Школа: территория выживания.

      В этом мире сила — это боль, все хорошие качества — плохие, а любовь — наказание, если у тебя есть хоть какие-то отличия от общей массы.       Арт никогда не защищается: знает, что только так всё заканчивается без серьёзных повреждений. Сдаться и перетерпеть — мудрый ход, который он выбирает ежедневно, ежеминутно. Притвориться сломленным это принцип, которого он придерживается по жизни.       У Киры свои ходы — это постоянные притворства и лазейки. Надеть маску — и всё. Она вообще без принципов, если только это не принцип выживания. Именно так. Пока они находятся в школе, основной принцип — выжить на этой территории. Которая каждый раз словно новая, хотя здания, переходы и обходные пути знакомы с детства.       Она — борец по натуре и считает неправильным опускать руки. Он — немного глуп в глазах Киры и до нелепого непоколебим в своей воле, от того слаб. Она — вообще не взрослеет, сколько бы ни проходило времени. А ещё Кира просто не понимает, насколько нужно быть тупым, чтобы не осознавать мотивы своих действий и продолжать вести себя вот так.       Кира валяется на разодранном боку и давится кровью, наблюдая, как по лицу не опускающего руки Арта заезжают костлявым локтем. Как в район лопаток Арта впечатываются грязной подошвой импортного кроссовка. Как такому принципиальному Арту, приземлившемуся ладонями на острые камни, разбивают лицо, как слабака Арта ставят на колени в лужу и хватают за грязные каштановые волосы, приподнимая его голову над землёй, как все четверо по очереди пинают его по рёбрам. Кира смотрит на Арта, который вот-вот потеряет сознание, и горько смеётся. Потому что Арт — идиот: даже в таком состоянии пытается дать отпор. Потому что это абсурд — не понимать, что нет никакого выхода, нет смысла дёргаться и даже кричать. А когда трое, сплюнув в лицо Арту каждый в свою очередь, уходят и оставляют его один на один с тем, кто опускается рядом тяжёлой тёмной тенью, Арт, еле разжав вывернутые кем-то руки, сгребая землю и давясь пылью, умудряется проговорить: «Это всё, на что вы способны, парни?»       Кира громко вздыхает, прикрыв глаза, и поворачивается в другую сторону. Асфальт под ней холодный и пыльный и скользкий после дождя, что думать о простуде совсем не хочется. Хочется просто сдохнуть прямо здесь и сейчас, на глазах у Арта. Показать, что его ждёт, если он не прекратит строить из себя рыцаря справедливости и доказывать всем вокруг, не видящим в них живых людей, что ни один человек не заслуживает такого отношения. Ни Дневной, ни Сумеречный. Но здесь, за сеткой это никому не интересно. Твой морализм засунь себе в энное место, слышишь, Арт?!       Арт воспитан так: в морали, доброте и заботе; он милосердный, честный и искренний. Он помогает бездомным и нищим, ненавидит ложь, притворство, жадность и эгоизм. Иными словами, ведёт себя как гость с другой планеты.       Арт — серое, блёклое, но стойкое пятно, сильно действующее на нервы. Арт продолжает верить в честь и достоинство, которых не существует.       Кира откровенно считает Арта жалким. Не потому, что он — мишень для выброса адреналина и отрицательных эмоций, а потому, что он до сих пор пытается доказать всем вокруг, что им есть за что бороться. И потому, что этот идиот сам к тому готов.       — Эгоистка, — доносится со стороны спины.       Кира игнорирует. Вода в кране туалета грязная, в ржавчине, каком-то воске и хлоре настолько, что хочется выплюнуть. Кира осматривает повреждения, чудом не сломанные зубы, окрашенные собственной кровью, сплёвывает в раковину, чуть не прямо ему на руку, Арт отходит и скатывается по стене. Кира смотрит в замызганное зеркало. Ощупывает лицо. Все эти синяки и ссадины, все кровоподтёки, трещины в костях не особо ощутимы ей в данный момент.       