Школа: территория выживания.

      — Прячешься? — скалится Фил, подпирая плечом дерево, прислонившись спиной к которому сидит Кира.       — Шёл бы ты.       Кира жуёт хот-дог, разместившись прямо на земле. На улице достаточно ветрено и холодно, — дело идёт к зиме, но для Киры тишина в приоритете, чем надоедливые, незатыкающиеся голоса школьников эгоистов прямо над ухом посреди столовой.       Филу она рада настолько же, насколько рада паре по географии в четверти и не очень-то понимает, что он тут вообще забыл. Наверное, опять поссорился со своими и пришёл сюда ныть, потому что больше негде и некому, но Кира выслушивать не собирается, поэтому сразу решает показать одним взглядом, что ей далеко «до» и «на» его любовные разборки.       Филипп Черных богач и от того — нейтральная сторона: его не бьют, не достают на занятиях, но при этом не любят. У него нет проблем с учёбой, потому что сами уроки он почти не посещает, строчит только записки и клеит самолётики, но у него неплохо с дисциплиной: как неплохо? А так, что прогибается под папочку. У Киры всё наоборот до нельзя, но этот нейтрал всё равно пытается соорудить из кусочков Сумеречных и Дневных свою компанию, в которой все будут друг за друга горой и в которой геймпад общий по выходным и дружные прогулки с походами в кино на каникулах.       Фил любит отвесить сам, но уважает и боится Арта за его характер, а с Кирой общается, разве что, из жалости. Девчонка. С ней заговаривает иногда — хотя разговором такое назвать просто нельзя, скорее скоростным монологом, — из жалости делится целыми и неклеенными ни разу учебниками, которые у той вечно вылетают во время драки из сумки и приземляются то в грязь, то в лужу. И по этой же самой причине таскает для неё еду из столовой. Хот доги в основном. Горячие, небольшие и мимо элиты пронести несложно. Фил сам априори вписывается в элиту Сумеречных, но так — для галочки. Он просто есть. Он — нейтрал.       — Держи, — присаживаясь, протягивает Кире свежее зелёное яблоко. — Укуси.       — Мещерякову отнеси, этот битый больше рад будет твоему присутствию, ваша светлость, это же ты ему ботинком в лицо заехал? — Кира, не поднимая на него взгляд, продолжает доедать хот-дог.       — Завидовать — нехорошо, — смеётся тот. — Слушай, поднимайся, пока не отморозила себе что-нибудь.       Кира смотрит на него пару секунд, пытаясь понять, тупой этот парень или прикидывается, а потом, осознав, что, вероятнее всего, вариант первый — единственный правильный, закатывает глаза. Фил к такому поведению привык, поэтому ничуть не удивляется, когда Кира всё же поднимается на ноги и начинает отряхивать драные джинсы от травы и грязи. Делает она это не потому, что беспокоится о своём здоровье, а потому, что хочет уйти поскорее и просто побыть в одиночестве. Жаль, крыша занята. Она Артова. Там Его убежище, которое она просто не успела отвоевать и эта территория школы на карте Киры так и осталась белым пятном без красного карандаша.       — Не пытайся верховодить. Мы не друзья.       — А вот это обидно.       — Что, правда глаза режет? — под нос бурчит Кира, посильнее укутываясь в негреющую шёлковую блузку. Фил накидывает на неё свою куртку, которая тут же летит в грязь. И грустно смотрит на вещь. Ему не жаль, что она импортная. Ему жаль синяки на руках Киры и частично они там с его подачи. Когда Фил видит её, он не может осознать, что это девчонка — груша для битья. Для него самого Кира — олицетворение собственной совести. Поэтому Фил всегда молча поднимает свою одежду и сглатывает обиду. Но пробует снова и снова.       — Привыкай.       — С таким чуваком, как ты, это будет нетрудно, ты свой парень, Кира, но ты никогда не впишешься в эту тусовку и не отвяжешься от Арта. Потому что он тоже это знает, — Фил надкусывает кислое яблоко, провожая взглядом её прямую удаляющуюся спину.       Кире на это ответить элементарно нечего. Она только может махнуть рукой мимо его скулы. Впрочем, не так уж Фил и далёк от истины.       