Школа: территория выживания.

      Кира.       Арт не знает, что чувствует. Наверное, ничего. Прямо как тогда, когда он увидел Киру, стоящую коленями на земле, которую удерживали за руки с двух сторон. Это вполне можно списать на очередную реакцию организма и, что уж говорить, давно изувеченной психики, но сейчас Арт не хочет думать об этом. Пока рядом Кира.       Это необъяснимо, но ноги сами ведут к ней. Арт не боится получить от Киры или услышать что-то грубое в свою сторону. Это всё — сплошная глупость. Главное, чтобы она не исчезла. Чтобы осталась хотя бы на минуту. Арт бы отдал всё, что есть, ради пары секунд с ней наедине, но каждый день. Ради возможности слышать её голос, пусть и сказано ему будет самое неприятное, ради шанса приподнять руку и убрать с её глаз эту длинную фиолетовую чёлку, которую давно пора срезать.       Если это и есть ненависть, о которой Арт так любит кричать, то он уверен, что ещё никогда в своей жизни не ненавидел так сильно. Никого.       Киру хочется разорвать и упиться ей до края. Потому что Арт устал так жить. Он больше не может существовать в мире, в котором они находятся по разным берегам реки, которую никакими силами не переплыть без «их лодки». Проще избавиться от него — от всего мира, взяв с психу меч или ружьё, чем принять то, что им не быть вместе.       Кира, на ощупь нашедшая зажигалку, вылетевшую на пол от неожиданности увидеть воплощение мыслей в знакомых глазах, так и стоит около того же старого, замызганного окна и не отводит взгляд, даже когда резко подорвавшийся с места Арт оказывается очень близко. Они оба выглядят ужасно: у одного синяки на лице и подсохшие ссадины, у другого — свежая кровь, которую он в спешке размазал по подбородку тыльной стороной ладони. Но они смотрят друг на друга так, словно всё это не имеет никакого значения. «Господи, мне казалось, что я больше никогда не увижу тебя».       Арт не выдерживает первым: делает ещё один шаг, обвивает за талию осторожно, стараясь не задевать слишком сильно, и утыкается носом в её тонкую шею. Плевать, что Кира там себе сейчас подумает. Арт чувствует её в реальности, прижимается к её груди своей и, наконец, спустя такой огромный срок в целых три дня слышит её дыхание.       Если это и есть ненависть, то Арт готов подавиться ею вместе со всеми своими костьми, которые вывернут одним ударом шестёрки из элиты.       Особенно после того, как Кира поднимает свои ослабшие руки, крепко обхватывает его за плечи, сжимая их пальцами до лёгкой боли, и, прислонившись губами к его лбу, громко выдыхает. Не прогоняет, не кричит, не требует объяснений, а просто обнимает и делает это так отчаянно. Словно в последний раз.       Так, будто прощается.       — Кира…       — Не надо, — она отвечает тихо, практически не слышно.       Не надо «что»? Просить прощения? Объясняться? Признание ей его не надо?       Это смешно. То, как они оба себя ведут — просто до агонии смешно. Кира не должна никогда прижимать к себе Арта после всего, что по его вине случилось. Он должна послать его в Ад прямым пинком. Ножом в спину, который он воткнул ей. Арт не должен чувствовать себя таким целым, неразбиваемым в её объятиях и дрожать от этого странного трепета. Он должен отдать это спокойствие Кире. Они, как два маленьких ребёнка, заигравшихся в любовь, слишком эгоистичные и жадные, чтобы делиться ею с кем-то ещё. Или как два сумасшедших взрослых, не понимающих, что заболели, и не ищущих пути к быстрому исцелению, а растягивающих болезнь. Они оба тонут друг в друге и оба не хотят выбираться. Обоим одно и то же чувство заслонило реальность.       Кире больно — это слышно по её дыханию. Наверное, Арт вцепляется в неё слишком крепко, и терпеть такую хватку Кире сложно, но Арт не может отпустить, потому что знает, что не ощущать её на таком расстоянии станет совсем невыносимо. Но Кира делает это первой: отстраняется аккуратно от его лба, позволив приподнять голову его пальцами, чтобы очутиться лицом к лицу, переводит взгляд на его глаза и мягко перебирает короткие каштановые пряди у основания головы, и дикая дрожь, которую Арт всё никак не мог унять, растворяется дымом моментально.       — У тебя кровь, — шепчет Кира, продолжая смотреть на него.       — Пустяк.       У Арта хрипит голос и громко колотится сердце. Он старается моргать пореже, чтобы не отрываться от карих глаз ни на секунду, но у него не выходит, потому что глаза слезятся от переживаний за всё её состояние — изнутри и снаружи. У Киры два небольших синяка под глазами, кожа на щеке, будто по ней прошлись лопастями вертолёта, а на нижней губе бордовая корочка запёкшейся крови. И, возможно, Арт ненормальный или совсем слетел с катушек, но он не может перестать думать о том, какая же Кира… другая. У Арта язык не повернётся назвать её просто «красивой». Это слово слишком сухое и не отражает вообще ничего для того, чтобы описать её.       — Только попроси, — произносит Кира, опуская взгляд на красные разводы у него под носом.       — Раньше ты не ждала, пока я попрошу, — Арт вспоминает, как Кира каждый раз стирала следы побоев с его лица и ран безо всякого разрешения, как помогала без лишних просьб и пустых в целом слов, просто потому что так диктовало сердце, и легонько улыбается.       — Раньше ты был просто Арт, — Кира в ответ не улыбается.       — А теперь?       — А теперь Арт и Алина.       Арт нервно сглатывает и сжимает ткань безрукавки на её спине. Не смотри на меня так, хочет произнести, ты же ничего не знаешь. Становится так нестерпимо больно и скребёт в душе всего от пары слов, что Арт сдаётся. Снова. Он кое-как держится, чтобы не устроить скандал, не выкрикнуть: «Как ты можешь говорить такое, когда я здесь, рядом с тобой, в твоих руках?» И вновь понимает, что заслуживает каждого такого «укола» от Киры, абсолютно каждого её прицельного удара по уже кровоточащим ранам, поэтому и раскрывается перед ней, не страшась ничего и вовсе не потому, что она не станет мстить. А потому, что если это будет Кира, Арту бояться нечего.       — Я не жалею о том, что сделал.       «Потому что это было ради тебя». «Потому что ближе тебя у меня никого нет». «Потому что я — трус последний, который не может признаться тебе в своих чувствах. И которому проще сбежать и сходить с ума от каждого шага, совершённого в другую сторону от тебя».       — Это главное, — искренне усмехается Кира.       Арт весь сжимается от её голоса. Даже после того, что случилось, после того, как она умоляла Арта всеми голосами Вселенной не бросать её там, а тот всё равно ушёл, после всех ночей, которые она провела в одиночестве, терзая себя только вопросами, почему же Арт поступил так с ней, почему выбрал принять предложение элиты, она всё равно против себя самой рада, что Арт так искренне верит в то, что поступил правильно.       Для Киры гораздо важнее его чувства, чем свои собственные. И Арту опять хочется удавиться из-за этого.       — Тебе больно, Кира, — не физически, хочет добавить, далеко не физически.       — Пустяк, — его же словами отвечает та, легонько улыбнувшись.       И до Арта, наконец, доходит, что втемяшила себе в голову Кира. Они ничего друг другу не обещали. Не клялись, не признавали возможность когда-нибудь быть вместе. Они оба имеют право развернуться и уйти в любой момент. Куда угодно и к кому угодно. И ни один из них не должен осуждать второго за выбор. Это адекватный взгляд на ситуацию, вот только Арту не становится легче от этого. По такой логике и Кира может уйти к кому угодно. И то, что Арт сделал это вынужденно, не значит, что Кира не сможет поступить так по своей воле и собственному желанию.       — Я тебя никому не отдам, — часто мотает головой Арт, забыв, что вёл монолог в своей голове, и Кира ничего из его рассуждений не слышала. — Можешь считать меня сумасшедшим, Кира, но я не собираюсь отпускать тебя.       — Что? — та непонимающе выгибает бровь, вырывая пальцы из его спутанных волос и ослабляя хватку на его плечах.       — Мы с тобой… — Арт зажмуривает глаза и набирает воздух в лёгкие. — Ты — мой… — Кира щурится, нетерпеливо уставившись на него. — Мой друг, — бубнит Арт и тут же сильно сжимает челюсти.       