Школа: территория выживания.

      — Дурак… — идя по проезжей части с пятки на носок одной ноги, скрежещет зубами Арт.       Когда замечает знакомый фиолетовый кусок ткани. Быстро подбирает и бежит под мост. На дороге стало слишком шумно, лучше уйти сейчас и пересидеть где-то. В данный момент «где-то» может являться чем угодно. Даже… Арт прищуривается опухшими глазами в сторону окна второго этажа.       — Привет, — тихо произносит Арт, отодвигая стул со скрипом. — Не против, если я сяду?       Алина не против — именно так Арт принимает для себя её очередное молчание и отсутствие какой-либо реакции на себя или на свои побои. Никогда никаких вопросов, даже случайных. Арт для неё как будто призрак из другой вселенной. В столовой, как всегда, шумно, дневной свет проникает сквозь длинные узкие окна из непробиваемого стекла, и Арту совсем не нравится находиться здесь, где за одиноким маленьким столиком сидит такая же одинокая и грустная девушка с книгой, но чуткость и настороженность не дают ему расслабиться и спокойно доесть обед, когда на расстоянии нескольких метров сидит человек, который выглядит так, будто сейчас совершит самоубийство.       — Может быть. А ты хочешь присоединиться?       — Я вроде как не из плохих ребят, — снова пытается наладить контакт Арт.       Алина поднимает взгляд и грустно усмехается. Фил за его спиной репетирует танец с кем-то, это медленный танец, почти похожий на свадебный. Ладонь девчонки в его, рука Фила у той на плече; они оба не умеют танцевать, но всё равно пытаются создать видимость, потому что скоро выпускной, а директор заявил, что праздник должен пройти громко, поэтому балу быть. И Арт рад был бы если честно пропустить это мероприятие, вот только староста группы ясно дал понять, что если диплом ему нужен целым и новым, то явка обязательна.       — Я видела, Арт, — у Алины пропадает с лица тусклая улыбка, стоит ей только перевести взгляд на шатена, — как ты смотришь на Киру.       Сама тощая фигура Киры сидит на подоконнике, притянув к себе одно колено, сидит в наушниках и рисует в тетради, удерживаемой забинтованной рукой. Ей, как и всегда, плевать на всё вокруг, что происходит: на танцующих рядом Черных с какой-то одноклассницей шатенкой и на Вика, то и дело зовущих её по имени и просящих оценить, получается ли у них, на парней, располагающихся за соседними столиками у окна и пытающихся заглянуть в её тетрадь — которую от всех прячет плевать ещё больше. На Арта с Алиной, молчаливо пялящихся на неё издалека и явно испытывающих какую-то неловкость, — конечно тоже.       — Как я смотрю на Киру? — вскидывает бровь со шрамом Арт.       — Внимательно.       У Киры очень серьёзное, сосредоточенное выражение лица, когда она поглощена рисованием — этот вывод Арт делает спустя пару минут наблюдения за ней. Та выглядит абсолютно отрешённой, пока медленно чертит линии погрызенным простым карандашом. И не скажешь, насколько она знает, что такое переживания и проблемы, и Арта самого почему-то отпускает, когда он смотрит на неё такой. Только поэтому он, наверное, не отводит от Киры внимательный взгляд, как Алина изволила выразиться. Не потому, что заинтересован ей. Совсем.       Кире к примеру не идёт чёрный цвет без оттенков, в который она выкрасилась однажды из каштанового, какой был у неё в детстве, как у брата, — и сильно контрастирует с бледной кожей и фиолетовой прядью, на этой самой коже, если присмотреться только-только покрылись тонкой корочкой ссадины, но она, кажется, сама это понимает, потому что сидит в капюшоне от своей безразмерной куртки, которая скрадывает всю её фигуру. Она будто пытается абстрагироваться от всех и скрыться даже в «своей компании», — её поза и потерянный взгляд в лист показывают, что она хотела бы занять как можно меньше места; в своей куртке она буквально тонет, а звучащая в наушниках музыка перебивает и шум, и голоса, и собственные мысли.       — Это плохо? — Арт не понимает, в чём проблема.       — Это больно.       Алина горько улыбается ему и заходится кашлем.       — «Равновесие», хочешь почитать? Интересная книга, — вдруг изрекает девушка, благодарно кивнув на салфетку, которую ей протягивает Арт.       — Не.       — Знаешь, ты прав, закон нужен, но не такой жёсткий.       — Закон должен быть жёстким.       — Нет. Потому что если бы каждый из нас мог выбирать себе преемника и покровителя, в мире начался бы хаос.       — По твоему ЭТО ещё не хаос? — Арт обводит рукой столовую, где все разделились на группы своих и чужих и Дневные зажались в углы, косясь на Сумеречных и очевидно, проклиная в мыслях их и свою собственную жизнь.       — Не знаю. Тебе не надоело бегать?       — Не знаю…       — Переводись на мой факультет. Самое опасное, что там есть — экзамены на Выживание, всего несколько суток в год. Это не то, что в классе, где все — Сумеречные.       — Слушай, зачем это деление? Нам просто дали глупые названия! И всё! Мы люди! У нас нет мутаций, мы живём по одним законам и ходим в одни магазины!       — Кто-то ходит, кто-то бегает… — Алина вздыхает.       — Мы одинаковые!       — Ты не прав…       Алина отворачивается. Больше она не скажет ему ни слова на эту тему. Арту не впервой затыкаться, Арт это десятки раз испытывал, слышал, видел. И если бы он только мог что-то изменить, он бы непременно это сделал, но он знает, что со всеми происходит, и понимает, что от него одного в принципе ничего не зависит. Об этом все, кто находятся в столовой, знают. Но все, кроме Арта, как всегда упорно делают вид, что им нет до подобного «голоса разума» никакого дела.       Алина выглядит неважно: у неё, очевидно, нет никаких сил терпеть дальше, но она всё равно давит из себя улыбку, будто хочет сказать, что ничего страшного, всё в порядке. И заодно подначить, что он сам виноват, сам устроил себе такую жизнь, и не стоит об этом вообще волноваться. Арту искренне жаль и её и всех остальных, кого постигла участь попасть под разделение Дневных и Сумеречных. Никто не способен закопать в себе чувство собственного достоинства, пока лопату за тебя не возьмёт кто-то другой. Государство, родители, школа. Как и все остальные, их, людей, контролируют. Но никто не заслуживает такой зверской боли и открытой возможности погибнуть от рук любого своего друга в момент объятия, рукопожатия, поцелуя.       — Это ведь не смертельно, верно? — робко интересуется Арт. Она отвечала миллионы раз, он знает ответ, но всё равно зачем-то спрашивает.       Эта тема закрытая и её не принято выставлять на обсуждение, однако Алина, кажется, не стесняется своих чувств в этой школе и готова просто говорить о них прямо и открыто. И Арт бы верил в её «всё в порядке», если бы не та тоска в глазах, с которой она смотрела на находящегося поблизости «Сумеречного» нейтрала. Её выдаёт эта скорбь в глазах за круглыми очками по своим неудавшимся попыткам и несбывшимся мечтам. Арт хотел бы пересчитать зубы Филу и поменять их местами с рёбрами. Ведь и Алина хотела всего лишь любить, быть рядом и оберегать. У неё не было никакого злого умысла. И она не выбирала такую жизнь, но могла хотя бы предотвратить последствия, если бы соблюдала все правила и никогда не выходила с территории своего факультета. Однако не стала. Да и сейчас не особо пытается.       Смотря на неё, Арт думал только об одном человеке — том самом, который никогда не позволил бы себе так облажаться. У Киры ведь камень вместо сердца, она давно свела все риски полюбить или быть кем-то любимой к нулю — просто внушила себе, что ничего не чувствует и продолжала существовать в таком образе некоего злодея в маске. Арт всегда считал, что такие, как она умирают в одиночестве только из-за своих принципов, но сейчас, глядя на Алину и её страдания, соглашался и с ней в том, что вариант с одиночеством не так уж плох, если подумать.       — Разве что для психики сложновато, — Алина тянется к бутылке с водой между ними в центре стола. Это тоже отличие. Сумеречным можно выбирать — хоть курицу свежую, а хоть и пирожные, выбор всегда разнообразен. Дневным же — ешь, что выпадет. А чаще всего выпадает бутылка воды и каша. Одна тарелка на двоих. Не важно, с кем ты объединишься. Зачем Дневным много есть?       — Слышал, после окончания ты собираешься поступать?       — Да. В медицинский, — Арт многозначительно пожимает плечами, принявшись теребить ткань своих брюк, и тяжело вздыхает. — Не спрашивай только.       — Если научишься лечить это, — Алина встаёт слабо на ноги и закидывает рюкзак на плечо, — обязательно найди меня. Я готов отдать тебе в помощь любую сумму.       — Ха, спасибо. У тебя таких денег нет. Тебе едва на батон хлеба хватает. Отец знает, что ты с Сумеречными и совсем урезал?       — Нет, он не против.       — Не против? Но почему?       — Только не спрашивай.       Ладонь, которую она тянет для рукопожатия после кивка, немного трясётся, и Арт, ответив ей, специально сжимает её крепче, показывая тем самым, что она всегда может обратиться к нему за помощью или разговором, если станет плохо, а тем более хуже. Даже просто чтобы «посидеть молча, рядом», Арт понимает, что иногда это усмиряет плохие чувства и мысли о суициде лучше, чем любая, даже самая откровенная беседа.       Он понимает потому, что всегда молчит рядом с Кирой, и именно в эти моменты чувствует себя спокойно. Каким-то живым. Как-то по-настоящему.       Дождавшись, пока Алина отойдёт на пару шагов, Арт разворачивается, расположившись на стуле полубоком, и задумчиво прикусывает губу. Сколько ещё людей страдают, как она? Сколько тех, кто не может любить и дружить с теми, с кем хочется? Не будет ли так же вон с тем парнем, который влюблённо смотрит на свою подругу? А с той девушкой, что жмётся щекой к плечу своего одноклассника? А… с ним самим?       А с Кирой? Может, уже было? С кем она общается? Илья? Фил? Может, поэтому она такая чужая?       Арт не спеша поворачивается и совершенно неожиданно наталкивается на прямой взгляд. Кира просто смотрит на него, чуть запрокинув голову на стекло окна и сжав пальцами карандаш, и не предпринимает никаких попыток подозвать к себе или двинуться самой к его столику. Быть предметом такого внимания — странно для Мещерякова, но Арт не имеет никакого желания думать об этом, чтобы не привыкнуть. Боится, если выражаться точнее, но виду не подаёт — гордость и всё такое, присущее парням. Это неприятно, когда в тебя так пристально втыкаются взглядом, хочется крикнуть «Кира!», но, наверное, если бы он произнёс это вслух или просто открыл рот шире вилки, Кира в своей манере ответила бы, что оправдание есть у всех и каждого. А может быть, вовсе бы промолчала. Поэтому Арт поднимается, не передав своего состояния души и мыслей в её сторону ни действиями с посудой, ни телом, ни словами и направляется сразу на выход, не найдя в себе смелости подойти и попрощаться.       Там же Кира, у которой чёрной грусти в глазах, как воды в океане, и мольбы столько же, только непонятно, кому она адресована. У которой заканчивается всякое терпение находиться далеко от Арта и в которой как в плотине прорывается злость от мыслей о том, что тот просидел с Алиной целых пять минут, сжимая на коленях её фиолетовую безрукавку. Нашёл, так верни! С чего же она тогда завернулась в эту безразмерную куртку! Дурак, который никогда ни на что не обращает внимания. И около четырёх с половиной минут из пяти просто пялился в её сторону, разговаривая с Алиной.       Кира, провожая уходящего Арта взглядом, только упустив его из виду, начинает снова водить карандашом по бумаге. Он ответит. И очень скоро.       Арт, сидя на полу около батареи, держит в руках аккуратно сложенную фиолетовую безрукавку, которую зашил немного корявыми стежками и попытался высушить на негреющей батарее и которую очень не хочется возвращать. Видит Бог, Арт сам носил бы её вечность — и в школе, и на обеды с отцом дома, и даже вместо пижамы, но Кира сама её сильно любит, иначе не надевала бы так часто, имея достаточно обширный и разнообразный гардероб и незаурядный вкус к одежде. И как-то плевать, что женская. Она всегда одевается просто, и Арт знает почему — чтобы особо не отличаться от своих и чужих и не выделяться. Кира привлекательна и даже по мнению элиты сквозь зубы всё же метит на место королевы выпускного бала. А тем, кто из элиты и привык побеждать во всём, это конечно не по нраву — отсюда ещё одна причина для таких частых побоев. Арт на сто процентов уверен, что Кире не сдались никакие короны, она всего-навсего хочет закончить учёбу с непереломанными ногами и забыть это время, как кошмарный сон, но никому не под силу заставить тех же издевающихся перестать вздыхать по ней и мечтать, что она окажется их покровителем или преемником, в итоге и так и так — рядом, и именно этот факт воспринимается настоящим королём и его свитой, как зелёный свет, чтобы начать Киру по-настоящему уродовать.       