Взойдя на последний этаж, первое, что Кира видит, открыв дверь туалета, — блеск пламени. Пламя тусклое, рассеянное, и быстро гаснет, стоит только с размаху захлопнуть дверь. В помещении очень темно, не спасает даже просвет на оконном стекле: солнца нет, на улице пасмурно, поэтому свету в этих стенах просто неоткуда взяться.       С зажигалкой, около батареи, сидит Арт; Кира узнаёт его по ярко-вымазанным в крови волосам. Тот обнимает колени и сильно дрожит, одетый в одну тонкую серую футболку, на которой тоже красуется маленькое пятнышко крови — опять на кого-то нарвался. Батарея не горячая, точнее, едва тёплая, и это неудивительно, что Арт не может согреться, ведь за окном бушует настоящий шторм из ветра и дождя, а в окне туалета щели толщиной с палец, и в общем-то, здесь ни теплее, чем на улице. Зато спокойно и тихо. Можно подумать о своём.       Кира не хочет ничего говорить и жалеть тоже. Ей надоел до коликов и Арт, и его задвиги, из-за которых тот постоянно попадает в передряги. На полу, перед ним, валяются пара пустых зажигалок и такой же пустой коробок от спичек: наверняка из-за такого сквозняка свет перед ним погас уже не один раз, и наверняка Арт сейчас не в том состоянии, чтобы подняться и сгонять в ближайший ларёк за очередным коробком.       И Кира достаёт свою зажигалку. Кажется, Фил заразил её за эти несколько минут своей жалостью или она просто не хочет прослыть последней Сумеречной тварью, которая отобрала у Арта тёплую жилетку в эту зверскую погоду снаружи, а вдобавок разбила только поджившую губу; ей и вовсе не трудно скинуть с себя сумку, присесть на корточки рядом и один раз таки чиркнуть зажигалкой, чтобы зажечь для него этот бесполезный источник света.       — Спасибо, — неразборчиво гундосит Арт, утыкаясь разбитым и мокрым носом в свои колени.       — Заткнись.       Человек, который всегда склонен помочь другому человеку, когда это ему самому чего-то стоит. Кира не помнит, где это вычитала, и не знает, зачем вообще, но почему-то обличает эту фразу в какие-то бессмысленные реальные краски, только когда оказывается рядом с Артом.       А с Артом грустно, пусто, холодно, сложно и немного опасно. Кира понимает, что рано или поздно ей придётся поплатиться за их взаимодействие, за то что вдвоём управляют тем, что Арт называет «лодкой». Арт — мишень номер один для каждого обиженного на судьбу и брошенного на произвол в школе за проволочной сетью, и пока он не встретил своего покровителя, который будет защищать его, никто не упустит случай запачкать его каштановые короткие и лохматые волосы кровью, совсем не метаморфически напомнив ему, как в этой поганой школе ненавидели его отца. Как его били, таскали за шкирку по асфальту, сдирали, стёсывали кожу об каменные разбитые лестницы и как разделяли их обоих — его мать и его отца, заставляя презирать друг друга и обходить стороной по закону Дневных и Сумеречных людей. Потому что такой союз — бедствие и катастрофа для законопослушного мира. Потому что о таких парах пишут книги и снимают психологические триллеры с элементами треша. Потому что именно такие влюблённые обычным солнечным днём приходят на учёбу с травматами и пристреливают всех, как выдр на охоте, кто над ними издевался, смеялся или хотя бы раз скосил глаза.       Родители Арта с юности позволяли бить и калечить себя, а своего ребёнка воспитали, как полную свою противоположность — вырастили воином и борцом за справедливость. И теперь он должен платить за прививку своего характера физическим здоровьем и психической устойчивостью к вирусу мира. Кира считает это полной безответственностью с их стороны.       — Прости, — шепчет Арт.       Кире хочется уйти. Просто встать и уйти, чтобы не видеть, как Арт строит из себя сильного мира сего. Почему-то именно такие моменты переносятся ей тяжелее всего. Не те, когда Арта крошат у неё на глазах, как грушу с песком и не те, когда Арт зашивает собственные раны обеззараженной хлоргексидином иглой над грязной школьной раковиной и морщится от боли, а те, когда он не просит помощи, в которой нуждается.       