Десять баллов! Умудрился разбить вдребезги то, что и так уже было разломано.       — Друг? — переспрашивает Кира.       — Д-руг, — неуверенно повторяет Арт.       А потом чувствует, как не особо деликатно Кира отталкивает его от себя и, отойдя, отворачивается к окну, опираясь руками о подоконник и склоняя вниз голову. Она в буквальном смысле не в себе: сжимает пальцы в кулаки, растирает шею, раздражённо дёргая плечом, отстукивает пальцами по зеркалу быстрый ритм какой-то мелодии. Её лучше не трогать сейчас, но Арт не может не влезть и не попытаться всё исправить.       — Кира, подожди… Нет… — он начинает оправдываться, подходя без звука со спины.       «Я не хочу обязывать тебя ни к чему». «Я хочу сберечь твои чувства, как сокровище». «Я всё ещё последний трус в этой Вселенной».       Кира зла как никогда. И Арт понимает это, когда она хватает его за плечи, с одного удара коленом бросает на стену и смотрит в глаза, не отпуская. У неё будто сорвало все рычаги и помпы и отключился мозг — настолько безрассудными кажутся её обычно крайне осмысленные действия. Кира ведь никогда не психовала, всегда выглядела безразличной ко всему миру и невозмутимой, но стоило ей услышать это «друг» от Арта, и она тут же слетела со всех своих принципов выживания. Но Арту даже сейчас не страшно. Что бы ни задумала Кира, Арт заслуживает всё до последнего.       — Такой же, как ты для Носорогова, друг? — повышает она хрипящий голос, через этот хрип от нескольких суток в больнице прорывается знакомый тембр, руки больно вжимают его в грязную кафельную стену. — Такой же, как Илья для меня, друг? Такой же, как Фил для Вика? — у Киры дрожат губы и грудь ходуном ходит, так часто она хватает ртом кислород. — Такой же, как ты для меня? — Арта резко охватывает паника. — Ну? Что ты смотришь? Ты думал, я и об этом промолчу, так? — Кира горько усмехается. — Нет, Арт. С меня хватит.       У Киры в глазах только одно — решимость. Она, в отличие от Арта, не стесняется и не боится открыто говорить о чувствах и своём отношении к ним. так же, как и к людям. И именно в этот миг Арт начинает бояться по-настоящему.       Что, если Кира тоже любит его? Что, если они — оба ходят с разбитыми сердцами? Что, если у них всё-таки есть шанс?       — Ты… — заикается Арт, не в состоянии подобрать слов. — Ты не…       — Или я сейчас ухожу отсюда, — твёрдо произносит Кира. — Или ты говоришь мне правду.       Рано. Арт не готов озвучить правду, пока не разобрался со всеми угрозами ей. Он знает и давно уверен в том, что только рядом с Кирой был бы счастлив каждый день своей жизни. В этом нет никаких сомнений. Но он слишком слаб и спутан в сетке с крюками сейчас, чтобы рассказать об этом Никите и Алине и разорвать их отношения. Потому что от этого пострадает Кира в первую очередь, потому что это её обвинит урод в маске.       Арт чувствует, как давит на него осознание того, что в их ситуации не может быть благополучного исхода вещей. Если он останется с Кирой, если схватит за руку прямо сейчас и сбежит вместе, даже если они научатся говорить без единого слова, Носорогов всё равно услышит и найдёт их рано или поздно и тогда уж уничтожит обоих. Если Арт выберет Алину, они с Кирой оба умрут от тоски друг по другу или сойдут с ума.       Арт не знает, что делать, он лихорадочно перебирает варианты и постоянно жмурится, а когда открывает глаза, он видит, как Кира начинает медленно пятиться назад, как наклоняется вниз, придерживая себя за ноющую грудную клетку, не дающую согнуться ей нормально, и не может подавить в себе мощнейший страх. Кира никогда не ждёт долго. Молчание Арта, по всей видимости, она сразу принимает, как ответ, поэтому и хватает с пола свою полупустую, штопанную сумку, и стремительно направляется к выходу, не оглядываясь.       — Кира, — почти задыхаясь, выговаривает Арт. Кира уходит. Прямо сейчас она решительно отдаляется прочь, оставляя за собой огромное и бесцельное ничто. Позволь Арт Кире уйти сейчас, они больше никогда не найдут дорогу обратно. Кира слишком гордая, она не будет дважды прыгать без троса с одного и того же обрыва. Арт рассуждает над тем, что лучше умереть от ярости элиты и Носорогова, но вдвоём, не отпуская её руки, чем иссохнуть от этой тоски или очутиться в сумасшедшем доме спустя ещё пару-тройку суток, потому что дольше он не выдержит. Лучше миг вдвоём, как глоток воздуха, чем вечность порознь.       — Кира… Кира, пожалуйста!.. Почему ты ушла из больницы?.. — он слышит скрип ручки. Арту требуется ровно одна секунда, чтобы принять решение. — Я соврал!       Кира застывает на месте, держа в ладони всю ту же дверную ручку, и громко наталкивается лбом на деревянную дверь от резкого движения, прикрывая глаза сквозь боль.       — Останься. Со мной.       — Если бы ты только знал, Арт, — цедит она сквозь зубы, безысходно сводя брови. — Как сильно я ненавижу тебя…       Я всё знаю, Кира, хочется сказать в ответ, поверь мне.       Если это и есть та ненависть, о которой Арт так любит кричать, то он совершенно точно ощущает сейчас, что она прошла сквозь вены и пронизала его насквозь.       Поэтому, только поэтому он делает один уверенный шаг вперёд, потом ещё один, и вот Арт, оказавшись буквально в нескольких сантиметрах от Киры, которая стоит, прислонившись лбом к двери, всё так же к нему спиной, тянется рукой к её плечу, боясь до неё дотронуться. Арт бы всё отдал сейчас, чтобы обнять её так крепко, сдавить своими руками и прошептать громко: «Можешь не верить в это, но я действительно рассыплюсь без тебя», однако уговорить себя воплотить мысли в реальность не выходит — если в Арте и была смелость раньше, то пару минут назад она сгорела дотла в её глазах. Поэтому он и дрожит, стоя неподвижно, и ждёт, пока Кира подскажет, что делать дальше: сам не может решиться. Он ведь может снова всё порушить. Он едва остановил её!       — Я слушаю, — хрипло произносит Кира, разворачиваясь к нему лицом.       — Это, возможно, нелепо, но… — Арт неосознанно опускает взгляд на её губы, смотрит долго, заворожённо, ощущая, что уже нет никаких сил бороться с желанием прикоснуться к ним, а затем, зажмурившись и приведя себя в чувства, смело заглядывает ей в глаза. — Я думаю, мы с тобой… связаны. Нет, не думаю, — он громко выдыхает, будто готовится к прыжку с парашютом и нервно теребит ткань своей жилетки. — Я так чувствую.       Кира молчит. В её взгляде нет ни надежды, ни грусти, ни разочарования; если её и съедают сейчас эмоции, то она умело скрывает себя и не позволяет им вырваться наружу. Арту очень страшно услышать «Не выдумывай», он теряет уверенность в сказанном с каждой секундой и жутко боится, что Кира просто посмеётся над ним и не воспримет его слова всерьёз. Но Кире совсем не смешно и на её лице не мелькает ни намёка на улыбку; она выглядит так, будто страшно устала.       — Тебе нужно умыться, — отвечает Кира, заторможенно моргая и лениво кивая в сторону битого зеркала, висящего над раковиной.       — Хорошо, — соглашается Арт и сразу же поворачивается к ней спиной, протягивая руку к крану и включая воду.       Только ответь хоть что-нибудь, хотя бы пошли, Кира, размышляет он, только не уходи. С остальным можно разобраться и потом. Закатав рукава и наклонившись вперёд, Арт начинает умывать лицо водой, стараясь стереть уже подсохшую кровь. Он не пытается выяснить, что же чувствует сама Кира, каковы её собственные мысли на этот счёт. Лишь приводит себя в относительный порядок торопливо, намного быстрее, чем нужно, разгибается в спине, откинув мокрые пряди назад, а затем просушивает тканью лицо, опустив промокшую жилетку вниз.       И только подняв взгляд на своё отражение, понимает, что все его слова выглядят, как огромное помешательство и недоразумение, но Кира, прекрасно видящая всё, почему-то не поднимает эту тему и не интересуется, когда Арт начал так думать. Или чувствовать. Она вообще ничего не говорит. И, наверное, это к лучшему.       