Прогрессивные женщины

Глубокая ночь царит в Санкт-Петербурге, но город отнюдь не спит. Повозки, кибитки, кареты, шарабаны на любой вкус и цвет останавливались у Синего моста, создавая столпотворение конного экипажа. Все пассажиры до единого были исключительно мужчинами и все они, вне зависимости от чина, были одеты в свои самые лучшие костюмы, и пусть хоть на некоторых из них и не было фраков, их поношенные сюртуки лоснились при лунном свете не хуже, чем у франтов, что красовались новехоньким английским сукном. Из окон английского клуба уже струился сизый дым от курящих табак, встречая новоприбывших, что решили посвятить сегодняшний вечер девизу этого джентльменского собрания — «Согласие и веселие». Среди многочисленных признанных членов общества есть и новички, что прибыли сюда по знакомству. Васильчиков Николай Александрович не может отказать себе в удовольствии пообщаться с ними, долгое отсутствие Петербурга в его жизни после декабрьских событий 1825 года и возвращение в родные пенаты спустя четырнадцать лет сказывается на его потребности в коммуникации, а потому он заводит непринужденные разговоры со всеми, кто попадается ему на пути. Сегодня под руку попалось незнакомое доселе лицо, которое корнет в отставке не видел, как минимум, на последних десяти балах. А уж это выглядит совсем как дурной тон — не присутствовать на балах, но являться сюда на почтенное собрание. Он останавливает своего соратника по персидской войне, Лукьяненко Анатолия Геннадьевича, перехватывая его под руку и разворачивая в обратную сторону, откуда он шел. — Скажи-ка, Анатоль, — заговорщически шепчет Николай Александрович на ухо боевому товарищу, — что за господин сидит в курительном салоне с чернявыми кудрями и густыми усами? Видел ли ты его раньше? Лукьяненко расплывается в хмельной улыбке: — Эх ты, Василек, вечно ничего не слышишь! Неужто контузило во время кампании? Николай Александрович обиженно убирает руку и гневается: — Что за оскорбления, мой друг? Чем я заслужил такое отношение к себе? — Батенька, что Вы так ершитесь? Это дружеская шутка, — похлопывает Анатолий Геннадьевич мужчину, сбивая с него спесь. — Этот молодой человек — Николай Васильевич Косяровский, замечательный писатель, что публикуется под псевдонимом N.N. Про себя обзывает свои работы графоманством, но он просто слишком стеснителен и самокритичен. Уже читал свои работы, пока ты, Василек, критически опаздывал, и, ни в коем случае, рассказы его не можно назвать маранием бумаги. Наоборот, жизненно и на злобу дня. Были бы тут девицы, мигом кинулись на его шею за автографом. Сказать, что Николай Александрович заинтересовался личностью писателя, значит не сказать в сущности ничего. Руки у него так и чесались лично переговорить с новеньким джентльменского клуба. Он взглянул еще раз на Косяровского, что неспешно смаковал табак Жукова из трубки, придерживая рукой длинный чубук. На взгляд Васильчикова, ладонь у писателя выглядела несколько изящной, на манер девушки, но мало ли на свете таких мужчин? Молодой человек разговаривал с кем-то из курящих, но, заметив пристальный взор, обратился глазами к Николаю Александровичу, остановился на половине фразы с собеседником и быстро отвел глаза, спрятав лицо в своих темных кудрях до плеч, будто это смутило его. Васильчиков нахмурился. — А известно ли, кто привел этого голубчика сюда? — поинтересовался корнет. — Отчего ж, известно, — хмыкнул Анатолий, — Яков Петрович привел и представил его своим юным протеже. Николай Александрович пришел в великое удивление: — Яков Петрович? Так он никогда никого не приглашал сюда отродясь! И над Милорадовичем потешался, что тот своих однокашников наприводил! — Видимо, смышлёный паренёк, что даже сердце такого нечувствительного дворянина растопил, — посмеивается Лукьяненко, подкручивая ус и устремившись взглядом на только что вынесенный поднос с шампанским. — Прошу откланяться, появились дела. — Надеюсь, эти дела не приведут Вас, батенька, к похмелью завтра! — подтрунивает Васильчиков, разузнав теперь все как следует и направляясь к таинственной персоне новичка. — Добрый вечер, Николай Васильевич, я полагаю, — корнет явился буквально из ниоткуда, вставая