Прогрессивные женщины

У Мишель Вильегорской нынче много народу собралось на бал. Для Николины Васильевны это как удар: она слишком привыкла к камерному формату, для своих, где можно было обсудить дела Братства в приятной компании. А сегодня вечер был безнадёжно испорчен толпами безызвестного народа, что уже вовсю веселились, играя в вист и кружась в вальсе. По всей видимости, Александра Сергеевна Пушкина догадывалась о масштабах мероприятия, а потому благоразумно отказалась от посещения, чего не скажешь о наивной Никки. Единственной отрадой был Александр Осипович Смирнов, что в своей язвительной манере шёпотом обсуждал детали вечернего туалета дам и кавалеров и рассказывал о них замечательные в своей забавности факты. Всем гостям он представлял Николину Васильевну как талантливую девушку, дар русской словесности, что «в высшей степени прелестно рассказывает о Малороссии». Гости почтенно кивали и обещались заглянуть в салон госпожи Гоголь и послушать её «Вечера на хуторе близ Диканьки». Николина надеялась, что обещания так и останутся пустыми. А через некоторое время сам Александр Осипович оставил даму ради партии в вист, обязавшись приглядывать за юной дамой. Только за ней и так уже приглядывал зоркий карий глаз. Николина Васильевна который раз за вечер поправляет кружевную берту, окаймляющую границы плеч, и сталкивается взглядом со своей давней знакомой. Яна Петровна Гуро, член Тайного общества графа Бенкендорфа, превосходна даже в вышедшем из моды платье а-ля ампир кроваво-красного цвета. По давней близости их знакомства Гоголь знает, что любые цвета и ткани выглядят отменно и фактурно на теле следовательницы, но красный цвет особливо подчёркивает её хищную натуру. Яна Петровна нежно, насколько позволяет её нрав, улыбается и приветственно салютует бокалом шампанского. Николина Васильевна мгновенно отводит взгляд и отходит от своего места, мечется в поиске укромного пристанища где-нибудь в углу залы. И успешно его находит, присаживаясь рядом с почтенными стариками. Тело чувствует на себе прожигающий взгляд и покрывается мурашками, но Гоголь предпочитает не реагировать на его позывы, заводя степенный разговор с некогда офицерами. И вечер бы прошёл без инцидентов, если бы балмейстер не объявил котильон. В залу занесли короба с китайскими розами и лентами, и мужчины степенно подходили к слугам, забирая букетики гибискусов и три набора лент. Зал ахнул, когда среди ряда кавалеров обнаружилась и Яна Петровна Гуро, что выхватила из рук ошарашенного слуги букетик и ленты. Все это походило на шутливый фарс, вполне в стиле известной следовательницы Петербурга, и часть смятенной публики захлопала в ладоши, смеясь над эксцентричной проделкой женщины. Гости бала выпали в ещё больший осадок, когда Яна Петровна, будучи в ясности ума, подобралась к молодому дарованию, госпоже Гоголь. Николина как раз слушала о стратегических путях и предотвращении поражения при Смоленске в августе 1812 года, но все это сводилось к россказням в стиле «если бы да кабы». Внезапно офицеры замолкли, уставившись на кого-то за спиной Никки. Вместе с этим пришло осознание, что не слышно хлопков карт, звяканья бокалов и переливов скрипки. Сотни глаз гостей были обращены на персону госпожи Гоголь. А виной тому была никто иная, как Гуро, что ожидающе стояла рядом с писательницей с букетом и лентами наперевес. Глаза Яны Петровны загадочно блестели в ярком свете залы, и, кажется, она ничуть не чуралась лишнего внимания, наоборот, реакция окружающих подпитывала её к своим действиям. Протянув Гоголь цветы, она заговорила заученной фразой для кавалеров: — Вы так прекрасны сегодня, что любоваться Вами — одно удовольствие. Надеюсь, Вы подарите мне счастье любоваться Вами во время котильона? Отчего-то руки барышни сами тянутся к гибискусам, притягивая к себе розоватые соцветия. Гуро