Школа: территория выживания.

      Арту понадобилось ровно два дня бесцельного существования на собственной кровати и игнорирования звонков и сообщений от Носорогова, чтобы прийти к выводу, что дальше он не выдержит. Всё вокруг стало каким-то тусклым, лишённым смысла. Арт и раньше знал, что без Киры так и будет, но сейчас ощущает это буквально на себе и в себе и не может перестать злиться из-за этого. И думать нечего: Арт просто обязан поговорить с ней, объяснить, что ни за что не поступил бы так, если бы не крайние обстоятельства. Что не нужна ему никакая Алина, что плевать он хотел на всех этих покровителей, протеже и элиту вместе взятых. Если Никита вознамерился убить Киру, которая вообще ни в чём не виновата, то пусть тогда убивает и его. Это лучше, чем оборвать связь между ними и отнять их друг у друга.       Арт сравнивает и проводит параллели происходящего вокруг себя эти два дня. Он не раз задумывался о том, что внутри Алины таится какой-то необычный страх, что у неё осталась психологическая травма. Может быть, что-то страшное случилось с её родителями, может быть, она стала невольным свидетелем этого на пару с Никитой. Люди ведь не слетают с катушек по щелчку пальцев. У безумия зачастую есть причины. Но то, во что внезапно поверил Носорогов, нельзя и назвать причиной.       В самый первый день в школе он с чего-то решил, что Арт — человек, предназначенный его сестре. И объяснил это крайне просто: почувствовал. А потом добавил: «Ты — наш. Мы никому тебя не уступим». Но это как тогда звучало глупо, так и продолжает звучать до сих пор. В тот день и Носорогов Никита и Алина и Арт познакомились с уймой новых людей, встретились практически со всеми, кто собирался учиться с ними в одном классе.       Носорогов получил бумагу, подтверждающую его слова об Арте и Алине. Так называемые «письма счастья», которые ещё никого не сделали счастливыми во всей стране. Не было известно ни одного такого случая. Никита был доволен, у Арта свои миротворческие закидоны, но он ему сразу понравился, он и сам всегда говорил, что никакой связи между парами и не существует и такой закон соединения Дневных с Дневными и Сумеречных с Сумеречными, одним словом — предназначенных, очень верный. Почему же тогда Алина Носорогова не впала в ступор, когда встретилась с Артом взглядом в школьном коридоре? Почему Кира с лёгкостью игнорировала существование Ильи Муромова год?       Носорогов всё это поместил в свою голову и запер там. Внушил себе, что есть только один вариант, и все эти годы позволял своему помешательству разрастаться и завладевать разумом не хуже смертоносной опухоли. Никиты стоит бояться, от него стоит прятать взгляд. И убегать — тоже стоит. Но его нельзя назвать монстром. Неуравновешенным — возможно, но не монстром.       Арт не хочет оправдывать его за ту боль, которую он причинил им с Кирой, но не может не ставить себя на его место и не пытаться понять его мотивы. Он старался ради сестры, он лелеял этот глупый закон и никогда бы не пошёл против него. Арт им подходит. Неконфликтный, добрый и заботливый.       Он готов принять жизнь, в которой боль будет испытывать только сам. Это не так уж и сложно — привыкнуть к новым потокам игл в своё тело. Главное, чтобы Никита Носорогов навсегда забыл о существовании Киры даже где-то на своей переферии.       Экран телефона, валяющегося в ногах, загорается вновь, и Арт нехотя поднимается, чтобы посмотреть, что на этот раз ударило брюнету в голову.       «Я знаю, где ты живёшь».       — А уж я-то как знаю, — тихо тянет Арт. —  Замечательно.       Он грустно усмехается, откидывая телефон обратно на кровать, и начинает растирать опухшее лицо ладонями.       