по правую сторону и предлагая руку для рукопожатия. Писатель закашлялся от неожиданности, подавившись дымом от трубки. — Верно, — прохрипел осевшим голосом Косяровский, у которого от резкого вдоха в горле застрял ком, а потому дальнейшие слова говорились с трудом. И, может, ещё и по причине того, что с виду тот не любитель поддерживать навязчивые разговоры. — С кем имею честь? — Ваш тёзка, только Александрович по батюшке, — улыбнулся мужчина, располагая своей улыбкой и все ещё ожидая рукопожатия. — Из дворянского рода Васильчиковых, участник русско-персидской и русско-турецкой войн. Корнет в отставке. — Косяровский Николай Васильевич, известен тем, что славлюсь в некоторых кругах писателем, но уж это слишком преувеличенно, и Вы уже, конечно, обо мне знаете, — иронизирует юноша, неуверенно пожимая ладонь. Писатель припоминает, что подобную персону он уже видел в своём салоне, будучи в своём истинном обличии. К своему неудовольствию, Гоголь отмечает, что это тот самый человек, что довёл её до мигрени своей пустой болтовней и до неприличия исцеловал её ладонь, пренебрегая всеми рамками личного пространства. Барышня уже пожалела, что согласилась на авантюру Яны Петровны с этим джентльменским клубом. И даже удовольствие от табака затмила непрекращающаяся болтовня корнета. Положение приняло безысходный поворот, когда мужчины, что сидели как спасительный круг подле Николины Васильевны, привлекая изредка внимания болтуна на себя, стали уходить один за другим из курительной комнаты в поисках тишины и покоя. Никки заозиралась в поисках путей отхода. Васильчиков остановил почти сбежавшего от его общества юношу прикосновением руки к утонченной ладони. Николаю Александровичу показалось, что кожа писателя была необычайно мягкой на ощупь, как у спелого персика, а лисьи глаза были обворожительно красивыми при приглушенном свете курительной комнаты. Корнет никогда не замечал за собой склонности к мужеложству, но в этом молодом человеке определенно что-то было. — Мы, часом, не встречались с Вами ранее? — страшный вопрос прозвенел в воздухе, как оружие палача над беззащитной шеей преступника. Писатель неожиданно затрясся, побледнел, что на лице его не было ни кровинки, и почему-то приложил пальцы к усам, будто удостоверяясь, что они на месте. «Всё пропало», — мысленно запаниковала Николина Васильевна, — «Он все понял. И по рукам, и по манере, и по фальшивым усам… Сложить два плюс два, а еще вспомнить про маменьку и ее девичью фамилию… Какой позор будет! И где же Яна Петровна, когда она так нужна?» У Яны Петровны, по правде говоря, не было в планах отлучаться от своей подопечной в этот вечер. Но дело в том, что в присутствии Гоголь, женщина вела себя не так сдержанно, как хотелось бы и как должно было соответствовать образу строгого дворянина. У Гуро замирало дыхание, когда Николина Васильевна принялась рассказывать собравшимся про шинель, ее переливы и интонации влекли публику внимательно прислушиваться к трагичной истории маленького человека. Следовательница даже пускает слезу под конец, позабыв о своем гриме, и громче всех рукоплескает писателю, что привлекает подозрительные взгляды. Под пристальным вниманием с десяток глаз, что поражаются сентиментальному поведению дворянина, невозможно коснуться хоть и на секунду тонких рук барышни, обласкать теплым взглядом, и Николина Васильевна очаровательно дуется от обиды, отходя от Гуро в курительную комнату и увлекаясь табаком. И черт возьми, из Никки получился такой очаровательный мальчик, просто соблазнительный ангел, пускающий колечки дыма и лисьими глазами стреляющими в Яну Петровну. Жаль, что Гуро падка исключительно на девушек, а вот Яков Петрович… — Яков Петрович, тасуем картишки. Хотим партейку в ломбер, составите компанию? — предлагает Алексей Петрович Ермолов, сверкая золотистыми эполетами. Ну и как откажешь, особенно если в картах везёт? И что же видит Яна Петровна, когда уходит от игрального стола? Трясущуюся Гоголь, что находится на грани разоблачения в поисках любой помощи, и дерзкого мужчину, что вцепился своими клешнями в тонкую девичью руку. Радость от сорванного куша в картах сходит на нет, уступая место злости. Будь бы