Волчий капкан

      Паха оббежал и осмотрел всех, кого удалось спасти, взгляд его, затуманенный слезами, метался с одного на другого, в беспомощном приступе сожаления стараясь оценить ситуацию. Женщины были без сознания. Потеряли десятерых гостей и двоих своих. Молодой оборотень коротко и тоскливо взвыл навстречу трагедии. По мокрой от пота морде уже хрустела ледяная корочка, ею покрывались и лежащие без сил тела. Царящая здесь пустота старалась скорее высосать из раненых оставшиеся силы, а пока жадно прятала их, укрывая холодом. Сейчас волк испытывал настоящую ярость и боль, будто мог сделать что-то большее и уберечь. Был бы тут Вик, он бы действовал быстрее.       — Вставайте! Живо! Через «не могу»! — хрипло рыкнул Пашка, хватая батю подмышки и помогая оторваться от мёртвой земли. — Что нам делать?! Куда идти теперь?! Нужно вернуться домой.       Все поднимались с трудом, лапы вязли как в топком болоте, шерсть слипалась, становилась тяжёлой и тянула к земле, кровь густела, лилась тяжёлыми осклизлыми потёками и тут же исчезала, сглатываемая тьмой.       — Ты увёл нас на теневую, сын. Тебе и вести дальше.       — Куда?!       Паха осмотрелся вокруг: сколько хватало глаз графитно-серая хмарь без ориентиров, взметаемый со стылой земли прах, ледяной ветер хватает за горло и студит в пасти рык. Куда? К оскалу гор или через равнину? В горах было убежище, Паха с усилием, но вспомнил. Он мелким был, мать тащила в зубах через теневую, а вёл Вагнер. Там пахло… орехами. Лощина разрослась на диво, заплела узкую горную тропу, а корни орешника уходили в теневую. В холоде отказывало обоняние, но оборотень встряхнулся, рванул как оголтелый, рассекая лапы в кровь, разогреваясь. Времени было мало, раненые засыпали, Крис с трудом приходила в себя, с тигрицы уже трижды скалывали корку льда.       — За мной! — взревел Паха, один из охотников поднял Эльвиру и покачал головой.       — Не моё дело, — выдавил через силу Варл, взваливая дочь на плечо. — Но этот Зовущий через десять-пятнадцать зим будет добрым вожаком.       Пашкин отец и сам понимал очевидное. Испытать гордость сейчас мешала тревога, а справится ли пацан с мороком теневой, не заведёт ли она его в Гиблую трясину, где нет дна, а лишь бесконечное оседание сквозь толщу густой слизи. Волки потрусили за Пахой, с трудом переставляя лапы. Они звали вожака, но тот не мог их услышать, поэтому пришлось довериться тому, кто сейчас рвался за них всех.       — Рыжей, похоже, хана! — объявил оборотень и сбросил почти окоченевшее тело. Крис тихо завыла. Паха медленно развернулся, словно выбираясь из грязевой колеи, склонившись, приложил чуткое ухо к груди.       — Живучая. Сердце бьётся. Ей нужно тепло, не её оранжерейный климат, — отец дал Зовущему оплеуху и оскалил клыки. — А что? Выдрать бы… да на ней и так места живого нет! — вторая оплеуха и слабые оскалы-усмешки взрослых волков, зависящих сейчас от недавнего непутёвого волчонка.       Бежали долго, вокруг звенела тьма, кровь на ранах подмёрзла и висела на шкуре сосульками. Паха упрямо вёл вперёд к горам, пока ему и правда не начал мерещиться ореховый дух. Волки не могли просто вернуться в Салан, теневая это не коридор, туда и обратно, это целый мир, враждебный и злой, в которого хотя бы просто сохранить разум, и то удача.       — Ты славно пожрала! Теперь помоги мне! — просипел Пашка, вокруг раздался противный треск, ломались невидимые глазу полуистлевшие кости, лопалась тонкая корка льда на реке. И уже после, когда страх постепенно перестал криком звенеть в ушах и глушить, до только-только восстановившегося слуха долетел мерзкий смех.       — Возомнил себя вожаком, щенок?       — Язык отгрызу и вырву глотку, если не видишь! — Пашка озверело клацнул зубами.       Тьма зашипела и заурчала.       — Дай мне забрать малую часть, тогда я выпущу твою стаю.       — Договор? — молодой оборотень замер, как вкопанный. — Мне все нужны живыми! Все двадцать восемь.       — Договор! — словно разом каркнула стая из тысячи воронов.       — Око за око!       — Око! — торжествующе взвыла тьма и накрыла графитным крылом Пашку. Дикая боль отравленной иглой пронзила правый глаз до самого мозга, крик застыл в сорванном горле, и после… буран стих, падая пеплом в лапы оборотней.       — Туда, — хрипло выдавил Пашка и больше не останавливался. Через некоторое время волки прорвали плотную пелену и упали в искрящийся при свете звёзд настоящий снег. Ветер остужал разгорячённые морды, свежий воздух стал спасением. В нескольких метрах темнел первый барак.       Там были печки, дрова и мясные консервы, все сразу же замотались в шерстяные одеяла. Крис рыдала над подругой, вливала ей чай. Варл и его помощник растирали тигрице лапы, уши, тело, но тщетно. Эльвиру положили в ванну с тёплой водой и сели на лежаки, холодная как сама смерть, тигра, кажется, и вовсе не дышала. Пашка смотрел на огонь: болела пустая глазница, болела голова, болело сердце. Тьма поклялась, что выпустит всех, а чёртова кошка наверняка не отжила ещё и половины своих девяти жизней. Отец потрепал Паху по плечу, не находя слов, а просто касаясь, давая понять, что рядом. Молодой оборотень впитывал жар от печки, раскаляясь, краснея.       Он встал, принимая решение прежде всего для себя, вынул тигрицу из ванны, наскоро вытер и унёс на постель. Там вжал в себя, втёрся, обнял зверя руками и ногами, задышал в шею. Отец Пашки завалил их оставшимися колючими одеялами и пошёл готовить горячую похлебку с тушёнкой и перловкой, надеясь, что тепла сына хватит спасти ещё одну непутёвую жизнь. Вик       Место бойни теневая указала сразу, тьма вообще вела себя странно, стлалась колким мхом под ногами, но не хрустела и не тянула силу. Значит, израненые беглецы сытно её покормили. Гнев закипал: на моей земле творили, что хотели: играли в свои дикие игры, убивали, калечили, заставляли оборотней нарушать Кодекс, предавать… Коварство и амбиции Вагнера не шли ни в какое сравнение с этой подлостью. Кто-то решил, что Салан его личный питомник для экспериментов и заигрался…       Естественно их встретил лишь взрытый автоматными очередями, окровавленный снег. Трупы оборотней достались убийцам, как и улики, узнать кто погиб, можно было лишь обнаружив оставшуюся группу. Пока я исследовал следы на снегу, ко мне не лез никто. Просто из соображений поберечь шкуру. Волки оббежали местность в радиусе километра, но вернулись ни с чем. Нападение с воздуха — вариантов не было. Отряд накрыли здесь с явным намерением уничтожить в основной массе и забрать нужных особей. В этом месте связь отсутствовала, оставалась надежда, что кто-то из моих умудрился открыть проход на теневую. Хотя открыть было не самым страшным, куда сложнее вырваться из этой мясорубки обратно.       Оставив охотников, возвращаюсь во тьму. Она ждала сговорчивым цепным псом на изготовке. Ответила сразу. Выжившие бежали в убежище в горах, вёл молодой неопытный Зовущий. И он был щедр, поэтому с теневой стороны ушли все. Мороз пробрался под шкуру, когда я представил масштабы этой щедрости. Молодой Зовущий, неопытный… в группе был всего лишь один. Выходит, Паша расплатился за всех!       