Колыбель пустого неба

Рак. — Они наблюдают за тобой. Ты сбой в их системе, не смей им подчиниться! — Я смотрела на бронзовое лицо с нескрываемой надеждой. Надежда. Это чувство стало одним из единичных, оставшихся после многодневной терапии. Апатия отступала, я вновь могла поддаваясь мрачным мыслям о понимании происходящего в белых стенах, ощутить ледяной волнение в груди, но то было притупленно извечными инъекциями, и порой испытуемое неравнодушие казалось мне лишь собственным воображением. Но мои глаза были закрыты, как и наставляла мне мудрая Овен. Сквозь веки я не видела и не слышала воздействия профессоров, и некая невидимая тонкая плоскость, подобно стекающему вниз пласту чистой воды, оберегала меня стойкой защитой, промывая сухие щеки своей свежестью, напоминая о ливне, и сквозь боль бесконечных кошмаров, чужих доводов и микстур, продолжая выводить меня чрез бесконечные слои фантомов к необходимой реальности. Слишком многое было не ясно, но лунный свет спокойных ночей освещал важное, страстно желаемое здешними работниками. Они выгоняли меня в холод реального мира. Жёстко, наполняя моё тело неистовыми муками, отдавая свою боль, тем самым пробуждая от едкого сна. Овен — в момент пересечения наших взглядов, её бездонные, пожирающие всяку дрянную душу, кобальтовые радужки отдали мне свою боль от бесконечных ран на защите. Боль отвержения и чужого страха. Вместе с муками я получила в дар её главную составляющую — стойкость, невиданную броню от чужих злых глаз, стальную выдержку, дабы вынести и удержать свои изломанные доспехи. Она осталась гола, теперь принимая страдания на живую. Она в очередной раз спасла меня. Телец — я осознанно ловила взгляд. Прекраснейшие синие очи разверзли во мне целый надлом главной жизненной колонны — позвоночника. Нестерпимая боль усталости, муки подчинения, словно предсмертная лихорадка, одолевающая изможденное трудом тело. Вместе с этим — бездна с чёрными тенями. В ней хранились жестокое упрямство, неприклонность ни пред кем, непокорность дикого зверя. Я могу любить эти синие омуты, благодарить за ценные дары, за очередное спасение рассасывающейся в пространстве души. Близнецы — агония неприятия, слабости, бешеная тряска, разрывающая разум на две части — не способные совладать друг с другом. Сквозь адскую боль в груди она отдала свою единственную защиту — активность, желание познаний, желание свободы, возможность двойной — быстрой — реакции. В воображении я целую ей руки, благодаря за спасение жизни. Принятие — важный шаг. Мои кошмары участились, мелкие шажки по деревянному настелу по ночам пугали до дрожи, мешая разуму раз за разом воспроизводить в памяти все важные уроки, что мне преподносили добрые существа. После заката, когда стальные двери спален запираются, и последняя на ближайшие сутки игла выходит из моей кожи, оставляя в покое на относительно краткий период, когда тяжёлые белые гардины на высоких окнах, подсвеченные беспечным светом луны, неспешно начинали свое мягкое движение по воздуху, ко мне являлись Они. Тени врезались огромным чёрным потоком в окна, открывали рты, скребя длинными острыми зубами стекло, присасываясь к стенкам, долбя покатыми лбами в стойкую преграду, и выстанывая полными мук и злобы голосами моё имя. Они проникали в стены, и шарились грязными клубками по углам, опасаясь выйти под лунные лучи, и от того ещё громче завывая свои отвратительные рулады. Я боялась. Страх парализовал первые ночи, затем лишь учащая сердцебиение до частоты звука перестрелки. Но я терпела. Сердце бьётся. Я по прежнему жива, и тени, пришедшие по мою душу, тому подтверждение. Со временем стало спокойней. Мне в этом помог долгожданный седой друг ливень. В одночасье он смыл все липкие разводы теневых чудищ, тихо, почти ласково шепнув мне приветствие. В то время я подскочила босыми ногами на прохладный пол, проехавшись коленями по гладкому дереву, когда бёдрами запуталась в одеяле — своеобразном барьер от видений. Прилипла щекой к решётке, просунув руки в проёмы меж стальных