Гуро менее рассудительная, немедленно бы бросила перчатку негодяю в лицо, вызывая на дуэль. Но будет громкий резонанс в клубе, а членство в нем ещё важно для дел Общества, поэтому Яна Петровна намеревается разрешить ситуацию деликатнее. — С Вами все в порядке, голубчик? — обеспокоенно спрашивает Васильчиков, собираясь в крайнем случае вызвать доктора. Писатель неуверенно кивает, почему-то с облегчением глядя за спину. За спиной корнета, совсем рядом, слышатся грузные шаги и стук чего-то железного. Мужчина оборачивается на звуки и видит перед собой никого иного, как Якова Петровича. Оперевшись об свою оружейную трость, что грозно кренится в сторону сидящих набалдашником в виде орлиной головы, мужчина в летах нависает над ними двумя. Видно, что ему нравится смотреть на всех сверху вниз и его пьянит чувство превосходства. Но одно ль оно, или молодой писатель причастен сюда тоже? Почему Васильчиков нервно сглатывает от строгого взора карих глаз, а Косяровский их не чурается и смотрит с благовением в ответ? Пожалуй, того корнету не понять, но одного злобного взгляда, брошенного на их руки, достаточного, чтобы тот отпустил от себя новичка. — Васильчиков Николай Александрович, — голос Якова Петровича сухо произнёс его имя, будто зачитал строчку из досье. — Честь имею. Давно не виделись. Как прошли Ваши вынужденные путешествия в Серпухов и на линию фронта? — Гуро знает, где уколоть, ведь корнет очень болезненно относится к тому, что его сослали подальше от родного дома. Николай Александрович поджимает губы, и Яков Петрович довольно улыбается, чувствуя себя победителем ситуации и поправляя короткие, зачесанные назад волосы с проседью. Никто из присутствующих и не догадывается, что прическа эта есть ничто иное, как добротный парик, скрывающую шевелюру длинных волос женщины. А какой грим умеет делать следовательница! Яков Петрович и Яна Петровна больше похожи на двоюродных сестру и брата, чем на друг друга, однако похожие черты имеются, и Гоголь не может не налюбоваться ими. — Как видите, все прошло более чем прилично, и вот я снова здесь, — Васильчиков пытается быть таким же жизнерадостным, но оскал в ответ на его улыбку не сопутствует оптимистичному настрою. «Здесь и пристаешь к моей девочке», — шепчет ревность в мыслях Гуро. Яков Петрович поправляет свой фрак, усаживаясь по другую сторону от Косяровского, и писатель инстинктивно жмётся к статной фигуре дворянина. На столе лёгким движением руки появляется откупоренная бутылка вина, которую все это время мужчина держал за своей спиной. — Видите ли, интересный напиток получил от своих друзей, — непринуждённо говорит Гуро, пожирая взглядом шею Николины Васильевны, что так маняще близко находится к следовательнице. — Но пить из горла такую драгоценность, все равно, что будучи сельским полицмейстером в эполетах каждый день ходить. Косяровский не сдерживает лёгкого смешка, что по звонкости не уступает девичьему смеху. Николай Васильевич и Яков Петрович загадочно переглядываются. — Окажите честь, сходите за чистыми бокалами и мы с радостью Вас угостим, согласны? — это звучит как приказ, нежели просьба, и в случае ослушания может быть новая ссылка, поэтому Васильчиков стремительно подрывается с места, оставляя чудаковатый тандем наедине: загадочного и властного дворянина, что по слухам является либо советником императора, либо же по самым дичайшим россказням — сатанинским отродьем, и скромного, трясущегося и несловоохотливого писателя с удивительно женскими руками. Естественно, вернувшись в курительную комнату с тремя бокалами, Васильчиков себя чувствует, как маленький мальчик, которого обвели вокруг пальца: ни их общества, ни заморского вина на месте не обнаруживается. То был самый странный вечер в жизни корнета в отставке. — И часто Вы так забавляетесь, Яна Петровна? — они гуляют вдоль стрелки Васильевского острова, и Николина Васильевна кружится вокруг женщины, развевая ткань крылатки и ощущая невероятное удобство и свободу движений в мужской одежде. Пальцы твёрдо держат початую бутылку сангрии, в первый раз название вина в устах Гоголь звучит с ошибкой в ударении, но Яна Петровна её степенно поправляет. Алкоголь невероятно быстро