в день. И не округляй на меня глаза, — Намджун возится с лекарствами, проверяя, в каком объёме пьют это жаропонижающее. Маленький шрифт давит на уставшие от линз глаза. Решение отдохнуть от очков на один день имеет свои последствия. — Что мне делать-то с тобой? Ты же без меня не будешь лечиться, да? — ему не нужно смотреть на ребёнка, чтобы знать, что тот зверьком глядит на него из-под одеяла. — Забрать тебя к себе? — М-м. — М-м? — передразнивает мужчина. — М-м, — Намджун улыбается, видя, что мальчик не противится, а застенчиво, но вроде бы как даже с удовольствием соглашается, действительно скользнув под одеяло по самый нос. На душе делается приятно. — Температура, — с виноватым видом оглашает младший, вытаскивая пищащий градусник и снова ныряя поглубже, чтобы скрыться от нравоучений. — Дома есть суп-пюре, — вслух размышляет мужчина. — Будем кормить тебя горяченьким. Сейчас собьём температуру, соберём тебя и поедем. Не хотелось бы приезжать слишком поздно. Чимин не уверен, разговаривают ли с ним напрямую или же мужчина по большей части беседуют сам с собой, но всё-таки молчит, тихонько наслаждаясь тем, как профессор мягко использует приятное «мы». * * * Пока Намджун разогревает обед на кухне, Чимин одиноко ютится на кровати, но уже в другой квартире, к удивлению, чувствуя себя достаточно удобно для того, чтобы ворочаться из стороны в сторону, мять ногами самое мягкое из одеял мужчины и в целом быть не зажатым комком, а полноправным гостем. Второй раз в квартире мужчины ощущается как-то иначе. Он чувствует себя защищённым. Чувствует тепло, которое окружает его приятным облачком. Чувствует заботу человека, который привёз его в эту уютную, мило обустроенную квартиру, в которой всё вокруг будто с любовью сообщает «ты дома». Чувствует себя беззаботным и маленьким. Это всё происходит как-то неожиданно, но мальчик не противится этому. Естественный процесс, которому вдруг не хочется сопротивляться. Он в безопасности, пожалуй, с единственным человеком, рядом с которым можно и, более того, хочется расслабиться и отпустить себя. Хочется побыть в состоянии, когда не так волнительно оказываться в тёплых объятиях, не так боязно инстинктивно требовать больше такого желанного внимания, не так неловко быть слабым. Иногда в таком состоянии он чувствует себя собой даже больше, чем в привычной взрослой жизни, будто оно позволяет ему получать то, чего подсознательно хочется и так сильно не хватает. Возможно, поэтому он ощущает себя слишком игривым и одновременно спокойным для того, чтобы без стеснения и неловкости обнимать подушку профессора Кима и потираться о неё щекой даже в присутствии самого мужчины, который наконец входит в комнату, чтобы накормить его. Чимин не хочет есть. — Я разогрел тебе суп. Надо будет покушать, чтобы восстанавливать силы и чтобы выпить ещё одно лекарство после еды. Мужчина присаживается на кровать с деревянным подносом, на котором стоит тарелка пусть с приятно пахнущим, но всё ещё зелёным пюре, и Чимин кривится. Возможно, поесть было бы неплохой идеей: он знает, что его желудок требует еды, но сам мальчик не чувствует голода и потребности в том, чтобы подкреплять себя, пусть эта еда и относится к категории «безопасно» для него. — Я не хочу. Намджун качает головой, не особо убеждённый. — Чимин, тебе нужно поесть. Это не моя прихоть. Организм сейчас слабый, и, если ты не будешь есть хотя бы по чуть-чуть, ты будешь поправляться гораздо дольше. Мы этого не хотим, верно? Я не прошу есть всё. Поешь, сколько считаешь нужным. Садись удобно, чтобы я мог поставить поднос, — приподняв его и подвинувшись ближе к мальчику, он выжидающе смотрит на него. — Чимин. — Нет. — Чимин, я не хочу спорить с тобой. И ему правда не приходится. Мальчик вдруг дуется на него и бьёт рукой по подносу, чтобы оттолкнуть от себя, в