Арт никогда не плачет, улыбается только, но его состояние души и жажда жизни в отличие от её никогда не плавает где-то на дне и не представляется несуществующей гранью. Арт всегда избитый и грязный волоком тянет своё изуродованное побоями тело к Кире, когда его избивают до потери пульса на несколько секунд и бросают где-то посреди проезжей части. Даже если не чувствует вообще ничего, он тащит остатки её в безопасное место — спасает от погибели. Защищает от смерти. Арт знает, что Кира не поблагодарит его и даже руку не подаст, когда очнётся и поднимется, просто уйдёт, но ему не надо: приходить на помощь нужно, ничего не требуя взамен — так научили родители.       Киру и её брата Вика родители учили выживать и не привязываться. Ни к кому и никогда. Потому что мать всегда говорила: только так вы никому и никогда не будете нужны, но останетесь нужными самим себе. Наверное, в этом и есть их главное отличие.       — Дурак, — одними губами цедит Кира, падая рядом.       Арт тут же жмётся к плечу, почувствовав тепло, — не нарочно, а скорее инстинктивно. И Кире не остаётся ничего, кроме как громко вздохнуть, открывая его измученной голове без живого места побольше пространства на её плече. Только сумку снять не успела и ремень ему трёт по свежим царапинам, но наверное лишь это самое чувство позволяет Арту немного согреться в такую стужу. Время от времени, разумеется. Между ними нет недосказанностей, между ними нет чувств — только пустота и тишина. И темень почти до кромешной, слабо освещённая светом от зажигалки в руке «своего парня», который никогда и не станет своим. Ни для кого. Потому что мать права: Кира нужна только себе самой.       И Кира достаёт из пачки сразу две спички, бросая коробок на пол перед их ногами. Себе и Арту — и перехватив его замёрзшую ладонь, вручает переломанную спичку, быстро заменяет на целую, но Арт неловким движением раненных пальцев выхватывает ту. В итоге перед ними в луже туалетной воды валяется и коробок и целая спичка, а между ними остаётся только эта — сломанная. Кира хмурится и не кричит, не срывается на него сейчас и не бьёт в скулы. Крошечная забота с её стороны кажется Арту миражом или сном, чем-то очень странным, будто видением из параллельного мира, но он всё равно принимает её, а потом улыбается, слабо вздёргивая уголком губ — случайно видит такую же улыбку на её лице сквозь разбитое зеркало над раковиной, наверное впервые за последние лет десять. Она улыбается сейчас, потому что знает и помнит их первый совсем не детский разговор будучи детьми, когда оба укрылись от погони в кладовке под лестницей на первом этаже. Если он жалуется на отсутствие поддержки, с её стороны, это прямое доказательство того, что он её вообще не заслуживает. И Арт не жаловался никогда. Он и сейчас не жалуется, хотя у него есть все на то причины. Арт кусает сломанную спичку, зажимая одними губами, вдыхает глубоко и выдыхает через нос с каким-то сипением, потому что не способен поднять оледеневшую ладонь и подцепить пальцами, чтобы выдрать втолкнутую ей нарочно в рану между губами спичку и отвести её в сторону от себя. Не способен, ни на что. Об этом же напоминает себе Кира, но не жалуется ни ему ни… Никому.       Прямо на полу лежит расслабленная рука Киры между ними, она давно выпустила его ладонь, а сам он, закрыв глаза, опираясь скрюченной спиной и затылком о неровные секции батареи, не спросив разрешения, пытается обнять Киру за эту самую руку. В его действиях нет злого умысла, он не собирается выдёргивать ей конечность, смеясь, как тот рыжий увалень из класса, ему просто до жути холодно, и это единственная причина. На Кире всё ещё красуется его мягкая жилетка и она немного, но нагрелась от температуры её тела и подсохла после лужи, в которой Кира уже сегодня полежала с руки Сумеречных и к которой хочется прижаться и немного согреться, Арт просто не может упустить такой шанс.       К удивлению, Кира не отталкивает. Даже не обзывается и не кидается грубыми фразами, не требует убрать руки и не говорит, куда она их вставит в противном случае. Арту, конечно, не так тепло, как хотелось бы, но это лучше, чем ничего, да и присутствие рядом человека, пусть этот человек даже Кира, сейчас немного успокаивает разорванные нервы.       