подействовал на Никки, вызвав побочные действия в виде развязного языка и лихорадочного румянца. — Время от времени, и по делам приходится заскакивать. Мужчины сплетничают хуже диканьских баб, — отвечает Гуро, мягко отбирая бутылку из рук возлюбленной. Они пили одинаково, но для организма женщины выпитое было равноценно стопке водки: глаза загораются, но не более. Можно было обойтись одним присутствием Гоголь, ведь взор карих глаз искрит при виде чёрных смоляных кудрей и лисьих глаз. «Наваждение, а не девушка», — твердит про себя Гуро, наблюдая за тем, как та ломано танцует при лунном свете почти у кромки воды. Нева лижет своими волнами ей ботинки, и, того гляди, бурная река поглотит её и превратит в морскую пену. Гуро ловит ее за локоть, когда та едва не падает в реку, и слишком тесно прижимает к своей груди. Николина Васильевна широко распахивает глаза, что-то бормочет себе под нос и зарывается им же в твидовое пальто следовательницы. — Простите, что-что Вы сказали, голубушка? — переспрашивает Яна Петровна, словно слух ее упустил что-то важное. — Вы бы были красивым мужчиной, — повторяет чуть громче Гоголь, стесняясь своих слов, но при этом первой тянется на носочки за поцелуем. Гуро не отказывает ей в этом, но только сдирает бутафорские усы прежде чем впиться в нежные, податливые губы барышни. — Вы бы тоже были очаровательным мальчиком, яхонтовая моя. Как мы поняли из опыта сегодняшнего вечера, на Вас были бы падки не только чахоточные дамы, но и некоторые кавалеры…— ревность еще клокочет в сознании женщины, но ее заглушает бойкий смех барышни. — О, нет, Яна Петровна, Вы бы были большим сердцеедом, чем я. Как же бы мне было приятно принимать от Вас знаки внимания, я так бы и лелеяла о браке с Вами, — мечтательно вздыхает Николина Васильевна и греховно прикусывает нижнюю губу, по всей видимости, от шквала неприличных фантазий, посетивших ее. — Брак, значит, любовь моя? Думаю, при большом желании можно и устроить, — заговорщически подмигивает Гуро, оглаживая изгиб талии Николины, скрытой под просторной крылаткой. — Опять Ваше общество? Покрывает Ваше экстраординарное поведение и потакает Вашим прихотям? Как, кстати, нашли секрет бессмертия? — язвит Гоголь, не желая слушать лекцию о том, как полезно состоять в круге влиятельных людей и пользоваться этим положением. Но все к тому и шло. И невдомёк Николине Васильевне, что Яна Петровна Гуро уже нашла секрет бессмертия, только свой личный. Гоголь едва ли подозревала, что она им и является. В новом выпуске сатирического журнала «Искра» на третьей странице в подтверждение этой теории значилось: «Для молодости духа и ума надобно лишь завести молодую любовницу». Следовательница была согласна с этой похабной фразой, как никогда. — Ну что Вы, мой трепетный цветок, опять так злитесь? Нет ничего скверного, чтобы быть на короткой ноге с могущественными людьми Российской империи. Не то что Ваше братство, что, оставшись вдруг без главенства госпожи Пушкиной, плохо кончит, — поддевает ее Гуро, но вместо того, чтобы вспыхнуть как спичка и зашагать прочь от женины, захмелевшая Гоголь подвигается ближе и распаляюще шепчет прямо в губы: — Плохо кончите только Вы, если не коснетесь меня между ног. Яна Петровна поперхнулась воздухом, а несносный чертенок с ангельским лицом, именуемый Николиной Васильевной, уже отбежала на приличное расстояние, любуясь реакцией женщины. — А ну вернитесь, безобразница, — приказала Гуро, указывая пальцем на место рядом с собой. Гоголь же, наоборот, отходит спиной на пару шагов дальше, а потом вовсе срывается на бег. — Догоните! — слышится на всю набережную Васильевского острова, и они обе прекрасно знают, что следовательница может нагнать ее в три прыжка. — Я даю последнюю возможность вернуть свои слова обратно, маленькая негодяйка, — шепчет Яна Петровна ей в ухо, не сильно прикусывая мочку, и в ее темных глазах плещется решимость. Николина Васильевна находится не в самом выигрышном положении: ее придавила к кровати один из лучших следователей Санкт-Петербурга, заломив ее руки над головой и отрезая все пути к отступлению. Вишнево-красный тяжелый балдахин из бархата скрывает их от остальной части комнаты