результате чего деревянная супница валится на пол вместе с её содержимым. Когда мужчина переводит на него взгляд, Чимин тут же чувствует, что может заплакать от нервов, готовый к тому, что на него накричат, но профессор молчит, спокойно вставая, чтобы принести тряпку и убрать беспорядок. Мальчик наблюдает за этим с потерянным видом. Ему кажется, что он прав, но испорченный обед от этого не ощущается более правильным. Тем не менее, он всё ещё думает, что это профессор Ким вынудил его сделать это, ведь Чимин предупредил, что не голоден. Когда беспорядок оказывается убранным, Намджун снова присаживается на кровать, но ничего не говорит, молча смотря на младшего, который инстинктивно держится за одеяло, натянутое по подбородок. — Что? — звучит, как попытка защититься. Детская и наивная, возможно, слишком подходящая ему сейчас. — Ты считаешь, что ничего не произошло? Чимин, ты не хочешь попросить прощения? Тот, если и чувствует вину, продолжает убеждать себя, что это в действительности не так. — Я не хотел есть. Я сказал это. — Это повод для того, чтобы портить еду? Я так не думаю. Я хочу позаботиться о тебе, хочу, чтобы ты скорее поправился, и пытаюсь накормить тебя обедом из благих побуждений. То, как ты себя ведёшь, неправильно, — Чимин ничего не отвечает, только смотрит в ответ со смесью жалости к себе, плохо скрываемой вины и обиды. — Я буду на кухне. Я хотел бы пообедать после работы. — Вы не посидите со мной? — А я должен? — профессор Ким вдруг выглядит таким отстранённым, что мальчик закусывает губу, отводя взгляд. Ему кажется, будто он возвращается на множество дней назад, когда впервые вошёл в кабинет мужчины и он показался ему самым холодным и пугающим преподавателем во всём мире. Но он всё равно коротко кивает. — Я так не думаю, Чимин. Я хотел посидеть с тобой за обедом, чтобы накормить тебя. Но благодаря тебе твоя еда теперь в помойке, и сейчас моё время идти есть. Если ты захочешь попросить прощения за своё поведение и присоединиться, я буду на кухне, — Чимин не поднимает глаза, потому что знает, что мужчина смотрит прямо на него, и испытывает неловкость. — Укройся и отдыхай. С этим он встаёт и выходит, оставляя ребёнка вариться в отвратительных ощущениях, где чувство вины и испуга граничат с желанием побежать за профессором Кимом и потребовать подоткнуть одеяло так же, как он делал до этого, а не просто выходить из комнаты, давая ему наставление самостоятельно заботиться о себе. Он не хочет этого. Не хочет сам. Хочет, чтобы профессор был здесь для него, когда он чувствует себя простуженным и слабым. Чтобы сделал из одеяла большой кокон, чтобы поправил подушку, чтобы пригладил ему волосы. Он ощущает себя потерянным без этого. Наверняка именно поэтому ему не требуется так много времени, чтобы подумать над своим поведением, как считал Намджун. Он предполагал, что мальчик надуется на него. Такова была его линия поведения, и казалось, что она не сменится так скоро. На самом же деле, мужчина успел съесть только часть обеда, параллельно пробегаясь по рабочей почте [ ужасная привычка и неумение отдыхать, пока все дела не сделаны ], к тому моменту, как мальчик оказывается неловко трущимся на пороге и волочащим с собой одеяло, как броню. Обернувшись на дверь, Намджун убеждается, что ребёнок не стоит в соплях и что он не переборщил с воспитательными методами. Тот выглядит скорее пристыженным и смущённым, нежели балансирующим на грани слёз. — Не стой на полу голыми ногами. Чимин дёргается, когда мужчина обращается к нему. — Вы разговариваете со мной? Я думал, Вы обижаетесь. — Чимин, я уже достаточно взрослый мужчина. Если ты думаешь, что я решаю разногласия так, то ты ошибаешься. Я дал тебе время подумать. Предполагаю, ты сделал это, — мужчина снова осматривает ребёнка. — Чимин, не морозь ноги на полу, я ведь попросил. Если