По теневой до горного лагеря по скорости почти телепортировались. Взвинченый не на шутку я ждал самого худшего. После пароля бункерную дверь мне открыл дежурный с честными бессонными глазами. Обрадовался вожаку, но виду не подал, видимо, рожа моя была до того недружелюбная, что все скоро перешли на армейское положение. Да я и сам стал переживать за своё моральное состояние, я как бы был здесь и одновременно где-то ещё, где море крови и много справедливости. Рот наполнился тягучей слюной, на языке стал чувствоваться привкус тёплой крови. Вдох-выдох.       В доме было жарко, как в бане, и вкусно пахло едой, но сейчас это скорее раздражало, чем радовало. И чёрные, и красные отогрелись и спали на лежаках. Крис свернулась клубочком у спины отца… Со своего места поднялся Михаил, отец близнецов. На мой горящий взгляд махнул головой в сторону лежака, заваленного одеялами и похожего на клетчатый курган. Бесцеремонно на эмоциях разбросал тряпки: с ходу обдало тяжёлым запахом и жаром. Паха спал, почти спрятав в себя Эльвиру. Она уже перекинулась и, несмотря на бледность и частично незатянувшиеся шрамы, дышала ровно, но не это меня беспокоило. Приподняв Пашкину чёлку, повозмущался про себя, пацан всё никак не избавится от этих патлов… Сердце тоскливо сжалось, той самой нестерпимой, выматывающей, но правильной болью: правое веко молодого волка оплыло красно-фиолетовым кровоподтёком и провалилось. Такие раны заживают долго.       — Око за око, — хрипло цежу сквозь зубы, — дорого заплатил, парень, но… совершил настоящий подвиг, — а ещё мне хотелось оторвать от него рыжую вампиршу, отогревшуюся за счёт волчьего тепла, и сбросить обратно во тьму. Погибли волки. Моя семья…       Паха почувствовал, что дышать стало свободнее, и разлепил веки оставшегося глаза:       — Вожак… — бормочет не уверенно, приходя в себя постепенно, — Вик… я… — начинает оправдываться, пытается встать, всё это смотрится жалко и неуверенно, словно не этот парень совсем недавно взвалил на себя ответственность за всех. Какой же он ещё мальчишка!       — Ты всё правильно сделал, — жму уверенно крепкое плечо. — Спас столько жизней, не пожалев себя.       — Ни хрена не понял, но… тьма заключила со мной договор, — Паха зевнул и выполз из-под одеял. Эльку укрыл так, чтобы торчала только голова.       — Я понял… Как сам? — молодой парень развёл руками, ощупал лицо и посуровел. Мы помолчали. А что тут скажешь? Дело сделано. Дан       Я понял, что весь этот закрытый ёбаный мир не более чем иллюзия обмана, а любая попытка на счастье априори обречена на провал, потому что смысл бытия: ставить тебе подножки всякий раз, когда встаешь на ноги и более либо менее чувствуешь под собой твёрдую поверхность. Каждый, сука, раз!       Чем быстрее удалялся Виктор, тем чётче я понимал, что на этот раз моя ошибка стоила не просто дорого, а стоила всего. Стоя у крыльца и до онемения вцепившись пальцами в деревянный косяк, даже чувствуя, как занозы впиваются под кожу, а душа рвётся в лес, я продолжал стоять на месте. Только боль всё ещё напоминала, что живой, что в себе, и так надо, нужно перетерпеть, но боль я никогда терпеть не умел.       Разворачиваюсь и с психу хлопаю дверью, как она остаётся висеть на петлях для меня загадка — видимо, адаптировалась, что её нормально никто открывать-закрывать не собирается. Как мантру повторяю, что спокоен, я спокоен, спокоен, спокоен, и в конце начинаю это себе орать, но прийти в себя и поверить — не помогает.       