За окном всё ещё гудит, в трещинах шумит ветер — Арт не может вспомнить, чтобы за последние пару-тройку лет был такой сильный ветер, — и зажигалка уже почти без зажигательной жидкости то и дело гаснет перед ними от промозглого и сырого сквозняка в эти щели, но Кира молча наклоняется к ней и медленно поджигает, каждый раз, так тихо и умиротворённо, словно боится спугнуть Арта — и вновь зажигает, возвращаясь на место спиной к батарее и засматриваясь на маленький огонёк над металлическим корпусом. Оба догадываются, что уроки давно закончились, а вечерние элективные курсы девятиклассников подходят к логическому концу, обоим бежать после звонка далеко и надолго, в разные стороны. Ему под сетку в район Дневных, ей — через дыру в сетке к Сумеречным и оба, жмурясь на потухшую уже в который раз зажигалку, чего-то выжидают, не проронив ни слова, и даже не пытаются встать на окоченевшие ноги.       Кира задумывается вновь. Когда человек вам не нравится, вы просто найдёте любые поводы, лишь бы отказать ему в помощи, а если наоборот, если нравится, вы всегда убедите себя любым пустяком, что ему необходимо помочь.       Кира с детства так опасалась ощущения оторванных с кожей эмоций, что оправдывала своё одиночество грубым и неприступным характером, за что быстро заработала звание «парня». И словцо уже настолько к ней прикипело, что стало этой второй кожей. Её бронёй. Парень, так парень. Думайте, что хотите. Кира — человек, который в своём одиночестве никогда не скучает; только так она объясняет свою ненависть к людям и так обосновывает ночные доводы о том, что ей не нужен никакой покровитель и вообще защита. К чему она? Её всё равно рано или поздно прибьют в стенах школы Выживания. Она как рыба в сетке — не занырнуть, не вынырнуть и не укусить тоже, потому что воздуха в лёгких на это не хватит. Даже на это.       Кира — изгой среди своих; внутри неё нет чего-то хорошего, светлого, в ней отсутствует моральный принцип о сострадании к другим и человеческом отношении, — она просто и банально ничего не чувствует. Вот только всё это почему-то идёт по наклонной, когда Арт жалко жмётся щекой к её плечу. А Кира сидит рядом с ним и крошится, крошится, крошится.       Арт всё ещё дрожит, потому что не может поймать неуловимое тепло, Кира же в последний раз поджигает отцовскую зажигалку, которую выкинет сегодня без жалости и хоть какого-то трепета в душе в урну на территории района Сумеречных. Сейчас она старается особо не двигаться, потому что в такой близости с Артом, буквально дышит мыслью, что вот-вот взорвётся. Её раздражает, как Арт касается её, раздражает, как тот дышит рядом и прижимается так отчаянно, раздражает, как тот молчит и не пытается оправдать свои действия или рассказать, куда опять умудрился влезть. Но больше всего её раздражает, что Арт сидит с ней здесь вместо того, чтобы пойти на уроки, досидеть их, доползти до дома, там залезть под тёплое одеяло, выпить какао или что там пьют в таких ситуациях, и просто заснуть, забыв этот день, как страшный сон. Арт сидит с ней битый час и держится за свою жилетку на ней, как за последнюю горячую тарелку в жизни, и Киру безумно бесит вся эта ситуация, потому что они опять здесь вдвоём застряли и опять напоминают каких-то старых друзей.       У Киры нет друзей и никогда не было. Она не верит в россказни про дружбу, как не верит и в любовь, и считает подобные связи продуктом чуть ли не эпохи романтизма. Когда там эти — рыцари, драконы, дамы бошки друг другу за эту самую любовь сносили.       Люди вроде него могут кричать о морали и законах нравственности, могут собираться парами и компаниями и притворяться, что друг за друга горой. Они могут строить из себя кого угодно — друзей, братьев и сестёр, близких и родных и любимых — оставаться при этом безумно далеко в душе, полной лицемерия и элементарной жалости. Но не к близкому и родному, а к самим себе и жалкому существованию, которое они влачат всю жизнь; Кира плавала. Знает. Она соврёт, если скажет, что на этой планете есть человек, ради которого она могла бы умереть. Она подавится гордостью, если скажет, что в это верить — неправильно и нелогично. Кира доверяет только одному человеку — которого видит в отражении зеркала каждый день — и для неё не существует ни причины, ни смысла доверять кому-то ещё.       