Тело не ощущается в прямом смысле: Кира будто под дешёвым лидокаином, помутнившим рассудок и понимание и отключившим в мозгу все функции — особенно те, которые отвечают за боль и совесть. Она не понимает физически, почему не слышна вода в кране, почему не бьёт по перепонкам ветер из покосившейся форточки, почему из коридора не доносится шума. Голос Арта вообще похож на приглушённую звуковую помеху.       — Ты могла бы мне помочь, — тот становится рядом и привычными движениями начинает смывать с себя следы побоев.       Туалет на третьем этаже под школьной крышей — давно заброшенное и никому не нужное место. Его закрыли год назад, потому что так и не распределили, кто же всё-таки будет пользоваться. Учащиеся все лампочки повыдергали, а чинить никто не собирался. Поэтому здесь жутко темно, но через маленький просвет в дырявой металлической сетке за окном высоко под потолком проникают редкие солнечные лучи: Кира пару месяцев назад оттёрла рукавом пыль с оконного стекла. А Арт был бы не Арт, если бы не выкрал ключ у охраны, не сделал дубликат, а потом тактично кинул Кире в руку во время бега по лестницам прочь от очередной партии свежеиспечённых уродов. Эдакое одолжение сделал, проявил заботу. Помог. Правда, забыл уточнить, нужна ли Кире его помощь вообще и нужен ли он сам, что и есть главный вопрос.       — Ты оглохла там?       Голос Арта всё ещё кажется помехой, но Кира отчётливо чувствует его присутствие. Да и видит его через треснутое заляпанное зеркало, над полуоторванной от стены раковиной. Арту досталось намного больше, чем могло бы, непонятно, как он ещё нашёл в себе силы, чтобы соскрести себя с асфальта и поднялся сюда, вместо того, чтобы снова взломать туалет на первом этаже. По старой схеме. У него же есть ключ! Так почему пошёл за ней? Эта его забота ей поперёк раздолбанных рёбер! Кира немного недоумевает, но в силу отсутствия заинтересованности вообще в нём, как в некоем живом объекте вне драки, не подаёт вида: не хочет распыляться на излишние проявления эмоций. На территории школы это не в её компетенции. Брат ясно предупредил.       — С чего мне помогать тебе?       Сильно зажмурившись, Арт на полу наклоняется к рюкзаку, валявшемуся на уровне колен с её стороны, и тянет из него новый бутылёк с перекисью водорода и парочку ватных дисков. У неё сильно кровит губа — умываясь, нечаянно сковырнула подсохшую рану, — на щеке красуется лиловая ссадина, а нос, скорее всего, сломан, но Кира молчит, стиснув зубы, потому что характер не позволяет ей разводить розовые сопли с таких глупостей. Да и на фоне Арта у неё вообще идеальное тело сейчас.       У Арта разбито всё лицо. Он стоит, хватая ртом воздух часто, маленькими порциями, наверное, потому, что просто не может дышать или забыл вовсе как это делается, упирается ладонями в липнущую заплёванную раковину и трясётся как в лихорадке. Арту не холодно, просто всё тело прошибает болью, которую терпеть невозможно. Кире ли не понимать его сейчас? Да и не только сейчас. Да и в принципе его. Она смотрит на Арта всё так же через зеркало, и подмечает, что тот не в состоянии даже веки поднять и жмурится — на оба глаза неслабо так опухло.       — С того, что мы с тобой в одной лодке.       