Сейчас я здесь, а Вик там, и ничего не могу поделать. Не могу помочь, потому что если убьют меня, это уже не будет просто стёб над похоронами, это будет два трупа, и Вик не виноват в том, что я решил его привязать к себе. Мой эгоизм вышел боком, теперь не мужик привязан ко мне, а я к нему, и нет больше права на необдуманный шаг, нет возможности поддаться эмоциям и сделать, как обычно хочу, как считаю нужным. По сути весь мой годами выстроенный характер, да и внутренний мир, устои, принципы, правила, всё летит на хуй, потому что теперь нет Меня, теперь есть Мы. Вик говорил мне об этом с самого начала. Он кричал, что теперь мы вместе и в ответе друг за друга, а не я один — сам за себя. Он повторял это раз за разом! Доказывал! Уговаривал! Поступками подкреплял свою верность. Но мне же было мало! Теперь всё встало на свои места, я верю, я понял… но какой ценой? Уж лучше фата и кольцо, чем всё это. Ничего уже не изменить.       Сколько проходит времени — не знаю, слышу, как воет ветер за окном, как орёт какая-то истеричная ворона, не иначе отморозив жопу о ветку. Кажется, я кричал ей в ответ, чтобы она мигрировала на юг, но точно не помню… Когда чувствую, что Вик относительно успокоился, не в прямом смысле его чувства, а моё волнение вдруг становится легче, переносимее, одеваюсь. Нахожу ключи, которые эта мохнатая жопа спрятала, забыв, что теперь лучше ощущаю запахи, завожу снегоход и еду куда-то на инстинктах, пока меня не обгоняет огромный лохматый волк.       Следуя за Леоном, добираюсь до остановки своей истерики, застав Вика и остальных в убежище. Ко многому привык, живя с этими созданиями, но сейчас испытал нечто среднее между восхищением и предубеждением. Вик не смог из-за эмоционального стресса перекинуться обратно в человека полностью. Он продолжал в боевой трансформации на звериных вывернутых лапах ходить вертикально. Получеловеческое лицо то и дело сводило гримассой ярости, плечи были напряжены настолько, что казалось ему очень больно, но успокоиться Вик не мог, а значит и расслабиться тоже. И ещё одно, Бойко не почувствовал, как я вошёл. Поэтому инкуб решил заявить о себе сам, подойдя со спины и собственнически обняв за пояс… Кто-нибудь, напомнил бы мне, что подкрадываться к хищнику плохая примета…       С точным броском через плечо я неслабо приложился об бетонный пол, раскидав ноги и руки. Честно, это стало даже обидно! Лежу теперь, смотрю в потолок, собираю мысли в кучу, а позвоночник — в цепочку…       Растерянный Бойко — умилительное зрелище. Вид у него до того изумлённый (да я и сам ахуел, не часто у нас бывает что-то новенькое), что он даже не сразу решил меня поднять, надеясь, вдруг я не замечу, что упал. А когда волчара всё же собрался, поднял аккуратно, картинно стряхнул с меня пылинки, типа почти так и было, и даже извинился.       — Прости, — просит строго, не злится, просто не в себе. Голосовой аппарат человека и зверя сейчас мутировали в нечто среднее, и разбирать слова сложно, как его соплеменники понимают эту речь?       — Да ничего, — пожимаю плечами, почти не морщась. Возникла неловкая пауза. — Ну… как дела?.. — осматриваю уже людей, которым Леон начал делать перевязки, те отворачиваются, печально опуская глаза. — Сколько наших у…шло?       