месяц

       Одиночество вновь поглощает Джонхана. Он еще с детства привык, что все должен делать сам, самостоятельно, один. Никто не мог ему помочь, и он ни у кого помощи никогда не просил. Если нужно было он запирался в ванной и рыдал часами, смывая кровь с разбитых коленок, но никогда не позволял кому-либо увидеть его боль. Джонхан знает, что боль любит одиночество. Если в комнате два человека, и второй пытается хоть как-то исправить ситуацию, то боль испугается, и тот, кому больно, никогда не избавится от нее. Она так и будет сидеть внутри — невыплаканная, непочувствованная.        Джонхан не знает почему он плачет, просто хочется очень сильно, и он себе это позволяет. Его сосед снова пропал на дни, такое иногда бывает, он уходит, бывает, на недели, и возвращается весь побитый и едва дышащий. Джонхану все равно, что там у него происходит, они за все время проживания вместе едва друг другу два полных предложения сказали. У Джонхана своей боли предостаточно, хоть упаковывай в мешки и вывози в океан, он в чужую боль лезть не хочет. И предпочел бы, чтобы и в его тоже не лезли.        Голова болит от слез где-то к середине ночи, он шмыгает носом, задыхается от сухих слез, и все внутри него обрывается с новой силой, разрывается, а сердце так и колотится в груди. Он разбивает стакан и ранит пальцы, пытаясь собрать осколки. Во всем этом беспорядке из слез, крови и попыток склеить все и выставить так, чтобы выглядело в порядке, в дверь громко стучат. Джонхан обтирает окровавленные пальцы о свою белую футболку, а после вытирает лицо, пачкая еще и кожу кровью, и открывает дверь, намереваясь накричать на того, кто стоит за ней, чтобы не беспокоили.        Сынчоль застывает в немом шоке, губы его открываются в попытке сказать что-то, но он так ничего и не говорит. У Джонхана глаза красные и опухшие, на лице и футболке размазанная кровь, пальцы трясутся, из них все беспрерывно стекает кровь, пачкая пол. Он хмурится, отталкивая Джонхана в сторону, и заносит в дом его соседа, пропадая в чужой комнате почти сразу же.        Джонхан закрывает дверь, вторая волна истерики накрывает его, когда он опускает взгляд на свои руки. Все красное и мокрое, слезы снова душат его, и этот кошмар все не хочет прекращаться. Он идет в ванную, беря тряпку, и, чтобы исправить беспорядок, начинает мыть прихожую, игнорируя факт саднящих пальцев. — Джонхан, пожалуйста, прекрати, — просит Сынчоль, дотрагиваясь до его плеча. — Тут просто грязно, ты можешь идти, я все вымою, — говорит Юн. — Все будет в порядке. Уходи.        Сынчоль громко цокает. Он тянет Джонхана на себя, закрывая его губы ладонью, чтобы больше не говорил, и тащит его до комнаты, усаживает на кровать, и приказывает сидеть и молчать. Пока Сынчоль перевязывает пальцы Джонхана, последний приходит в себя. Голова начинает болеть еще сильнее, и это раздражает. — На, — Сынчоль тянет ему таблетку и стакан с водой. — Не разбей только. — Что ты вообще тут делаешь? — Спрашивает Юн, глотая таблетку. — Твой сосед мой брат, — хмыкает Сынчоль. — Как оказывается. — Мы с ним не близки, — пожимает плечами Джонхан. — Я в курсе. Он говорил, что ты странный, тихий и не любишь разговаривать. — Мне кажется, мы оба такие.        Сынчоль непонятно хмыкает, садясь на кровать рядом с Джонханом. Тишина поглощает их. Джонхан прикрывает глаза, устраивая свою голову на плече Сынчоля. — Это правда так больно? — Тихо спрашивает Чхве. — М? — Джонхан тянет, не понимая о чем он. — Рубцы, — уточняет Сынчоль. — Не всегда, — шепчет Джонхан, играясь с пальцами полицейского. — Иногда, боль забывается в повседневной суете, она никогда не проходит, просто привыкаешь к ней, и это становится общим фоном для тебя, — рассказывает он. — По ночам становится сильнее, наверное, это из-за пустоты внутри. Если позволить себе почувствовать боль, они краснеют, — говорит он, вытягивая руку и показывая покрасневшие рубцы. — В такие моменты они болят сильнее всего. С каждым новым боль сильнее. Первый едва ощущается, и так по нарастающей. После двенадцатого, я не мог встать с места три дня. — Разве боль не должна пройти после десятого? — Спрашивает Сынчоль, мягко прикасаясь к покрасневшей коже у первого рубца. — Не всегда, — усмехается Джонхан. — Я из счастливых. Мне сказали, что мне повезет, если я переживу боль после шестнадцатого. — Это жестоко, тебе не кажется? — Что именно? — То, как мы должны искать самых важных людей в нашей жизни, причиняя им боль. — Любовь, знаешь, не всегда дарит счастье. Порой, любовь проявляется через трагедию, не становясь от этого менее прекрасной.        Сынчоль ничего не отвечает. Он позволяет Джонхану подремать на своем плече, и его переполняет жалость и некое чувство вины. У Сынчоля смена с утра, а он еще не был дома, но позволить Джонхану отдохнуть кажется ему приоритетом на данный момент.        Рубцы на коже медленно белеют, теряют свою красноту, и Сынчоль помогает Джонхану улечься в кровать. — Беда на мою голову, — бубнит себе под нос Чхве, укрывая парня одеялом. — Спокойной ночи, — шепчет он следом, мягко погладив Юна по волосам.        Сынчоль идет в комнату своего брата, чтобы проверить его состояние. И эта ночь кажется ему бесконечной, хотя началась лишь полчаса назад.