перехватывает её запястье, подвязывая на нем короткую ленточку с бубенцом. — Я не выразила свое согласие, — отстранено сообщает Николина, но позволяет накинуть на свое тело две оставшиеся ленты и перекинуть их через плечо. — Николина Васильевна, разве Вы откажете старой доброй подруге, с которой виделись чёрт-те знает сколько времени назад, в одной маленькой услуге? — протягивает руку Яна Петровна, приглашая на танец. — Помнится, в прошлую нашу встречу, Вы угрожали мне, если я встану на Вашем пути, —Никки принимает ее приглашение к удивлению всех присутствующих, откладывая на сидение букет и вставая по правую руку от Гуро. — Так не Вы же сделали первый шаг навстречу, а я, это совсем другое дело, милейшая, —следовательница ведёт ее за собой к уже образовавшемуся хороводу, пропуская Гоголь в круг для дам, а сама занимая позицию кавалера. Мужчины брезгливо оглядывают дерзкую женщину, а те, что стоят слева и справа от неё, отказываются брать её за руки. Яну Петровну это нисколечко не коробит, ей больше интересна барышня напротив, что находится в крайнем удивлении. «Ради тебя, душенька, я готова на многое», — красноречиво говорит ответный взгляд. Ситуация в зале напряженная, накаляется и за счет установившейся тишины. — Маэстро, ну где же музыка? — громогласно спрашивает Гуро. Дирижер рассеянно кивает, кто он такой, чтобы противиться человеку из Третьего отделения? Все инструменты разом звенят, обозначая начало полечного котильона. Пары приближаются друг к другу, учтиво кивая и вставая в позицию. — Я ненавижу Вас, — шипит Николина Васильевна, как озлобленная кошка, и кивает головой вслед за другими, вставая вплотную к Яне Петровне и обхватывая ее плечо. Рука Гуро ложится на ее талию, и даже в самых неприличных снах рука не жжет от прикосновения так, как сейчас. Они принимаются вальсировать в хороводе. — Я все же продолжу говорить, что Вы мне, Никки, глубоко симпатичны, — улыбается женщина, уверенно ведя в танце так, что пышная небесно-голубая юбка Гоголь развевается в воздухе. — Вы хотели меня убить, — Николина задыхается от наглости женщины и отводит голову в сторону. Рука на талии девушки вдавливается крепче, вынуждая вжиматься к Яне Петровне грудь к грудью. — Моя впечатлительная девочка, — смеется Гуро, чувствуя, как трепещет сердце Никки, словно пичужка в клетке. Близость их тел пробуждает возбуждение, что тянет внизу живота. Яна Петровна более чем уверена, что Николина Васильевна ощущает те же симптомы. — Вам знакомо слово «блеф»? Смена партнёров даёт им обеим возможность глотнуть свежего воздуха и отрезвить головы. Женщина, попавшаяся Гуро в пару, растерянно озирается и отказывается не только касаться, но и приближаться к обезумевшей следовательнице. Яне Петровне этого и не надо, она кружится на приличном расстоянии от неё, и эпицентр её взгляда сосредоточен на Николине, что развязно вальсирует с доставшимся ей франтом. Ревность на мгновение застилает Гуро глаза, но она вовремя прячет это чувство. Бальный этикет предписывает множество правил, в том числе и сокрытие эмоций, но женщина нарушает этим вечером почти все. — Если бы Вы прочитали мои письма, душенька, то всё бы поняли, — Яна Петровна рада возвращению барышни в свои руки, и в глазах её твёрдая решимость, что больше она не отпустит Николину Васильевну от себя. — Вы же получали их? Гоголь предпочитает оставить данный вопрос без ответа. Как только ей приходило письмо с сургучной печатью в виде орла и знакомым аккуратным почерком с лицевой стороны конверта, то оно тотчас же отправлялось в топку, и его ждала такая же участь, как и некогда «Ганца Кюхельгартена» и некоторых других произведений. Словом, огонь предавал забытию все, что некогда было дорого сердцу Николины Васильевны. Но вопрос: не дорого ли ей что-нибудь или кто-нибудь до сих пор? — Зря, милейшая, — корит её