Ему нравится, когда называю их «наши», добиваюсь лёгкой эмоции на морде, которая почти сразу тает. Блядь, звериным ртом это сделано реально страшно! Слышу все разговоры между вожаком, Пашкой, доком, словно с прикрученным звуком. Жалко пацана, но он говорит по-настоящему обличающие вещи. Часто звучат слова не о мороке, а о применении наркотиков. Даже не так, об эксперименте над волками и тигрицей, ибо кто ж по доброй воле переживал бы сейчас такую ломку. Красные до сих не могут в себя прийти, дёргаются, смотрят с тоской и недоверием, не понимая, что с ними происходит. Варл только сидит со спящей Крис, как побитая собака. Он-то многое знает, только сказать может лишь Вику без лишних ушей.       Растираю лицо, взмахиваю рукой напротив его морды, мол, сделай что-нибудь, но вместо адекватной реакции он облизывает меня от подбородка до уха и отходит…       Я помню, что бросал курить, честно, но сейчас очень надо. Сиги, вернее, последняя в пачке, со мной, но надо идти на мороз.       Леон наконец плюхается рядом на толстенное бревно. Смотрит нравоучительно и, вижу, лекцию прочитать хочет, но что-то его останавливает. Ждёт. Пока я опять что-то ляпну и натолкну его на мысль.       — Знаешь, старый, а мне не нравится вся эта ситуация, — крепко затягиваюсь, волк кивает. — В мирное время вроде живём, а у нас люди мрут, как мухи, — снова кивает, подозрительно очень. — Давай всех белок в лесу обреем?..       — Давай! — почти выкрикивает, потом анализирует, сплёвывает, и поправляется, — но в другой раз. Сейчас надо рацуху помасштабнее.       — Так, древнейший, давай-ка ты сам мне накидываешь план, что опять задумал, и какую в этом роль играю я? Уж больно, вижу, тебе понравилось делать меня мишенью.       — Ты просто живучий, — усмехается, пока я наполняю лёгкие дымом. — Дан, мы же оба понимаем, что вожак это так не оставит…       — Да кто бы сомневался, что ты не о моём спокойствии печёшься, а о Вике.       — Ревнуешь или не хочешь понять?! О Вике — значит о стае, о всех!       — Избавь меня от этого, — закапываю окурок в снег. Прикидываю в уме. — Вик в Управление поедет и, вероятно, наделает там шума. У него последнее время и так с нервами беда, а сейчас похоже последний набор закончился, может дров наломать.       — Ну так, а ты ему для чего?       — Типа успокоить и наставить на путь истинный? — он кивает. — Старый, ты дурак? У нас все зеркально противоположно, я могу ему только масла в огонь подлить, кстати… надо бы себя брать в руки, а то поседеет раньше времени мой волк.       — Он, если вспомнить, уже…       — Замолчи! — вторую сигарету, если захочется, я в этом питомнике точно не найду… — Надо самим ехать в город. Пока Вик занят. Найти эту тварь, которая красных подставила и приказ отдала на зачистку. Если успеем, Славка вычислит, кто это был. Записи или доки всё равно должны какие-то остаться, главное захотеть найти. И главное раньше, чем Бойко решит полакомиться свежатиной.       — Давай. Удачи тебе!       — Подстрекатель шерстяной! А сам на былые подвиги?..       — Я, что, больной против воли вожака идти? — и смотрит так искренне изумленно, что я всё серьёзнее решаю провести у себя самоанализ по этому поводу.       — Понятно, тогда хоть отвлеки Виктора.       — Чем?..       — Собой. Прикинься помирающим, начни пИ… в смысле — писать завещание, держи его за руку и горько плачь! — рычит. — Придумай что-нибудь, мне время нужно. Славку вызвоню с границы, он подберёт меня, вертолёты уже должны быть на базе, может в них что и найдём, но надо отъехать подальше, чтобы не услышали. Если Вик в гневе кого убьёт, без суда и следствия, закроют вожака, и хорошо, если просто закроют…       — Дан, удачи, — желает искренне, в его тёмных глазах спокойствие, а у меня наоборот. Собой я вроде не рискую, Бойко не должен сильно злиться, но лучше скорее со всем этим закончить.