прутьев, надавив ладонями на ледяную запотевшую плоскость. Я затрепетала, ощущая родную влагу на коже, словно желанный друг излизывал мне кисти в приятном жесте. Я готова была рыдать. Рыдать. Новое чувство жизни, очередное, о котором я утеряла память. Седой ливень покинул меня быстро, оставив рядом со мной — на подушке, часть своего спокойствия. Я обещала его ждать, я клялась слушаться дружелюбных существ. Ночи перестали приносить мне желанную тишину, теперь они были наполнены стонами теневых мучеников, и скрежетом грязных чудовищ. Лишь луна оставалась покойной, и я невольно все чаще вглядывалась в её мудрый белый лик, по прежнему не в силах слышать её голоса. — Я понимаю, — киваю, вновь смотря на ласковое лицо Рака. Она стала часто приходить ко мне. Наши встречи были мимолетными, мне удавалось лишь зацепить её выражение милого лица, запечатлив в памяти как нечто успокоительное. — Мало что. Если бы можно было избавиться от твоих инъекций… — Рак медленно запрокидывает голову назад, подставляя мягкий профиль бледным лучам посреди ночного сумрака. — Они ведь. Причина… Моего состояния? — мне удаётся говорить лишь невпопад, криво озвучивал беспорядочные мысли. Её слова были чёткими, и мне все сложнее было понимать их смысл, пропуская через затвердевшее сознание. Мне было странно, от того, что милое существо открыто говорило о важных для меня вещах, хотя игнорируя мои вопросы, и продолжая вести свой монолог, словно в пустоту, сквозь меня. — Они. Здесь все по сути причина. — А. Монстры? — Рак смотрит на меня с наставнической нежностью, и я вновь под щелчок в черепе запечатляю её извечно ласковую улыбку на тонких аккуратный губах. Останавливаюсь, переминаясь на коленях, заглядывая через её худое плечо на массивы оконного стекла, где беснуются мои кошмары. Она спокойная. Нежная и женственная, и та женская ранимость, та спокойная отреченность на лице — все выводили меня на единое слово. Я не могу вспомнить его звучание, но столь сладко и тоскующе одновременно оно отзывается у меня в сердце, при одной мысли о своём существовании. Это больно, но я по-прежнему выжидаю следующего урока, с трепетом относясь к каждому нашему пересечению с Раком. Она приходила каждый раз только ночью, рассказывая мне что-то, и я порой засыпала в тихом умиротворении у неё на тёплых коленях, убаюкиваемая бережным поглаживанием сухих рук по голове. Тот день был последним когда мы виделись. Она по знакомому маршруту появилась в спальнях раньше привычного, беззвучно вышагивая ко мне босыми ступнями, и протягивая на встречу руку. Мы шли по широкому коридору на встречу воспитательницам, которые должны были вести меня на очередную терапию. Ещё на приличном участке от фигур в белых халатах я встрепенулась, настороженно поглядывая на идущую рядом девушку. Она по прежнему улыбалась, а я со страхом ожидала её последних слов. — Ты быстро поняла, что происходит. — милое существо наконец заговорило, ласковым тонов снова вызывая щемящую грусть по забытому слову, — Не теряй свою память о дарах, и береги разум от чужих слов. Ты должна это уметь. — Силуэты нянек замаячили ближе, и Рак замедлила шаг, когда я наконец заметила в нежности её извечной улыбки то, что так долго искала — печаль. — Ты ждёшь урока от меня. — милое явление приостановилось, на мгновение заглядывая мне в глаза, вызывающие ещё большие приступы тоски. — Забери от меня все, что только можешь. — *** Я получила её дар. Он оказался ещё более мучительнее прежних. Печаль. Безграничное чувство тоски и грусти, нежной, и надломленной. Это боль, одна из сильнейших и невыносимых, поглощающих все внутренности, и оставляющих за собой лишь пустоту. У Рака было ранение на самом сердце — там, где разрезы не перестанут кровоточить. Эту муку она отдала мне, вместе с последними произнесенными словами, содержащими в себе куда большее, чем можно услышать. Мама. Я вспомнила эту тоску. Мама. Я взяла это звучание в дар, рыдая от нестерпимой боли. На сердце. Ранимое сердце. Мама. Она донесла до меня это слово.