Гуро и позволяет себе ещё одну дерзость — погладить удерживаемую ею ладонь девушки. Глаза Никки вспыхивают, и в них все ещё теплится огонь любви, что застал их врасплох за время, проведённое в Диканьке. — Если бы Вы их прочитали, то поняли бы, что сказано это мной было только ради того, чтобы застращать и добиться сотрудничества от Елизара Данишевского, что был без памяти влюблен в Вас…— наступил черед вновь меняться партнёрами, но у Яны Петровны были другие мысли на этот счёт. Она вытащила из хороводного круга Гоголь, нарушая тем самым танцевальный строй и получив в спину нелестные высказывания. Завладев возможностью договорить, женщина скинула со своей руки перчатку, касаясь оголенной ладонью щеки барышни и тихо, чтобы никто не услышал, договаривая: — Впрочем, как и я, любовь моя. От подобной интимности ресницы Николины Васильевны затрепыхались, щеки очаровательно покраснели, и, кажется, барышня вообще забыла, как дышать. Кто-то особо впечатлительный из толпы грохнулся в обморок, и было таких не один и не два, старики начали причитать на фривольность нынешнего времени, мужчины выкрикивали брань и просили выгнать распутниц. Но, кажется, этим двоим было совершенно все равно на окружение, они неотрывно смотрели друг на друга и держались за руки, будто бы меж ними и не было неприятного скандала и расставания. Александр Осипович успел до того, как публика успела наточить вилы. Он отстранил Гоголь от Гуро, пряча за свою спину. — И не стыдно Вам, Яна Петровна, на склоне своих лет порочить честь беззащитной девушки? У неё великое будущее, а Вы своими выходками портите ей репутацию! — крикнул Смирнов, и внушительное эхо огласило залу. Публика перестала кричать, снизойдя до перешептываний, ибо все прекрасно знали, как страшен в гневе служитель императорского двора. Только вот на Гуро он не произвёл впечатление. — По-моему, Николина Васильевна находится в том возрасте, когда может сама принимать за себя решения. И она вполне может обойтись без советов придворного. Не суйте нос не в свои дела, а то однажды проснётесь без него! — ответила следовательница, ссылаясь на один из очерков про нос, сбежавший от своего хозяина, что рассказывала недавно Гоголь в своём салоне. Николина Васильевна попыталась спрятать свою улыбку, но получилось это крайне плохо. — За Ваши дерзкие слова я вполне мог бы вызвать Вас на дуэль, но моё священное правило — ни в коем случае не бить женщин и не драться с ними, — благородно ответил Александр Осипович, и кто-то из окружающих даже похлопал ему. — Какая жалость. А то бы встретили свою смерть с моим лицом, — парирует Яна Петровна. Александр Осипович фыркнул, разворачиваясь на каблуках и уводя Никки за собой. Гоголь оглянулась назад, сталкиваясь с желанным взглядом карих глаз, что провожал её вплоть до выхода из залы. Через пару минут после шумной ссоры в зале снова полилась мягкая музыка вальса. Бал продолжался. Какое же это было удовольствие освобождать от одежды такое желанное тело! Яна Петровна не хочет церемониться с корсетом, но Николине Васильевне ещё выходить в свет после их игры, а посему она очень осторожна со шнуровкой. Но пытка того стоит, когда перед глазами возникает упругая грудь. Как долго в мечтах Яна Петровна лелеяла тот момент, когда сможет прикоснуться к ней, исцеловать каждый миллиметр кожи и понаблюдать за реакцией девушки. И вот, наконец, он настал: Гуро бережно укладывает Никки на софу, как будто та из горного хрусталя, и нависает сверху, начиная оставлять жаркие поцелуи с шеи. Следы от яркой помады так эффектно контрастируют на фоне молочной кожи, что один этот вид заставляет кровь кипеть в жилах от страсти. Тонкий стон в исполнении Гоголь не сравнится ни с одной фантазией, что посещала следовательницу на досуге. Женщина вбирает в рот торчащий от возбуждения сосок и слышит над своей головой