Арт для Киры — проблема. Такая режущая, чесучая и неприятная. Не потому, что к нему страшно привыкнуть, а потому, что в нём Кира видит саму себя. Потому что в нём чувствует тот же уровень безысходности — критический, приближающийся к разрушению, тянущий с неодолимой силой на уровень безверия. А Кира больше всего боится перестать верить. Ни в этот прогнивший мир. В себя. Поэтому Кира считает Арта жалким, хотя какова она? Кто она сама в этом мире? Разве выше его? У неё даже нет этих глупых моральных принципов — нет такого единственного стимула жить дальше. Не ради того, чтобы дожить сегодняшний день, а ради цели. Потому что и цели-то у неё нет. Разбитая и сломанная, она уходит в тень собирать себя по кусочкам, чтобы искусственно её выродить. Цель: прожить хотя бы день. До сумерек.       Разве они, как говорил тогда Арт, не в одной лодке?       Мысли путаются, стоит только огоньку вновь погаснуть, а жидкости в зажигалке — закончиться окончательно. Кира поднимается на ноги, быстрым движением скинув с себя жилетку, и, оставшись в одной блузке с безрукавкой, протягивает её Арту, который не верит в то, что видит. Потому что Кира упорно стоит и ждёт, пока тот примет его же жилетку и укутается в неё. А потом, удостоверившись, что Арт натянул её на себя и утонул в ней по грудь, срывается с места и резко захлопывает дверь туалета, бросив ему под ноги последнюю спичку.       Ещё учитель Аристотеля Платон говорил: Помощь — препятствие для существующего или возможного зла. Но Арт не верит, что Кира и есть то зло, как бы упрямо он ни пытался доказать себе обратное, он даже не хочет искать повод, чтобы принять это просто как факт. Просто потому, что она Сумеречная. Он видит её. Настоящую. Всеми силами отталкивающую от себя каждого, склонную больше на сторону грубых и резких выпадов и наигранному безразличию, чем к пониманию, но помогающую безвозмездно, как учили его и делящуюся самым последним.       Кира лучше его. Во сто крат. Арт это знает. Ему даже понимать и разбираться во всех этих Дневных и Сумеречных людях не надо, потому что Кира — уже человек. Свой, особенный. И ничей одновременно. Только от того и злой на весь мир. Киру хочется уважать и немного бояться иногда, потому что действительно есть за что. И то и другое. Киру хочется спасать, потому что без неё не будет причины спасать самого себя.       В Кире бьётся штормом чёрный океан и море безысходности, а в глазах столько пустых надежд и перенесённой боли, что, глядя в них, каждый раз поневоле захлёбываешься. Но почему-то так сильно хочется верить, что у неё остался шанс, что она вырвется в лучшую жизнь, в которой не будет ни побоев, ни крови, ни луж, ни грязи, что пора самому принять веру во что-то или в кого-то Единого и начать просто молиться за неё беспрестанно: просить закрытые от них небеса найти человека, который заставит её, наконец, улыбнуться.       Арт с двенадцатой попытки добывает искру из зажигалки. Это смешно, потому что Арт опять надеется на крохотное сближение с единственным человеком, кто хотя бы слушает его, а может, даже слышит, а Кира опять сбежала, безмолвно послав его на все четыре стороны.       Это смешно ещё и потому, что Кира на самом деле хотела остаться, но предпочла не видеть в глазах Арта благодарность и испарилась. Не потому, что не хотела преодолеть с Артом путь до дома, прочь от погони после последнего звонка. Он до своей стороны сетки, чтобы нырнуть в подкоп, она до своей — специальной прорези — как некой привилегии для Сумеречных, просто Кира поняла вдруг, что больше часа просидела на полу рядом с таким же отбросом, как она сама.       Вылечив какое-то недобитое с охоты животное, становишься ответственным за то, что приручил его на короткий срок. Кира не помнит, где это вычитала, и не знает, зачем вообще, но почему-то выгравировывает раскалённой иглой эту фразу у себя в мозгу каждый раз, когда думает об Арте.