Колыбель пустого неба

Лев. Дни сменялись ночами. Сутки протекали белыми лавинами, сливаясь с мрачным оттенком стен. Часы моей индивидуальной терапии сокращались с каждой вечерней инъекцией, вскоре и вовсе приставив меня как и прежде к общим занятиям. Только иглы неизменно вонзались в мою плоть, с завидной частотой вливая новые порции жгучей жидкости. Тени по ночам продолжали ковырять когтистыми лапами стекла спален. Они исчезали с рассветом, а я, повинуясь добродушным наставлениям ливня, все меньше старалась видеть в них угрозу. Теперь чёрные клубки в углах, и вечные мучительные стоны казались обыденными. Поддаваясь разливающейся в теле уверенности, словно забывая о прежней дрожи, в одну из ночей я сползла с кровати, на коленях добираясь до клубящейся на стыке плинтуса тьмы. Протянув руку, с желанием окончательно избавиться от парализующего по ночам страха, коснулась кончиками пальцев края лёгкой чёрной дымки, затем со стоном отскакивая в сторону, и с испугом наблюдая за распахнутыми в миг пастями монстров. Слушая их дикий хрип, я боле ни разу не решалась контактировать с ними. В нашу группу в один из привычных дней привели новенькую. Сухая женщина с широкими плечами, и чёрными беспокойными глазами бешено металась подле двери несколько первых суток, прерываясь лишь когда усталость и голод заставляли её организм отключиться, тогда грузными мешком она засыпала у дверного косяка, сопя и постанывая в тревожном сне. Её периодически скручивали в смертельной рубашке санитары, уводя на целый день в неизвестном направлении. Женщина вскоре истощала. Она отказывалась от еды. Возможно из-за недостатка сил, или же из-за очередной терапии, через какое-то время она перестала изводить себя терзаниями, расхаживая по площади спален и тихонько всхлипывая. А затем и вовсе забивалась в дальний угол. Я не решалась приближаться к ней. Помнила и повторяла все вырученные уроки добрых существ, а за сим не желала привлекать ни чьего внимания. Вскоре, обо мне действительно забыли. Даже для воспитательниц я стала жалким подобием белой тени, и только извечные инъекции оставались неизменными. А я продолжала ждать следующего урока, незаметно выглядывая в каждом из присутствующих своего будущего, нового друга. *** Вечер. В коридорах зажглись голубые лампы, в помещении без окон создавая мягкий сумрак. После очередной беседы с профессором мощный детина санитар силком выволок меня за дверь кабинета, по лёгкому мановению руки беседующего до этого момента мужчины жёстко указывая мне ожидать его подле двери (не шага в сторону!), пока сам он скрылся в дверном проёме, прикрыв за собой ход деревянным полотном. Я стояла неровно, раскачиваясь на пятках и растирая ладонями плечи под тонкой тканью длинной рубахи. За дверью доносились глухие голоса, и я подумала, что профессор даёт какие-то указания на мой счёт. Тень, отбрасываемая мной, зловеще шевелилась, и я старательно отводила взгляд в сторону. То на яркие лампы под потолком, добиваясь темных пятен перед глазами, то на закрытый дверной проем кабинета, словно в силах увидеть происходящее за преградой. Когда спустя пару минут метаний, я снова повернула голову в сторону злобно копошащейся тени, то тут же с сдавленным хрипом подскочила на месте, подпрыгивая и для успокоения слушая тихий перестук собственной мягкой обуви. На застывшей в чётком силуэте тени, ехидно рисовалась чудовищно широкая белая улыбка. Моя паника увеличилась в троекратно, когда на мое плечо, казалось бы успокаивающе, легла чья-то теплая ладонь. Вместе с ядовито хохочущей тенью меня спешно тащили в сторону крайней в узком коридоре двери. — Тебе не больно? — первое, что спросил Он, уже мягче заводя меня в крохотную комнату, — как видимо, предназначенную для склада чего-то бесполезного, — и осторожно заслонил собой от зияющего дверного проема. В грудине вновь всколыхнулось то синее тягучее марево, ныне принимаемое мной, как один из драгоценных подарков. В той темной бездне снова забурлило чувство, которому я уже знаю название — тоска. Я замерла, в предчувствии нового урока. — У нас немного времени. Я постараюсь говорить кратко. — он поглядел на меня жидким золотом глаз, и добавил, — Лев. Я встрепенулась. Внизу живота неумолимо скручивался узел, и я невольно вжала голову в плечи, прислушиваясь к вновь обретаемому. Я ощущала это раньше? Могу ли вспомнить, если так, как