томный возглас: — Яна Петровна… Гуро готова молиться любым богам, лишь бы каждый день слышать свое имя в таком тоне. — Что такое, моя девочка? — интересуется женщина, показно поддев кончиком языка сосок ещё раз, и Николина Васильевна всхлипывает, прикрывая лицо руками от стыда. — Довольноте, яхонтовая, не нужно стесняться меня и реакций своего тела, — очевидно, что над раскрепощением в постели Гуро ещё придётся поработать. Но даже эта скромность и невинность заводит не хуже распутства. Яна Петровна мнет в своих ладонях грудь Никки, зажимая между пальцами соски и вынуждая её уста вновь раскрыться для сладкого стона. Гуро собирается воспользоваться этим моментом, чтобы протолкнуть свой язык в ее жаркий рот, но Гоголь портит её намерения своим вопросом: — Зачем вы устроили этот балаган? — Разве неясно? — смеется Гуро, целуя девушку в кончик носа. — Я хотела, чтобы Вы пришли сюда сами. Голосистый соловей попался в когтистые лапы коршуна, причём забрался туда сам, добровольно зайдя в одну из гостевых комнат в доме Вильегорских. Но коршун не собирается есть свою жертву, о, нет, для неё есть лучшее применение. — Вы не боитесь за свою репутацию? — спрашивает Николина, и по глазам её видно, что она искренне беспокоится за участь следовательницы. Это выглядит очень мило. — Уже завтра все разговоры об этом инциденте будут пресечены, — твёрдо сообщила Гуро, игриво подышав на румяную щёчку Гоголь, отчего та по-детски надувает губки. — Ни на одном балу никто ни слова не скажет о том, как пожилая дознавательница из Третьего отделения плясала котильон под руку с талантливой девушкой, восходящей звездой литературного небосклона. — Полноте вам, Яна Петровна, меня никто не считает всерьёз. Для публики я легкомысленная девушка со смешными небылицами, — отмахивается Гоголь. — Так же, как я. Ещё и старая дева, что полезла в мужские дела. Меня ведь на бумагах даже приписывают в качестве третьего лица, потому что табель о рангах не предусматривает распределение чинов для лиц женского пола. А потому пробиваться на нынешнее положение пришлось потом и кровью, — иронично усмехается Гуро, оглаживая пальцем контур губ и совсем не ожидая, что Никки поймает палец ртом и впустит его до самого перстня с рубином.  — Но, тем не менее, мы есть. Как есть на свете и искусная кузнечиха Вакула со своей необычной дочерью Василиной, как есть и Леопольдина Леопольдовна, что лечит местных селян и падка на алкоголь, как есть и Александра Христофоровна Бинх, чем вам не полицмейстер и стреляет отменно, хоть мы и не сошлись с ней характерами, — поясняет Яна Петровна, чувствуя, как язык Николины проходится по фланге, старательно облизывая. Однако это мгновение длится несколько секунд, потому что Николине Васильевне не терпится задать ещё один вопрос: — Вы забыли про Тесак. Какая у неё миссия? — О, и правда, совсем забыла. А миссия у неё очень интересная, — глаза Гуро светятся игривым блеском, предвкушающим пикантную историю. — Помимо работы писарем, эта женщина ещё подрабатывает сверхурочно. Как-то вечером проходила мимо дома Александры Христофоровны и имела удовольствие столкнуться с одной занимательной сценой. С виду неотесанная Тесак очень умело выполняла роль мужа, что так давно оставил мадам Бинх, и удовлетворяла потребность той в ласке. Гоголь удивлённо захлопала глазами: — Брешите? — Ну что ж Вы так обо мне думаете, Николина Васильевна. Я думаю, сегодня мы раскрыли перед друг другом наши карты, и я за себя ручаюсь, что врать больше не намерена. Кстати, что-то мы с вами слишком заговорились, пора бы к действиям, — подмигивает Яна Петровна, втягивая барышню в долгожданный поцелуй. Николина целуется с полной отдачей, поддаваясь движениям языка женщины и заключая её в жаркие объятья. Рука женщины скользит по ткани платья вплоть до подола, подцепляя его пальцами и задирая пышную