ты хочешь что-то сказать мне, то садись за стол. Если нет, возвращайся в кровать и укройся. — Я хотел, — он неловко плюхается на стул, всё ещё завёрнутый в одеяло, и смотрит в тарелку мужчины, чтобы только не смотреть на него самого. Он чувствует, что его щёки жжёт от неловкости, которая растекается внутри. — Я хотел- Хотел извиниться. Я не должен был так себя вести. — Как «так»? И посмотри на меня, пожалуйста. Мне будет приятно, если ты будешь смотреть на меня во время разговора. Во всяком случае, это считается вежливым, а мне хотелось бы, чтобы ты вёл себя именно так. Чимин борется с желанием сунуть голову в своё тёплое гнёздышко и разговаривать с мужчиной вот так, насколько бы невежливым это ни было. Глаза профессора Кима бывают большими, добрыми, почти светящимися от любви ко всему вокруг, а бывают спокойными, содержащими во взгляде столько превосходства и уверенности, что это заставляет мальчика чувствовать себя ещё более маленьким. Хочется сделать всё-всё, что скажет этот прекрасный мужчина, лишь бы он прекратил стыдить его и снова был самым заботливым и добрым. Хотя что-то тёплое рождается внутри него даже тогда, когда профессор вот так воспитывает его. Даже так Чимин чувствует себя важным и нужным, как будто рядом вдруг есть кто-то, кто заинтересован в том, чтобы он становился лучше. — Не должен был выливать суп. Вы приготовили его мне. Я не должен был, — мальчик не уверен, что может подобрать правильные слова, когда старший смотрит на него вот так. К тому же, его детское состояние делает мысли в голове медленными, будто он больше не может мыслить так, как привычно. — Я не хотел портить обед. Мне стыдно. Стыдно. Простите меня. Намджун вытягивает руку, чтобы положить её на макушку мальчика, сидящего рядом. Он как будто по привычке дёргается, но в итоге принимает ласку, довольно боднув его ладонь. — Хорошо, Чимин, я принимаю твои извинения. Мне очень важно, чтобы ты понимал, что так поступать неправильно. Если я хочу что-то сделать для тебя, я делаю это не из личной прихоти. Мне важно позаботиться о тебе. Правильной реакцией будет принять это с благодарностью. — М-гм, — Чимин нежится, как будто бы совсем не слушая его. — Тёплая рука. Намджун улыбается. — Ты чувствуешь себя маленьким, верно? — тот кивает, довольный, что мужчина снова мягко гладит его по голове. Сам Намджун счастлив, что начинает учиться считывать это и без особых отличительных признаков. — Тебе комфортно? — снова маленький кивок. — Хорошо. Это самое главное. Разрешишь мне покормить себя? Обещаю, всего немного, и ты снова ляжешь в кровать. Договорились? — Хорошо. — Умница. Сейчас разогрею немного супа, — Намджун не успевает подойти к плите, потому что мальчик ловит его на полпути, вцепившись в кофту и притянув к себе, чтобы обнять и уткнуться лицом в грудь. — Что такое? — Я буду вести себя хорошо. Вы страшный, когда злитесь. Я не хочу, чтобы Вы злились. Вы не будете больше злиться? Мужчина чешет его затылок в умилении. Привычка Чимина утыкаться носиком во всё, что только можно, чтобы почувствовать себя в тепле и безопасности, очаровывает его. — Я не злился на тебя. Мне было неприятно, что ты перестал слушаться меня и вредил самому себе, вот и всё. Я не злюсь, хороший мой. — Вы не будете больше уходить? Мне нравится- Нравится, когда Вы сидите со мной. Зарывшись носом в светлые пушистые волосы, Намджун не может не улыбаться. — Я никуда не уходил. Иногда нужно давать друг другу пространство и время, чтобы подумать над чем-то. Это не обязательно говорит о том, что кто-то злится или обижается, — мальчик бодает его, впечатавшись мордашкой в тёплое тело. — Ты поешь, выпьешь лекарство, ляжешь в кровать, а я буду сидеть работать в комнате, договорились? — Чимин что-то мяучит в ответ, удовлетворённый. — Но сначала суп. Чем раньше пообедаешь, тем