Яны Петровны так же успешно, как и от света, затеяв игру с полутьмой. При таком освещении нависнувшая женщина походит на дьяволицу во плоти, сошедшей со страниц книг Никки. Но барышня её ни капельки не боится, наоборот, тянется ближе, запуская ладонь в прямые волосы с легкой сединой, и хихикает в губы, не задумываясь, какое наказание ей предстоит: — Ни. За. Что. И получает в ответ больной укус в шею, будто бы кровопийца напал, а не раззадоренная следовательница. Николина скулит, ворочаясь на простынях, но не плачет от боли, как ожидалось, нет, выгибается призывно и просит еще. Яна Петровна поражается, она слишком щадила свою девочку, опасаясь причинить ей боль, а в итоге Никки получает от нее удовольствие. — Кажется, я слишком нежна была с Вами, вот Вы и разбаловались, как капризный ребенок, — недовольно цокает языком Гуро, царапая коротким ногтем щеку девушки. — Яна П-петровна…— тушуется Николина, потупив взгляд как нашкодивший гимназист. Её интонация скользит мольбой о большем, но, когда ладонь следовательницы ложится ей на пояс мужских брюк, Николина крупно вздрагивает. Женщина поглаживает её живот своей ладонью, успокаивая и одновременно с этим расстегивая ширинку. — Знаете, яхонтовая моя, за что я так обожаю мужскую одежду? — рука соскальзывает под ткань, проходится по обнаженному лобку, не сокрытого тканью. Дразнящее касание кончиками пальцев по коже сродни разряда току, и Николина всхлипывает, вскидывая бедрами. — Именно, моя дорогая, — поддакивает Гуро, почти скользнув к клитору и в самый последний момент передумав, получив в ответ разочарованный стон. — За то, что Вы в ней прекрасно смотритесь и совсем не носите белья. Экая Вы развратница, Никки! — Яна Петровна, прошу, не мучайте меня! — елозит Николина, раздвигая шире ноги. Тонкое обоняние следовательницы чувствует возбуждение девушки, что заполняет сгущающийся с каждой секундой воздух. Гуро делает глубокий вдох, усмиряя себя. Прежде чем сорваться, ей надо провернуть одно наказаньице. — Ну что Вы, душа моя, разве это мучения? — хрипло смеётся женщина, возвращая руки на бедра и медлительно снимая брюки с барышни. — Вот Вас, милейшая, когда-нибудь пороли? Хотя не отвечайте, по лицу вижу, что нет, берегли, как могли, такую маленькую и впечатлительную девушку. Вся храбрость исчезает с лица Николины Васильевны, как и не бывало, и теперь уж она сожалеет о своем дерзком поведении в отношении следовательницы. А та, видимо, и не будет с ней церемониться, если сейчас так властно укладывает барышню одним резким движением животом на свои колени, спуская с ягодиц ткань брюк. Упругие половинки напряжены и дрожат, и Яна Петровна в успокаивающем жесте проходится ладонью по ним. — Вы ч-что лупить меня собираетесь? — Гоголь пытается сопротивляться, но рука поперёк поясницы не отпускает. — Какое дурное слово, любовь моя, откуда только набрались? — наигранно фыркает Гуро, стискивая в ладони одну из ягодиц. Мягкая кожа под сжатыми пальцами розовеет, как и щеки Николины Васильевны. — За Ваш скверный и острый язык мне и придётся Вас наказать, Никки. И лучше расслабьтесь, так менее болезненно все пройдёт. Стоит ли говорить, что барышня пребывала в таком напряжении, что и не было речи о расслаблении. Гоголь жмурится, когда рука поднимается в воздухе, и … это было страшно только на словах, на деле громкий шлепок отзывается лёгким жжением, которое посылает телу волны удовольствия. Николина Васильевна в крайнем замешательстве поднимает глаза на Яну Петровну, а та довольно хмыкает: — Нет ничего страшного в том, что мы получаем наслаждение от лёгкой боли. Просто дайте волю своим ощущениям, Николина Васильевна. И Гоголь слушается, как и всегда, подчиняясь заветам своей старшей и мудрой партнерши. Гуро упускает момент, когда между ног Никки стало так чертовски мокро, что смазка пачкает новенькие фрачные брюки. — Какой беспорядок Вы учинили, Николина Васильевна! — досадует Яна Петровна, и Николина порывается встать и наивно думает ещё спасти костюм, но Гуро знает, что после этой ночи он придёт в негодность. — Не спешите хлопотать, моя душа, давайте доведем это безобразие до абсолюта, — голос к концу переходит на ласковый шёпот, и пальцы