Проблема лишь в том, что её изуродовать не получается. Даже с разодранным лицом она выглядит лучше всех этих лидеров вместе взятых, возомнивших себя богами. Киру красит не внешность, а поступки: она до абсурдного грубая и не следит за языком, однако всегда, пусть и повозмущавшись, приходит на помощь. Она не лезет на рожон, и как Арт не пытается строить из себя единственного героя из какой-нибудь забытой книжки — все её действия пусть и совершаются под влиянием отрицательных эмоций или давлением обстоятельств, но они абсолютно осмыслены. Это и делает её человеком, которого невозможно уничтожить.       И пусть она молчит девяносто девять процентов времени, пусть всем своим видом показывает, что к ней не стоит привязываться и чего-то ждать и надеяться и рассчитывать на неё, она всегда находится где-то рядом. Избивают их с Артом вместе, зализывают раны они вместе, переживают новый день боли тоже вместе. Арт не помнит дня, когда бы Кира не зашла в их место и не сожгла пару спичек, стоя в нескольких шагах от него. Иногда ему кажется, что Кире тоже необходимы эти встречи с парой-тройкой минут наедине, или что она скучает или просто присматривает за многими здесь, а когда есть эта пара минут — уделяет их ему. Или так только кажется. Возможно, он проецирует в реальность свои желания с помощью Киры, ведь непонятно когда, но одноклассница успела стать важной и нужной, и без неё как-то просто нечего делать. Или не для кого. Может, это не она вовсе? Может, просто ему самому нужно заботиться о ком-то и он без разрешения не заметил, как выбрал Киру на эту роль?       В потолке есть почерневший и немного окисленный патрон, в который, чисто теоретически, можно бы вкрутить лампочку; Арт смотрит на него, поджав губы и прищурившись, и размышляет над тем, что совсем не хочется как-то, чтобы здесь, среди мрачных минут раздумий когда-нибудь появился свет. С ним конечно удобнее смотреть в зеркало, смывать с себя кровь и перебинтовывать глубокие раны, но тогда и Кира заметила бы, что Арт пристально разглядывает её временами. Например, когда она в очередной раз потягивается.       Кира всегда смотрит в пол и выглядит при этом опечаленно, поджигая спичку, задумчивая настолько, будто мысленно находится в другом мире и в другой компании, далеко от него. Не нужно быть гением, чтобы понять, что у Киры в печёнках сидит собственная жизнь, что она устала сюда приходить, чтобы здесь прятаться, но Арт ничем не может помочь, разве что порадовать своим уходом. Но тогда ему самому будет плохо, а идти на такое осознанно он не намерен. Он ведь тоже знает, что такое боль.       Занятия почти закончились — прошло уже несколько часов с того момента, когда они с Кирой виделись в столовой, и Арт, не замечая, прижимает к себе безрукавку сильнее, немного нервно ёрзает на полу, чувствуя не то обиду, не то жалость к самому себе. Он хотел рассказать про Алину ей, поделиться своими мыслями по этому поводу, снова выслушать игнор и принять всё, как есть. Ведь Кира — хороший слушатель, который не встревает со своими советами и нравоучениями. Просто ей всё равно, о чём Арт болтает, но она всегда остаётся до конца, позволяя ему отпустить язык и высказать то, что гложет, и забирая половину его угрызений себе, а потом как обычно уходит, ничего не сказав и ничего не попросив взамен.       Кира хочет казаться человеком, которому Арт безразличен, но факт её незримого присутствия говорит об обратном — она рядом, что бы ни происходило, и помощь эта искренняя. Арт уверен, что она приходит не потому, что ей самой плохо, а потому, что она не может оставить другого. Не может оставить его, Арта, одного.       Для всех людей одинаково верно утверждение, что один в поле — не воин и выжить в одиночку в сече невозможно, Арт, опускает взгляд на безрукавку, которая изрядно измялась в его руках. И стягивает перчатки, чтобы не мешали ощущать ткань. Подняв тусклые глаза на окно, он видит сквозь просвет темнеющее небо и понимает, что сегодняшний день стал единственным за прошедшие три года, когда Кира к нему не пришла.