юбку. Никки дрожит от того, как проходятся пальцы по батистовым белокипенным панталонам, дразняще перебирая кружевную оторочку. Яна Петровна неторопливо развязывает шнуровку, наслаждаясь тем, как остро реагирует девушка на игривые касания. И видно, что ей хочется большего, но просить стесняется. На первый раз такое простительно, но в следующий Гуро обязательно допытается от нее того, чтобы та открыто говорила о своих желаниях. Ладонь подцепляет пояс панталон, спуская их вниз до колен, и Гуро не может налюбоваться открывшимся видом. Выпирающие тазовые кости, округлые бедра и истекающая смазкой промежность так и тянут коснуться к себе и оставить пару-тройку отметин. Лицо Николины Васильевны горит румянцем не хуже мифического кровоцвета, и от пристального взгляда следовательницы она смущённо сводит ноги. — Знаете, прекрасный мой цветок, как Вы будоражите сейчас мои мысли? — успокаивает её Яна Петровна, окончательно убирая с ног такую ненужную ткань. Никки неуверенно помотала головой в знак отрицания. — О, Вы даже и представить себе не можете, какие сцены представлялись мне, когда Вы просто касались меня, — чарующий тон голоса женщины действует словно гипноз, и барышня поддаётся, расслабляя ноги и позволяя их раздвинуть. — А когда Вы такая раскрытая для меня, я едва сдерживаю себя, чтобы не наброситься и взять все и сразу, — Гуро плотоядно облизывается, медленно опускаясь перед Никки на колени. — Обещаю, мы к этому придём, но сегодня обойдёмся моими извинениями, — следовательница устраивается между её ног, вплотную приблизившись к промежности и на пробу лизнув. — И-извинениями? Это т-так называется? — невольно вскрикивает Николина, потому что это касание было очень неожиданным и при этом таким сладостным. Гуро облизывается, будто она сомелье, что только попробовал новый сорт вина, и вместо ответа вновь приникает к промежности ртом. Женщина улыбается, раздвигая языком половые губы и срывая с губ Николины чрезмерно громкий стон. Девушка прикрывает рот ладонью, чтобы заглушить звуки, но Яна Петровна берет ее за руку для того, чтобы переплести пальцы и, отстранившись на секунду, вкрадчиво сказать: — Не стесняйтесь своих эмоций, нас все равно никто не услышит. А даже если так, и сюда примчатся гвардейцы с шашками наголо, то я Вас обязательно спасу. Гоголь миловидно улыбается, наклоняясь к переплетенным ладоням и целуя тыльную сторону ладони женщины. Никки возбудилась до предела еще на этапе легкой разминки, и поэтому, когда Гуро приступила непосредственно к этапу извинений, методично вырисовывая языком по всей промежности буквы, складывающиеся в слова «Любезно прошу простить, дражайшая Николина Васильевна», барышня уже извивалась на софе, вцепившись свободной рукой в подлокотник, и с неимоверной силой сжимая их сцепленные руки. Тем не менее, на большую часть фразы её хватило, и она ослабела уже после мягкого знака в её отчестве. — Прощаю, — крикнула Гоголь почти в беспамятстве. Бал длился до самого утра. Этого было достаточно двум возлюбленным, чтобы еще немного помиловаться в тишине, прерываемой биением двух сердец, и в объятьях друг друга, а затем привести себя в порядок. Предутреннее небо уже забрезжило алой зорькой, что освещала только одну сторону их лиц. Другая сторона их тел превращалась в два безликих женских силуэта. — Я тешу себя надеждой на следующую встречу, яхонтовая моя, — говорит одна из них, та, что статнее и выше. — И это вовсе не потому, что Вам приказали за мной приглядывать? — тихо шепчет ее собеседница, чья кружевная берта всколыхнулась при резком порыве ветра и отразилась так же тенью. — Нет, не поэтому, совсем как и Вы, хотя Вам тоже поручили за мной присматривать, — смеется женщина, наклоняясь к ее лицу в то время, как девушка приподнимается на носочки, чтобы запечатлеть короткий и полный их общей тайны поцелуй.