Голос у Арта мелко дрожит не меньше его самого, но Кире плевать на это. Она наблюдала слишком долго за тупицей, следующим своим великим принципам справедливости и пыталась выгородить слишком часто, что самой прилетать стало, но Арт как оставлял впечатление человека, чью психику расписали в старых, давно растоптанных книгах — этакого мечтателя моралиста, так и продолжает оставлять. Арт ведь, конечно, не такой, как все! Он не принимает идею, ему подавай законы и правила, не хочет учиться махать кулаками, чтобы даже не постоять за себя, а просто дожить, доползти до следующих сумерек. Для него неприемлемо и даже трусливо — сбежать с поля боя, чтобы уберечь себя от очередного издевательства. Арт — болван, и такие, как он, не выживают в мире. Он напоминает крохотного жалкого щенка под дождём, окружённого взрослыми мастями и пытающегося перегрызть бронированные шкуры молочными клыками — показать, что ОН так просто не сдастся. Кира смеётся над ним раз за разом. Что ж у него — так плохо с инстинктом самосохранения что ли?       — В жизни ничего тупее не слышала, — бросает Кира.       Арт грустно смеётся. Ждать поддержки от такого человека, как Кира, бессмысленно и в высшей степени наивно, в наивысшей — реально тупее ничего не придумаешь. Но он ждёт и надеется из раза в раз прочитать в ней хоть что-то. Только потому, что Кира — другая. Немного совсем, но другая. И он слепо пытается найти это различие и лелеет мысль сохранить его, когда отыщет, а Кира всё сбегает и уворачивается. Потому что не нужен ей никто в её лодке. Кира по жизни одиночка; у неё нет ни друзей, ни связей, чтобы пробиться в элиту города. Но Кира всё равно другая. Она скорее притворится мёртвой, чем сбежит, хоть и говорит обратное. Она скорее подойдёт и поднимет, когда никто не видит, чем ударит. Потому что Кира беспокоится не о репутации, а о собственной совести. Потому что репутация — это лишь то, что думают о тебе другие, говорит она так. А то, что они там подумают — это их проблемы. Арт считает эту мысль здравой. Кира, впрочем, видит это по его выражению лица, но не пытается доказать ничего. Лишь тяжело вздыхает всякий раз и закатывает глаза, пробормотав под нос «Когда же ты повзрослеешь?», и опять от него отворачивается.       — Себя хотя бы не обманывай.       Звучит, как точка и это должно бы радовать, можно наконец уйти, вот только Кира не может сдвинуться с места, потому что Арт стоит рядом, потому что его колени в грязи, потому что у него на лице и шее нет живого места, потому что руки, которыми он вцепился в обод раковины, не могут выпрямить его в правильное положение, а ноги не держат вертикально. Кире, может быть, и плевать на Арта, да и на всех вокруг, кроме родителей и брата, но у неё осталась та самая прожжённая совесть, о которой она не любит, но готова кричать. И она сто процентов уверена, что не умрёт, если остановит ему кровь листом из тетради с домашней работой, поэтому ставит перед Артом полупрозрачный бутылёк с перекисью, а сверху, на крышку, раскладывает пирамидкой чистые ватные диски. А потом отходит на пару метров в сторону и садится на пол у стены: достаёт зажигалку, щёлкает раз за разом и смотрит на пламя, опустив ресницы, запрокидывает голову, прислонив затылок к холодной потресканной плитке на стене.       — У меня пальцы не слушаются, — честно признаётся Арт, безуспешно пытаясь открутить несчастную бутылку. — Ты можешь…       — Ну разбей вон, об стену.       — Не будь же такой! — Арт шипит сквозь разбитые зубы и губы, повернувшись к ней лицом. — Ты же видела, как мне прилетело.       — Сам виноват, — Кира снова зажигает пламя и через пару мгновений слышит, как Арт грузно сваливается рядом.       — Я что, на рожон полез или ты? — как-то совсем тихо, даже робко уточняет Арт и выхватывает у неё зажигалку, бесцеремонно меняя предмет на бутылёк. — О, фирменная! — замечая в блеске пламени метку.       — Отцовская, — бросает Кира нехотя.       