быстрее мы будем сидеть вместе, а ты сможешь поспать. Так что дай мне дойти до плиты. Он чмокает его, прежде чем отстраниться и почувствовать, что мальчик больше не цепляется за него, а довольно отворачивается к столу, готовый наконец съесть свой обед. Ребёнок чувствует себя спокойно и в безопасности, а обо всём остальном можно подумать позже. * * * В этот раз Намджун додумывается расстелить кровать так, чтобы и ему, и мальчику было удобнее устроиться там, и они случайно не задремали, скрючившись в некомфортной позе. Посматривая на ребёнка, который лежит, укутанный и мягкий, и играется с тканью его домашних брюк, сам мужчина сидит, погрузившись в работу и держа ноутбук на коленях. Иногда он почти рефлекторно тянется к мальчику, чтобы потрогать лоб, погладить его по мягкой щёчке или просто дать ребёнку поиграться с его горячей ладонью. Несмотря на явную усталость и длинный день, вечерняя дрёма пока не ложится на него уютным покрывалом, и Чимин, ведя себя абсолютно вежливо [ чем, конечно, не может не гордиться старший ], наблюдает за сосредоточенным мужчиной. Не мешает, не ноет, не требует от него внимания, зато иногда нежно напоминает о своём присутствии, то потянув профессора за рукав, то издав трогательный звук. Время от времени они коротко переговариваются. Мужчина уточняет, как чувствует себя ребёнок, спрашивает, действуют ли все выпитые лекарства, убеждается, что не мешает ему заснуть создаваемым шумом. — Не хочешь посмотреть что-то или послушать музыку? — Нет. Я буду мешать. Будет шумно. Намджун поворачивается к нему, прочесав чуть влажные пряди. — Конечно нет. Для меня важно, чтобы ты не скучал. Хочешь, поищем что-то вместе, м? Качнув головой, мальчик движется ближе. — Мне нравится слушать Вас. Вы бормочете, пока работаете. Это- Это успокаивает. Так хорошо. — Правда? Кажется, я и правда слишком увлёкся, раз не замечаю этого. Готовлюсь к приёму с пациентами в конце недели. — М-м. Ваш голос- Красивый! Невозможно не ценить то, насколько откровенным становится мальчик, когда не пытается усиленно обдумывать каждый свой шаг и каждое слово. Когда не старается пускать в голову больше мыслей, чем способен обработать. Намджун думает, что ребёнку самому в разы спокойнее быть маленьким, нежели пытаться утащить на аккуратных плечиках повседневный груз взрослой [ если он вообще может смотреть на Чимина, как на взрослого ] жизни. Удивительно, что свой комфорт он может найти в том, от чего всегда упорно бежит. Возможно, самое лучшее, что может сделать мужчина, это создать достаточно безопасное пространство для того, чтобы позволить ребёнку быть самим собой и восстанавливать свои силы. Как давно он не делал этого соответствующим образом? Так, чтобы почувствовать, что всё внутри и снаружи достаточно устойчиво для того, чтобы он жил нормальной жизнью. Что не качается из стороны в сторону, не плывёт и не грозится уйти из-под ног. Что всё наконец в желанном балансе. Возможно, он не отдыхал нормально целую вечность, и мужчина счастлив, что его дом — достаточно безопасное пространство для того, чтобы Чимин скользнул в нужное ему состояние и не был вынужден выходить из него до тех пор, пока он не почувствует необходимую степень удовлетворённости. — Хочешь, я почитаю тебе книгу? Не уверен, что у меня есть что-то интересное для тебя, но я могу поискать что-то в интернете. Ты любишь, когда тебе читают, Чимин? Тот лениво моргает, задумчиво смотря на мужчину, прежде чем пожать плечами. — Не знаю. Не помню, чтобы мне читали. Это весело? Намджун отвлекается от экрана. Наслаждается видом того, как мальчик оживляется и двигается к нему ещё плотнее, чуть ли не тыкаясь личиком в его бедро. — Не обязательно. Есть весёлые истории, но есть и грустные. Но одно я знаю точно, иногда засыпать гораздо приятнее, когда слушаешь незнакомую для тебя