Кира, Кира, Кира — словно слуховая галлюцинация, которую ты не звал и которую невозможно выгнать из головы, как глубоко влезшую занозу. Её карие глаза, говорят, если влюбиться именно в человека с карими глазами, их не разлюбишь никогда, её губы, забавные двухцветные волосы, помнит ли она, какими они были изначально? Тёмно-каштановые, такие же мягкие, Арт помнит. Помнит её широкие чёрные безразмерные куртки и узкие рваные брюки, её сточенные, а в первые годы в школе погрызенные карандаши. Однажды одолжил свой на уроке, а она вернула таким же погрызенным. Помнит, как заглянул в её альбом через плечо случайно. Она показала ему ровно два своих рисунка за все годы, а он смотрел широкими глазами на её ладони, уставился и не мог оторвать глаз от набитых мозолей, у него с рождения рубец от шрама посреди брови, у неё, полученный на физкультуре — под бровью. Какие-то мелочи, в которые Арт специально не всматривался, нагло всплывают в памяти и надоедливо скребут изнутри что-то живое, что в Арте ещё осталось. Пытаться избавиться от этих мыслей — бесполезно. Арт знает, потому что пробовал бессчётное число раз.       «И где она — тоже знаю».       — Какой дешёвый трюк, — бубнит под нос Арт, нажимая на кнопку вызова и поднося телефон к уху. Трубку поднимают с первого гудка. —  Что?       — Что? — недоумённо переспрашивает Никита.       — Я был занят, — Арт старается не грубить: в гневе этот парень, мягко говоря, опасен.       — Ты не можешь быть занят для меня, — звучит в трубке.       — Ах да, забыл, — язвит Арт. — У меня же нет права на личную жизнь, время и пространство.       — Есть, — тот почему-то не злится, слыша его тон, даже улыбается. — Но двое суток — это перебор. Я недоволен. Сходили бы в кино что ли.       — Мне надо было подумать.       О Кире. В полной тишине, в умиротворённой темноте, в одиночестве. Арту хотелось хотя бы на пару дней перестать являться заветным желанием Никиты Носорогова в качестве покровителя и заодно выкинуть из головы, что тот станет его шуриным в будущем и побыть прежним. Артом с кучей шрамов на теле от ран, которые когда-то помогала с аккуратностью и заботой обрабатывать Кира, с холодными руками, с которых она стягивала перчатки и пыталась согреть, проводя тусклым пламенем своей зажигалки прямо ему по коже, испещрённой мелкими шрамами. Арту уже не больно и давно не холодно, только противно от самого себя и безумно стыдно перед Кирой, Виком и Филом. И перед соседями, которым наверняка уже слышать нечем от его воплей от боли, когда его жуткие крики залетают им в окна среди ночи с периодичностью — раз в час, как и в комнату отца. Алексей просто приходит и обнимает, как маленького и Арту так и хочется спросить: он пережил то же самое?..       — Надеюсь, что ты размышлял над костюмом перед балом, — говорит Никита, и Арт слышит, как затихает шум двигателя его машины в трубке. — Потому что я, например, понятия не имею, что будет нормально смотреться с твоими каштановыми волосами, если в них красные полосы. Хотел одолжить тебе свой голубой костюм, у Алины есть прекрасное синее платье, но твои красные всплески на волосах не будут гармонировать, люди подумают, что это кровь.       — Я не пойду на этот глупый бал, — у Арта только одно желание сейчас — не слышать в ухе голос Носорогова, а лучше вообще о нём забыть. Но именно его машину он видит во дворе, когда подходит к окну. — Тем более в твоём сопровождении.       — А по телефону ты смелее, чем в жизни, — Носорогов выходит из машины и машет ему рукой с красным напульсником. Позёр. — И ещё. Не вынуждай меня снова видеться с Кирой. Она, говорят, из последних сил держится.       Нет, Арт ошибся. Парень за окном — монстр.  Как же это глупо и отчаянно с его стороны — давить на самое больное. Знать, что Арт, скорее, себя заживо сожрёт, чем позволит оставить на Кире хоть крохотную царапину, и всё равно продолжать издеваться. Никита не способен на чувства, ему чужды сострадание, любовь и понимание. Это и ждёт Арта рядом с ними в шестёрке элиты? Бесконечные отсылки на Киру, только ради того, чтобы удержать его?       — Зачем ты приехал? — хрипит Арт, поджигая тусклое пламя отцовской зажигалки на уровне своих глаз без перчаток       — Чтобы отвезти тебя в школу конечно, — отзывается тот, продолжая смотреть на его фигуру в окне.       — Я не хочу.       — Я не спрашиваю.       Вот и поговорили.       Арту отчётливо представляется вся его дальнейшая жизнь с закидонами Никиты и его робкой сестрой. Приказы, запреты, угрозы — с одной стороны. И трата всех денег на лечение, салфетки, бесконечные успокоения ночами для Алины — с другой. Возможно и применение силы и кратковременная пощада. Иными словами Ад. Кромешный и беспросветный. Которого можно было бы избежать, наверное, только уехав из города или страны, скрывшись где-то и затаившись. И который настиг бы вновь при любом раскладе. Потому что Носорогов не терпит сопротивления и поражений тоже не потерпит. Он всегда находит и получает то, что хочет.       — У тебя десять минут на сборы, Арт, — грубовато оповещает тот и тут же отключается.       Целая вечность, мысленно думает Арт. Особенно учитывая, что для того, чтобы собраться, ему достаточно поправить на себе жилетку и надеть кроссовки.       Арт тяжело вздыхает, протягивая руки к рюкзаку, и выключает в комнате свет, выходя в прихожую. * * *       Арт молчит, пока трясётся с Носороговым в машине до школы, молчит подавно, когда они паркуются у главного входа, молчит, даже когда слышит «До вечера». Он чувствует себя Кирой, которая даёт возможность услышать свой голос кому-то постороннему крайне редко, а ещё с горечью осознаёт, что значит это «До вечера». Очередной поцелуй на глазах элиты, от которого его внутренности будет выворачивать, и очередные попытки представить на Алиновом месте Киру. Видит Бог, Арт скоро свихнётся от этого. Потопленное в гуще событий сознание окончательно сотрёт грань между воображением и реальностью.       Если там, в ином мире, в другой Вселенной, спроецированной им самим, они с Кирой будут вместе, Арт не против пойти и на такое. Если Кира будет держать его лицо в своих руках, давать шанс услышать, как тихо и размеренно дышит во сне, Арт будет не против и даже счастлив свихнуться когда ей угодно.       А вот Вик уже реально чувствует себя свихнувшимся, видя, как Арт Мещеряков таскает в кармане жилетки на груди одноразовую салфетку вместо платка.       — Фил, а если они правы? Я не верю, что говорю это! Но они не могут друг без друга физически! Кира задыхается которую ночь, а Арт таскает ингалятор на уроки!       — Ага, они правы, а государство ошиблось впервые за пятьдесят лет, — усмехается Черных. — Погоди, как у Алины? Так… она правда любит меня?       — Дурак! Я тебе сколько говорил! А ты даже не подойдёшь к ней!       — Как я могу? Она же Дневная…       — Она тебе нравится? — уточняет раздражённо Вик.       — Да… но… мне не надо проблем с элитой! Нейтралом быть выгодно.       — Тебе ничего не надо, Фил! Но… что же нам делать? Арт под колпаком у Ильи, если только поговорить с ним…       — И что скажешь? — Вик отнимает сигарету из пальцев Фила и выбрасывает за спину.       — Ну не идти же против него войной! Хотя, ты мог бы.       — Эээ…       — Мне кажется, если правила нарушат многие или все, кто хотел бы попробовать быть вместе, от этого выиграют все. Государство будет вынуждено пересмотреть систему.       — Неа, нас уже объединили.       — И к чему это привело? Если они ничего не предпримут, половина жителей просто вымрут! Они же, идиоты, вводят нам при рождении какой-то чип, он потом зарастает — и не видно, но если эта мелкая зараза вызывает физическое недомогание у человека, который не рядом с тем, кого ему предназначили, как они выражаются, то что происходит с людьми, которые уже любят? Кто-нибудь проверял, как чип действует в этой ситуации?! Они разрывают пары Дневной-Сумеречный, для создания чистой, разделённой линии, но в итоге…       — А в итоге у нас полшколы как будто вечно больных гриппом, — хрипло посмеивается Фил. — Как она?       — Еле дышит. И то — через рот.       — Ой, извини…       — Смейся, только ты тоже иногда кашляешь часами.       — Это как раз из-за моей аллергии! — отмахивается он. — Мама весь дом фикусами усадила! Живу как городской Тарзан в оранжерее.       — А в школе тебе какие фикусы мешают? — никак не уймётся Вик.       — Мм, не знаю. А что мне делать?!       — Извинись перед Алиной. Вы же общались раньше, нормально было. Дружба как дружба. Никакого кашля. Ты нейтральный, родился в 0:00 и общаешься же с Кирой и ничего! Никто тебя не убил!       — Ну, Кира мне нравится и…       — Я сказал тебе забудь о моей сестре, чучело неадекватное! Алиной занимайся! Ты же сказал, что она нравится тебе!       — Нет, ты не понял, чувак! Кира мне самому как сестра! Я б о ней позаботился, но…       — НО. Фил, — тихо выдыхает Вик и поворачивается на своём стуле, не отрывая напряжённого взгляда от столика ближе к соседней стене.       — И что будем делать? Может, поговорим с Артом? Он боролся раньше, вдруг, и сейчас готов.       — Я уже сказал ему лично, что Кира его люто ненавидит. Два года назад.       — Ха, он не слепой!       — Ты предлагаешь мне сказать обратное?       — Не моя проблема, чувак. Это твоя сестра задыхается.       — Есть у меня одна идея. И она гораздо лучше, жди меня здесь. А уж я-то давно жду такого момента, — Вик резко хлопает по спине ничего не понимающего нейтрала и уходит, стиснув зубы.       «Прежде чем открывать кому-то душу, посмотри, кто перед тобой», — эти слова Алина без устали повторяет каждый их школьный обед, на которые теперь вынуждена приходить, когда кашляет сконфуженно в салфетку и грустно улыбается собственному состоянию. Арт никогда не понимал, что пытается донести Алина. Никогда до этого самого момента.       — Арт, расстанься со мной. Прилюдно. Пожалуйста… — она пытается заткнуть свой кашель рукой.       — Нет. Они начнут избивать и тебя. Ты не выдержишь, Алина.       — Кира же как-то выдерживала… — девушка тускло улыбается, заходясь кашлем в протянутую салфетку.       Арт вздыхает.       — У Киры очень сильное тело. Почти невероятно иметь такую силу для девушки.       — Это духовная сила, Арт, — она впервые по-настоящему улыбается. — Помнишь? Я советовала тебе книжку почитать? Равновесие. Это очень интересно. Там без прикрас рассказана вся наша система.       — С-спасибо, как-нибудь… я лучше пойду. До завтра, — он поднимается.       — Пожалуйста, — но его хватают за перчатку. — Я больше не могу быть с тобой при Филе.       — Давай тайно.       — Арт, когда ты меня целуешь или обнимаешь или просто касаешься руки, чтобы пожать, внутри невыносимая боль. Я не знаю, что это такое, но…       — В детском доме не рассказывают, да? — Арт снова опускается на стул, хмурит брови с сожалением. — Я уже сказал тебе однажды про чипы, помнишь?       — Но ты же здесь, со мной! Чип не должен действовать! Нам же не обязательно быть парой?       — Я тоже так думал. Раньше. Но что, если на людей, которые уже любят, он действует наоборот? Я столько раз об этом думал…       — Быть того не может. Или… Арт, послушай, ты… — она снова останавливала его за руку. — Ты сдался? Я верила лишь в тебя, а ты… почему?       — Я не сдался. Это ради… многих. Ради всех. Так безопаснее. Так не появится новых жертв, пусть и Кира меня теперь ненавидит.       — Кира любит тебя!       Он подскакивает и пытается рукой закрыть её крик на всю столовую. Судорожно оглядывается. Окно. За столом Фил и Вик, они смотрят на них, как и Илья, только взгляд не убивает Арта заживо. А Киры нет. И на подоконнике тоже.       — Тише, прошу, тише. Если услышат ещё раз, тебе не сдобровать. Я могу не успеть защитить тебя.       — Любит, любит… Кира любит тебя, — девушка напротив задыхается, хоть и стоит твёрдо на ногах, она шепчет, может только шептать.       — Вику лучше знать, что она чувствует.       — Кира любит тебя! Они сказали это, чтобы вы перестали бороться! А вы сражались за всех. За каждого. Арт, во всей школе избивали только вас двоих. Неужели ты не знаешь этого?       — Знаю. Я же Дневной. Это нормально. И… в этой школе ненавидели моего отца.       — Да… но почему Киру тоже? — Алина снова садится под давлением его рук на свои плечи.       Арт уверен в одном. Нельзя было так доверяться Кире, нельзя было открываться ей. И уж тем более нельзя было принимать её чувства. Пусть та отдавала их без единого слова, пусть без признаний, но Арт поверил в них, сохранил в себе, а потом начал тонуть и уже почти захлебнулся. Теперь что ни день, то провальные попытки выкарабкаться, схватить ртом воздух, которого там, на дне, нет вовсе и вытащить за собой Киру. И очутиться в месте, где не будет никого. Ни Носороговых вместе взятых, ни Фила, ни Вика, ни этих садистов, чуть не кланяющихся ему теперь в знак приветствия, ни… Киры.        — Она… она пошла против элиты. Изначально я просто бился со всеми и каждым, чтобы доказать своё, а она билась за собственную независимость от элиты, потому что туда зачислен её брат.       — Вик в элите?!       — Тшш, да.       — Но однажды Кира защитила тебя, вместо себя, — опережает Алина.       — Нет.       — Это было при нас! Я помню!       — Нет, — снова шепчет Арт. — Она просто случайно встала в тот момент, когда в меня направлялся удар, и заработала его в свою голову. Она упала, даже глаз не успев открыть. А я хотел просто помочь убрать кровь, но… нас засняли на камеру и это дошло до директора. Кира пыталась много месяцев. Но её уже косвенно выкинули из элиты, сначала только на бумаге, а потом… С этой глупой ошибки всё пошло наоборот. Таким образом охота была открыта на нас обоих.       — Это… просто ошибка? Её избивают без суда и следствия?!       — Арт! Привет! — Фил. Он так давно хотел увидеть хоть кого-то из них и поговорить, да хотя бы спросить!       Фил стоит в столовой, прислонившись спиной к бетонной колонне и запрокинув голову, курит. Черных никогда не курил, сколько Арт его помнит, но и никогда не выглядел таким морально побитым. Арт безумно в этот миг боится облажаться с объяснениями и потерять его — одного из немногих, кто всегда слушал и понимал, но всё равно, извинившись, направляется к нему, выпустив руку девушки и оставив ей новый ингалятор из своего рюкзака. При виде которого у Алины отвисает челюсть, она быстро прячет подарок в свою сумку. Сколько же он ему стоил? Сколько?!       Фил стоит сейчас явно не в этом мире. Потому что ему явно плохо, и им обоим нужен разговор по душам.       — Привет, — осторожно здоровается Арт, не найдя в себе сил поднять на него взгляд.        — Знаешь, — тихо говорит Черных и подносит сигарету к губам. — Родители Вика и Киры — не были теми, кого выбрало друг другу государство, как и твои, — он затягивается и прикрывает глаза, выпуская дым изо рта. — Каждый из них не смог быть с назначенным на бумаге человеком по ряду причин, но со временем они свыклись с этим и приняли друг друга.       — К чему ты это? — уточняет Арт.       — К тому, что иногда такое случается, — Фил брезгливо выбрасывает недокуренную сигарету и тушит её носком чёрного импортного конверса. — Не всё происходит так, как мы того хотим.       Фил Черных наблюдательный нейтрал. Арт догадывается, что мимо его ушей не прошли слухи о том, что в их школе появилась новая пара из него и Алины, но не хочет обсуждать это сейчас. Потому что здесь не о чем говорить. Совершенно.       — И давно ты знаешь? — он становится рядом, задевая плечо Фила, и опускает вниз голову, начиная изучать взглядом пол.       — С тех пор, как увидел твои портреты в её альбоме.       — Нет… — выдыхает Арт и сильно морщится от обиды из-за услышанного. — Я не могу, Фил, — он слишком долго пытался не сдаваться, но ощутив поддержку, которой ему так не доставало в последние дни, почувствовал, что больше не может сдерживать всё, что накопилось в душе и за зубами. — Я не могу без неё больше. Не хочу. У меня не выходит. Ничего. Никак.       Фил горько усмехается.       — Ты любишь её?       — Я её ненавижу, — цедит Арт, зажмуривая глаза. — Из-за неё моя жизнь превратилась в Ад, — и сильно сжимает пальцы в кулаки, чувствуя боль от вонзающихся в ладони ногтей. — Не из-за этого больного Носорогова, а из-за неё.       — Арт…       — Что? — тот резко поворачивается к нему и смотрит раздражённо, со злостью. — Это, по-твоему, любовь, да? То, что мне душу выворачивает костями наружу, то, что я уснуть боюсь, потому что во сне, она рядом, а здесь её нет? То, что мне кусок в горло не лезет из-за мыслей о будущем, которое у нас никогда не будет общим? Это по-твоему любовь? Скажи хоть что-нибудь! — у Фила, лишь поджавшего губы, во взгляде сочувствие. — Да лучше бы я кашлем захлёбывался, как Алина. Лучше бы я дальше физически страдал, чем всё это.       — Да что ты? — звучит голос Вика со спины. Арт стоит, как вкопанный. — Значит, ты не против почувствовать то же, что и она? Боль во всех её проявлениях!       — Вик, я… — Арт в миг теряется, осознав, что не подумал прежде, чем озвучил свою мысль. Киру ведь избили. Заставили кровью захлёбываться и страдать физически. Её практически убили. Из-за него, из-за Арта. Каким же нужно быть кретином, чтобы произнести это вслух? Арту вновь становится стыдно за слова, вылетевшие на эмоциях, а заодно и за свой эгоизм, которым до этого момента он пытался оправдать все свои действия. — Парни, я…       Вик с ноги, с разворота бьёт в спину, промеж лопаток. Арт чувствует острую боль и всю неприязнь Сменкина, но не смеет ответить ничем. Лишь выпрямляется, приоткрыв плотно зажмуренные веки, и поворачивается к нему лицом. Арт заранее знает, что Вик ударит ещё раз и ещё, но совсем не боится. Он давно мечтал, чтобы кто-то вбил ему в голову, какой же он глупый, помешанный моральный урод — это всё будет правдой. Именно таковым Арт и ощущает себя. Поэтому и не сопротивляется, когда получает в скулу с размаху, потому что Вик откинул рюкзак в руки Фила и колотит его на глазах застывших Ильи и Носорогова. Муромов роняет камеру и что-то командует, но Никита неподвижен. Он впервые понимает в этот самый момент, паралич, охвативший Киру, когда её избивали, и сковавший Арта, когда он молча наблюдал за этим.       А потом Мещерякову прилетает по носу и в челюсть практически до глотки, что Арт врубается затылком в косяк двери и начинает кашлять. И это заслуженно. Это давно уже должно было произойти.       Арт хочет ещё — по рукам, по бокам по рёбрам. По каждому месту, по которым попало Кире. Хочет плакать, как плакала Кира от боли, хочет стоять на коленях изнеможенным и разбитым. Хочет, как выразился Никита, держаться из последних сил.       Но Фил оттаскивает Вика за шиворот, забирая у Арта последнюю возможность получить то, о чём он так долго мечтал. И Арт опять перестаёт чувствовать. Всё на свете       — Где ты был?! — орёт на него Вик, вырываясь из рук Фила. — Стонал под взглядом придурка в маске, пока Кира с трудом выдерживала настоящую боль и валялась на кушетке и ревела ночами из-за того, что дышать нормально не могла? С этой ты проводил всё своё время, пока Кира собирала себя заново? Пока она падала на пол, каждый раз пытаясь встать с кровати, подняться на ноги и выйти из этой глупой палаты?!       — Вик… — Фил пытается успокоить его, прижать к себе крепче за спину.        — Знаешь что, Арт? — выплёвывает Сменкин, неожиданно перестав брыкаться. — Засунь себе свои извинения в пятую точку, ещё и с Никитой поделишься! Или что ты там пытался сказать? Твои слова ничего не значат. Ни для меня, ни для неё. Ни для кого здесь! Ты мерзкое, лишнее звено — моралист! Достаточно. Ты уже всё всем доказал вокруг. Подойдёшь хоть даже к Филу, добью окончательно.       Больно. Гораздо больнее, чем по скуле, носу, спине, рёбрам, голове и челюсти. Арт провожает взглядом спину Вика, раздражительно отмахнувшегося от Фила, садится у стены, сгибая ноги в коленях, и, прикрыв глаза, с размаху ударяет свободной рукой, содрав перчатку о стену за спиной. До хруста. К нему подлетает Илья, что-то орёт, какое-то там собрание в элите он пропустил вчера, кто-то там налетел в переулке на его протеже Никиту. Поздно. Поздно для всего.       «Твои слова ничего не значат».       «Ты уже всё всем доказал».       Поздно!       Рука сломана.       Вик прав. Арт может говорить Кире что угодно, может пытаться извиниться и ползать на коленях, чтобы оправдаться. Вот только значение для Киры его слова иметь не будут, как не имели всегда. И Арт ничего не сделал для того, чтобы доказать Кире свои чувства. Он лишь трусливо сбежал, думая, что спасает её. Чем? Побегом? Бросая одну на дне? Какой ты придурок, Мещеряков. Моралист, именно с такой интонацией, с какой это сказал Вик.       Кира воспитана отцом — человеком, знающим, что такое преданность. И она тоже была предана Арту до конца. Другая на её месте, возможно, уже начала бы мстить, пытаться заставить испытать то же самое и вдвойне больше, но не Кира. Она и слова не проронила, не потребовала даже объяснений. Она не обвинила Арта, не написала ему сообщение о том, что пострадала из-за него, не просила загладить вину.       Кира — взрослый человек, действующий импульсивно, но никогда не говорящий необдуманных слов. И Арта жутко бесит эта её мудрость. Наверное, такое есть только у женщин. Потому что ему самому никогда её не хватало.       Одиночество и внутреннее спокойствие — вот чего Арт хочет сейчас. И он прекрасно знает, где можно найти всё это: лишь в одном месте он всегда чувствовал себя по-настоящему под щитом, но свободным от любых своих переживаний — в туалете на третьем этаже. Киры там быть не может, ведь она в больнице, но это, наверное, даже к лучшему. Арт всё равно не смог бы посмотреть ей в глаза.       Он поднимается на ноги, размазав кровь по лицу, той не так уж и много, и сразу же направляется к лестнице, не обращая внимания ни на кинувшихся к нему членов элиты, ни на Алину, всё это время сидящую рядом с ним на коленях. В кармане его жилетки лежит новая пачка спичек, которую Арт захватил с собой, выбегая из дома, а ворот кофты пропитан запахом крови, натекающей с затылка как прежде. Арт не пропускает лишь одно. Фразу Ильи одному из своих шестёрок:       — Отменяй диплом и медаль для Сменкина. Завтра же он вылетит.       В какой-то момент Арт подумал, что ему чудится, но не испугался. Напротив, улыбнулся. И схватил Илью за ворот его синего свитшота. Зашипел в лицо:       — Только попробуй, даже все твои шестёрки не отдерут тебя с асфальта. Вик, Фил, Кира, Никита и Алина — ПОД МОЕЙ ЗАЩИТОЙ. В этой школе и в этом городе. Если ты достанешь хоть кого-то из перечисленных, я лично убью тебя. Я выпотрошу тебя так реально, Муромов, как ты восемь лет потрошил нас обоих, стоя за кадром перед всеми своими Сумеречными. Ты ошибся в расчётах. Я — Дневной.       — Ты… я выброшу тебя из элиты! — заикается Илья.       — Аллилуйя! — вскидывая руки, Арт и сейчас улыбается, поднимаясь по лестнице и ловя на себе странные, застывшие, а кое-где вновь полные надежды взгляды школьников. Но ему плевать на всех и вся, он упорно пробирается в место, где тепло и уютно, где вся атмосфера пропитана ими. Обоими.       Замок привычно щёлкает при повороте ключа, и на Арта обрушиваются тишина и темнота, о которой он мечтал последние пару суток без перерыва. Здесь можно дышать полной грудью, несмотря на скопившуюся на кафеле пыль, и можно прикрыть глаза, упав спиной на закрывшуюся изнутри дверь, и всё это будет в радость.       Арт крепко обнимает себя руками, кинув рюкзак на пол, и впервые за эти ужасные дни ощущает невероятной силы спокойствие. Буквально на пару секунд.       А потом практически умирает, разомкнув веки и сфокусировавшись на темноте. Пристальный взгляд прямо в глаза, вспышка тусклого пламени над зажигалкой, громкое дыхание через рот.       Нет, Арт начинает дрожать, пожалуйста, только не сейчас.       Этого просто не может быть.