Она устала и не хочет ругаться, поэтому быстро проворачивает пробку до щелчка, скидывает ту куда-то на него, смачивает ватные диски обильно обеззараживающей дрянью и протягивает один и второй Арту, хотя только что примеривалась к синяку на своём лице. Он сидит всё так же, с закрытыми глазами, и не реагирует. Только тратит несчастную жидкость в зажигалке.       — Не борзей.       В Арте как говорится глазу зацепиться не за что, и Кире кажется, что его даже украшают как будто пожёванные губы, к которым он без страха приближает пламя, и скулы, разбитые практически в мясо. Ещё Кире нравится отбирать у Арта зажигалку, нарочно задевая пламенем каждую кровоточащую трещину на нижней губе, и нравится задевать пальцем так же, его свежие царапины на скулах. А больше всего нравится его шипение от боли.       — Ты серьёзно?!       — Я думала, ты уснул, — Кира кивает на ватные диски.       — Сумасшедшая, — Арт щурится, прикладывая диск разными сторонами к ранам на пальцах рук, швырнув на пол расцарапанные почти без лоска чёрные перчатки. — Кира Сменкина опустилась до помощи смертным, с чего бы?       — Лицо обработай. Страшнее смерти, — дуя на пламя, произносит тихо и грозно Кира. — Даже крысы вон по углам разбежались.       — Зато ты теперь знаешь, что комната квадратная. Благодари крыс. Считать не надо.       — Очень смешно, — кидает с сарказмом Кира.       Арт усмехается, потому что да, Кира, ты права, — смешно. Видеть окровавленные диски, летящие на пол, как листья твоих тетрадей два часа назад под ботинками брата — смешно; слышать твоё болезненное дыхание с хрипом сквозь плевки кровью прямо за спиной — смешно; чувствовать твоё дрожащее плечо своим — вообще до боли в рёбрах смешно.       А вот ощущать удары по рёбрам, которые недавно хорошенько так посчитали, — не смешно совсем.       — Эй, — по-хамски обращается Кира. — Повернись, посмотрю.       И тянет на себя за ворот жилетки. Арта и так раздражает, что они сидят близко и болтают какую-то чушь, а тут ему ещё и девчонка приказывает, что делать. Арта не устраивает такое положение дел, такое обращение, если хамское отношение союзницы вообще можно назвать обращением, однако у него нет никаких сил даже на то, чтобы высказаться, не говоря о том, чтобы агрессивно отреагировать и вышвырнуть обнаглевшую вконец девицу из туалета. Но у Киры мелкие цепкие пальцы, да и сама она упрямец ещё тот, поэтому у Арта, которого так настойчиво притягивают от стены обратно к разбитому зеркалу уже за край футболки не остаётся выбора, кроме как толкнуть её на пол. А затем, и самому полететь следом.       — Арт! Какого? — успевает выкрикнуть Кира перед тем, как приземлиться почти на самые запястья рядом с Артом.       Который с размаху ударяется затылком о стык плиток в стенках и зажмуривается, но Кира не отпускает — держит крепко, заставляя неуютно морщиться, пока он совершает попытки усесться хоть немного удобнее изувеченными коленями на холодном бетонном полу, и нервно сглатывает, сообразив, в какой ситуации оказался: Кира сидит на коленях у него промеж ног, дышит часто и тяжело и, похоже, злится тоже неслабо.       — Кира, подожди! Я не хотел… я…       — Ты бессмертный, что ли?       — Нет. Всего лишь Дневной.       — А учишься с Сумеречными. Вот от того они тебя и мутузят. Переводись, дурак.       — Ты же тоже учишься днём!       — Из-за Закона Объединения, ты знаешь. И что? Они никогда не смирятся.       — А почему тебя? Ты же одна из них! — Кира поднимается и уходит прочь. — Кира!       — Отвали.       Арт вновь усмехается, не предпринимая попыток подняться с пола, и устремляет отёкшие глаза в жёлтый от разводов не раз случавшихся потопов потолок.