историю с такими же незнакомыми героями. Не успеешь заметить, и вот ты уже уснул. Звучит хорошо? — М-м. — Почитаем? — М-м. Намджун беззвучно смеётся, опуская ладонь на макушку ребёнка. Иногда он может быть не самым многословным. — Тогда будь хорошим мальчиком во время ужина, договорились? Ты хорошо покушаешь и выпьешь лекарство, потом мы сходим в ванную, а после этого, когда будешь ложиться спать, я почитаю тебе книгу. — Что-то про море. — Про море? Будем читать историю про море? — Море спокойное. Оно успокаивает. И красивое. — Как скажешь. Попозже поищу интересную историю, чтобы ты хорошо отдохнул этой ночью, — Чимин довольно кивает, заворочавшись на диване и зевнув. — Попробуй закрыть глаза и поспать до ужина. Тебе нужно как можно больше отдыхать и беречь силы. Я сижу рядом и никуда не ухожу, можешь не сторожить меня, — беззлобно сообщает профессор, убедившись, что кулёк, лежащий рядом, не развернулся в ходе своих вошканий. Чимин действительно всё ещё надёжно подоткнут со всех сторон, и это успокаивает. — Профессор Ким? Мужчина удивляется, заслышав шёпот. Неожиданно для него ребёнок снижает громкость издаваемых звуков до минимума, и, посмотрев на младшего, Намджун замечает маленькую рыбку, неловко спрятавшуюся под одеялом — Чимин забавно вытянул губы и смотрит на него. — Что такое? Волшебный поцелуй перед сном? — М-гм. Я усну очень быстро. Обещаю. Это не может не подкупить. Нагнувшись к мальчику, он убеждается, что собственные губы несколько раз мягко коснулись лба ребёнка, прежде чем тот льнёт к его щеке, оставляя смачный чмок, крайне довольный собой. Чимина хочется зацеловать, и это то, с чем становится трудно бороться. — Так хорошо? — Да, профессор Ким, — снова шепчет младший, вдруг засмущавшийся и привычно ткнувшийся лицом в подушку, чтобы мужчина не смотрел на него. Намджун какое-то время наблюдает за ним и мягко потирает его спину, убеждаясь, что ребёнок правда собирается засыпать. Только после этого он позволяет себе вернуться к работе. На его памяти этот вечер становится самым спокойным, несмотря на гору дел, которую предстоит сделать. Отчего-то они больше не сеют внутри неприятную тревогу от невозможности проранжировать их по важности, не вызывают чувства вновь потерянного за работой дня. Рабочие вопросы вдруг становятся какими-то неожиданно приятными, когда разбираться с ними можно в такой обстановке — ребёнок сопит под боком, иногда цепляется за его одежду во сне, зарывается под одеяло, а потом выбирается из-под него, всё это время выглядя одинаково ангелоподобно. Он хорошо спит, хорошо кушает, не споря с мужчиной, когда тот наполняет его тарелку приличной порцией картофельного салата [ Намджун отмечает, что ребёнку в Чимине гораздо проще позволять себе есть, нежели взрослому Чимину ], не выплёвывает своё лекарство и не бузит в ванной комнате, мирно намываясь под душем, пока мужчина стоит рядом, отвернувшись, чтобы не смущать его. Он не уверен, на сколько лет ощущает себя младший, но тот не позволяет ему нянчить его в ванной комнате, убедив, что справится сам. Возможно, это отголоски стеснения со стороны взрослого Чимина, а возможно, он действительно чувствует себя комфортно, делая это самостоятельно. Так или иначе, но он справляется сам. После водных процедур он юркает в полотенце и даёт кое-как обтереть себя, не выбираясь из кокона, зато потом, попросив старшего не смотреть на него [ что тот покорно старается выполнить ], позволяет мужчине помочь ему влезть в пижаму, привезённую из дома. Иными словами, остаток дня он представляет из себя идеал ребёнка, который покорно слушает его и не требует применения воспитательных мер. Поэтому вечером Намджун убеждается, что нашёл для него действительно самую интересную книгу про подводный мир, за прослушиванием которой мальчик выключается до следующего утра.