именуется? Доброе существо назвало мне имя. Я не гадала, не находила ответ в эфемерных движениях, — мне просто объяснили. — Они пичкают вас всем, чем только можно. И галлюциногенами, и прочими психотропными в целом. — Лев повел плечами в белом санитарском халате, уставившись золотыми блюдцами куда-то в потолок. Я взглянула туда же. — Многие из вас действительно больны. Этим проще прикрывать ваши исчезновения. И внушать вам всю ересь. Ты понимаешь меня? После всех процедур отвозят на стол. А что потом будет с вашим телом — только здешним уродам известно. Хочешь расскажу? Я помолчала, а затем кивнула, все ещё с трудом улавливая самое важное. — Некоторых режут на ломти, а затем скрепляют во едино заново, и продают любителям извращений. Не уверены, как это может работать, но было замечено. Иногда группами выводят на задний двор, там есть котельная. Там же рядом вальеры с собаками. Ты знала, что здесь есть псы? Некоторых из вас могут сталкивать на растерзание. Как правило, это те, которые понимают больше положенного. И видят. — А что же.? — я сглотнула, — Со всеми так? — По большей части нет. Почти всех из сюда попадающих разбирают на органы. Не всех, потому что те препараты, которыми вас кормят, тоже убивает ваш организм. Некоторые более сильные — именно после них людей уводят на обычную бойню. Ты одна из таких. Не выдержав, я сложила ладони на низ живота, ощущая, как отвратно медленно в голову приходит ясность, как жгуче обливает мне спину страхом неизбежное. — Тебя отведут в одно из «забивочных» мест примерно через пару недель. Может чуть позже, мы ещё не знаем точно. Если не забудешься раньше. — что такое «забудешься», я интересоваться не стала. От чего-то мне все больше хотелось закрыть уши, но я упрямо сдавливала пальцами кожу, не позволяя себе уходить от реальности. Я помнила дары моих добрых друзей. — Что ещё можешь рассказать? — выдавила из себя я, когда Лев замолк, как-то странно из-под ресниц разглядывая меня. Он дернулся, обернувшись на просвет у дверного косяка, словно услышал нечто. — Больше внутривенных не будет. — я едва разобрала в мыслях, что означает «внутривенные», — Теперь только перорально. Раз в сутки. Я покажу тебе кое-что, но ты запоминай. — он подошёл ближе, в пальцах крутя неизвестно откуда возникшую широкую таблетку. — Вот так. И не смей глотать! — осторожно вложив пластинку в рот, он языком подвинул ее за верхнюю губу. Я отступила. В сумраке помещения белизной светились острые клыки. — Нам рот осматривают… — У тебя не заметят. Из коридора послышался шум. Голос с каждым словом становился громче, и санитар, внезапно обнаруживший мою пропажу, зашелся диким хрипом прямо за дверью, затем засеменив прочь. — Ты гадаешь, что же я дам тебе. — Лев подошёл почти вплотную, складывая руки у меня на бедрах, и пристально воззрился мне в глаза. — Я думаю… — я замялась, вглядываясь в золотые радужки, что меряют меж нашими лицами расстояния в половину ногтя на мизинце. Почти нос к носу, он заспешил: — Все Они преподносили тебе слишком весомые дары. Все Они спасали тебя, отдавая важные части самих себя. Так вот я не дарую тебе благодать. Ты возьмёшь порок. — я с силой подалась назад, пытаясь вырваться из полуобъятий златоглазого Льва, но только сдавленно застонала, когда острые когти с нажимом впились мне в поясницу. Паника на миг ворвалась в мысли, я с остервенением шарила пальцами по крепко сжимающим ягодицы рукам. Мне казалось, что вот-вот из-под ран потечёт жёлтая смазка. — Я отдаю тебе гордыню. С ней ты будешь помнить о важности сохранять разум. С ней ты сможешь смотреть на окружение ясно. Пороки приземляют людей, в то же время превознося и делая живыми. Лев наконец отступил, уже с большей отстраненностью оглядывая меня с высоты своего роста. Отойдя на шаг, он толкнул дверь, от чего полоска света разрослась в прохладного цвета проем. С последним шагом, по мне пробежалась волна мурашек, через мгновение становясь покалыванием на кончиках ледяных пальцев. Движением в животе скрутила последняя судорога — особенно сильная, — а затем прежний покой заставил меня выйти в коридор, глядя на молчавшего в серой мелкой комнате Льва. — Это не единственное, что я тебе отдал. — и кивнув на прощание, он удалился прочь, не позволяя мне вымолвить и слова. Ещё слишком многое я хотела спросить у равнодушного, но от того не менее доброго существа.