вновь возвращаются туда, где они ласкали до порки. В своих плотских играх они не заходили до проникновения, им было достаточно хорошо и так: руками доводить друг друга до исступления и пелены в глазах. Но сегодня Николина Васильевна чрезвычайно мокрая, и Гуро может себе позволить маленькую шалость, войти на треть фаланги внутрь и попробовать растянуть. Палец входит сравнительно легко, но выпустить его из лона не так-то просто: Никки, грешный ангел, зажала его в себе, наслаждаясь новым ощущением, которое можно охарактеризовать как… наполненность? Гоголь со рвением ученика, жаждущего знаний, принялась изучать этот вид секса и его влияние на свое тело, размашисто насаживаясь и принимая в себя всю длину аристократического пальца следовательницы. Никки душно, хочется остановиться, чтобы сделать глоток воздуха, или открыть окно, или снять с себя прилипшую от пота нательную рубаху, под которой томится отяжелевшая от возбуждения грудь. Гоголь выбирает третий вариант, не желая слезать с колен Яны Петровны, которая яростно вбивалась пальцами в узкое лоно, срывая похабные звуки с губ своей протеже. Николина Васильевна едва не срывает пуговицы, лишь бы раскрыться для Гуро. «Девочка — душа нараспашку», — невольно вспоминает про себя ее прозвище следовательница за доверчивость и наивность, за готовность помочь даже злодеям и за искренность в своих словах и действиях. Гоголь говорит «Я люблю Вас», который раз за этот вечер, Яна Петровна уже сбилась со счета, но эта избитая фраза настолько наполнена чистосердечностью и пылким чувством, что даже черствое сердце следовательницы трещит, ломая твердую корку и выпуская наружу всепоглощающую нежность. «Никки, Никоша, Николь, сладость моя, самая драгоценная на свете», — щебечет ей Гуро в ухо, как влюбленный офицеришка своей суженой, и чувствует между ног ладонь Николины, что старательно ласкает ее промежность и безошибочно находит пальцами клитор. Яна Петровна едва не скидывает со своих колен драгоценную ношу, прогибаясь в спине, и это дарует Гоголь шанс оставить метку на шее женщины, что она, собственно говоря, и делает. Шея Гуро горит от этого действа как от огня, но она не возражает вцепиться в свою шею ещё раз, девочка и так сегодня пострадала: на её шее множество укусов, на бедрах синяки от крепкой хватки и алые отпечатки ладоней от порки. Кто знал, что Николине Васильевне так идут следы от плотских утех? Пожалуй, никто, кроме Гуро, и не знал, и не должен узнать отныне и во веки веков. Никки срывается в несколько оргазмов с чередой в несколько минут, и ноги ее так сильно сотрясаются при разрядке, что следовательница опасается, как бы та при таком сильном потрясении не словила припадок, но все проходит без эксцессов. В предпоследний из ее оргазмов накрывает и Гуро, они буквально сплавляются друг с другом, чтобы перенять чужую дрожь тела. Яна Петровна много что повидала на своем веку, но прелестница Николина Васильевна, что в первую их встречу, что сейчас, занимает почетное звание восьмого чуда света. И если чудесам света нужны хранители, то известная петербургская следовательница окажет посильную помощь в сохранности этого восьмого чуда. — Знаете, Яна Петровна, — пересохшее горло Николины просит глотка воды, но она бы не отказалась раскурить снова турецкий табак. — Что такое, голубушка? — лениво интересуется Яна Петровна, наблюдая за черной непоседливой макушкой, что пыталась устроиться на ее плече. — Моя теория все же верна. Вы уже который раз в высшей степени замечательно кончаете, коснувшись моих чресел, — хихикает Николина, щипая сосок Гуро через ткань фрачной рубашки, отчего та недовольно урчит. — Ох, и нарываетесь же, милая, — грозно предупреждает женщина, припоминая, что где-то в недрах сундука притаился упругий хлыстик. «Как раз сойдёт для строптивых писательниц», — кивает сама себе Яна Петровна, обещая ещё устроить для Николины Васильевны ту сладкую, может даже семейную жизнь до конца дней своих. В конце концов, они прогрессивные женщины, так почему бы им и не держаться вместе, пусть и в таком близком положении? Российской империи ещё далеко до понимания такого феномена, но, возможно, ветер перемен подует, и что-то да изменится?