Поворачиваться к ней откровенно не хочется. Арт застывает на месте, опуская взгляд на свои ладони, скрытые чёрной тканью кожзама от перчаток, и поджимает губы. О чём спросить у Киры? Чувствует ли она то же самое? Ощущает ли связь? Не считает ли их союз глупостью? Арт не знает, с чего начать, но Кира сама делает первый шаг. В буквальном смысле. Подходит со спины, приподнимает руку и застывает, подцепляя ворот пальцами.       Арт уверен в её действиях, но всё равно волнуется, чувствуя присутствие Киры и ощущая прикосновение её холодных рук к своей коже.        На мгновение он забывает, как правильно дышать. От того, как медленно, невесомо Кира ведёт кончиком пальца от одной косточки до другой, как собирает все капли воды, как останавливается где-то, но руку с шеи убирать не хочет, у Арта запекается мозг до полной неспособности мыслить. Он видит Киру через отражение, видит её до странного спокойное выражение лица и зачарованный взгляд на его детскую татуировку, её приоткрытые губы и чуть наклонённую в сторону голову и не может с собой бороться. Это невыносимо — терпеть её нежность на своей коже. Но ещё более невыносимо стоять, как идиот, и не предпринимать попыток застать её врасплох. Арт разворачивается резко, не дав Кире шанса опомниться и убрать свои руки, и становится вплотную, приближаясь к её губам. Их сердца колотятся вразнобой, но так громко, что биение слышно, кажется, за толстой бетонной стенкой, и Арт рад бы сбежать отсюда и не ощущать это тепло, что дарит ему Кира, просто находясь рядом, но понимает, что уже слишком поздно поворачивать назад.        Никто из них не двигается вперёд, они так и стоят очень близко, слегка касаясь губами друг друга, и оба тяжело дышат, не в состоянии утихомирить страх и дыхание и сделать хоть что-то. Поцелуй — ответ на все вопросы, которые тревожат их обоих, и Арта, безусловно, такой ответ устроил бы, вот только Кира не двигается, позволяя Арту красться руками по её бокам прямо под тканью, по рёбрам, шее.       — Не смей, — шевелит губами Кира.        И останавливать ладони на её щеках, показывая тем самым, что он готов ко всему, что может сейчас произойти. Арт чувствует каждое их движение своими собственными и прикрывает глаза, неспособный больше справляться с такой долгожданной близостью.       Лучше бы Кира зарядила ему по лицу прямо сейчас или больно стукнула кулаками в грудь, оттолкнув от себя. Лучше бы бросила Арта здесь одного. Так же, как Арт бросил её тогда.       Всё что угодно было бы лучше, чем выносить её сбитое, нездоровое дыхание на своих губах, чувствовать пальцами, как она сводит челюсти от напряжения. И как отчаянно цепляется за жилетку, и как держит, не отпуская, — тоже.       — Заткнись, Кира.       Ненавистью невозможно управлять — это то, что доходит до них сразу.  Перестать бороться — легко, сдаться — легко. Сдохнуть на месте, покончив со всем сразу — ещё проще.        Контролировать такие сильные чувства, не захлёбываясь в них, держать себя в руках — вот что по-настоящему сложно.       Кира, сняв руки с его плеч, с нажимом спускается ладонями вниз и сдавливает пальцами тазобедренные кости, которые прощупываются у осунувшегося немного Арта даже сквозь джинсы. Злость снова руководит ей, заставляя действовать импульсивно, но Арт не вырывается, потому что совсем не страшно. Напротив, он даже желает испытать всю её ярость, позволить ей отпустить весь накопившийся негатив в него. Помочь очиститься. И он не выдаёт в себе даже крупицы страха, когда Кира больно вжимает его поясницей в край раковины и окончательно отбирает возможность сбежать.       — Я каждый день в качалке провожу от восьми до двенадцати. Ещё одно моё движение, и я тебе спину проломлю, — шепчет Кира, опуская вниз веки. Арт делает то же самое. — Так какого же ты не просишь меня остановиться?       — Потому что не хочу, чтобы ты меня отпускала.       — Совсем свихнулся? — озлобленно шипит Кира.       — Да, — Арт облизывает губы и приближается к её ещё на пару миллиметров, чтобы та чувствовала всё, что произносит Арт. — Из-за тебя, — Кира озверело впивается в его кожу ногтями и сильно стискивает зубы. — Если хочешь ломать — ломай. Я с радостью посмотрю, как ты потом взвоешь от жалости на полу около меня.       — С чего ты взял, что я стану жалеть тебя?       — Потому что ты тоже не хочешь отпускать меня, Кира.       Это нестерпимо — слышать её молчание в ответ. Чувствовать, как она разжимает пальцы, как отстраняется, и видеть неподдельную серьёзность в её глазах. Кира стоит близко и смотрит пронзительно, будто ждёт, что Арт переиграет сейчас, опровергнет свои же слова, извинится. Но Арт лишь грустно усмехается, подтверждая тем самым, что Кира проиграла окончательно, признав его правоту, и даже не думает прекращать взаимно вглядываться в её глаза.       — Ты мне не нужен, — изрекает, наконец, Кира.       — Хоть миллион раз себе это скажи, — пренебрежительно отзывается Арт, не отрывая от неё взгляд. — Не сработает.       — Поэтому ты третируешь мне мозг? Потому что не в состоянии сказать правду?       — Поэтому ты и себя, и меня обманываешь? Потому что боишься признаться, что не можешь без меня?       Это снова похоже на соревнование — кто кого добьёт. Только в этот раз ведёт не Кира. Арт смотрит на неё в ожидании ответа, но не улавливает и доли сомнения и неуверенности в себе. Кажется, былая злость, которой раскидывало Киру секунду назад, в ней просто испарилась, и это позволяет Арту ещё немного набраться смелости для того, чтобы сказать то, что он должен сказать.       — Да, — ожидаемо отвечает Кира.       — Да, — легонько кивнув, Арт перемещает руки: правую кладёт на её плечо, а левой перехватывает ладонь со своего бедра.       — Ты что делаешь? — морщит лоб Кира, но делает шаг назад по безмолвной просьбе Арта.       — Скоро бал, — Арт осторожно начинает двигаться, пытаясь вовлечь Киру в медленный танец.       — У тебя есть кого попросить, — аргументирует она, однако инициативу Арта подхватывает мгновенно.       Есть, отвечает про себя Арт, проблема лишь в том, что это — не ты.       — Да, — Арт в очередной раз опускает взгляд на её губы. — Но я прошу тебя.       Они здесь только вдвоём. Танцуют посреди пустого тёмного помещения, пропитанного запахом жжённых спичек, и упиваются друг другом, дышат — тоже друг другом. Со стороны это даже романтично и похоже на маленькую сказку с интересным сюжетом. Жаль только, что у неё вряд ли когда-нибудь будет счастливый исход.       Арт не хочет другую жизнь, когда Кира рядом. Он задумывается об этом всё остальное время — когда ест, учится, просто идёт по улице. Когда целует Алину. Но с Кирой, прижимающей его к себе в танце, не возникает подобных мыслей. Такая жизнь кажется ему самой нормальной и почти идеальной.        На долю секунды Арт погружается в недавние воспоминания о разговоре с другом и замирает. «И давно ты знаешь?» — спросил он у Фила. «С тех пор, как увидел твои портреты в её альбоме».       Кира рисует постоянно. Каждый раз, когда она пыталась сбежать от проблем, зарастить душевные раны и заклеить сколы, она брала в руки карандаш и рисовала, Арта. Со своего места у подоконника. Никогда не садилась, потому что рассмотреть его сверху проще. Со всех ракурсов, во всех позах и положениях за этим битым пластмассовым столом, с Алиной или без неё. Вряд ли бы Кира когда-нибудь показала свои рисунки и уж тем более вряд ли бы призналась, кого именно она изображает на бумаге, и Арту немного не по себе от мысли, что он знает теперь о Кире нечто настолько личное. Кира наверняка хотела и дальше держать это в секрете. Но, с другой стороны, не это ли показатель того, что Кира на нём тоже пусть немножко, но помешалась?       — Арт, — проговаривает Кира, уставившись на него с сомнением. — Я — худший танцор на планете. А ты хочешь танцевать со мной? Найди кого получше.       — Ты же всё равно не придёшь туда, верно?       Этой обидой, которую он ощущает сейчас, можно подавиться. Они должны быть вместе на балу. И танцевать на нём должны вместе. Это Кира должна обнимать Арта за талию — именно так, как она делает это сейчас: с чистыми чувствами и нетронутым доверием. Это Кира должна так крепко сжимать его ладонь в своей и молча смотреть в глаза. Только такое положение вещей. Не может быть никаких Арт и Алина, не может быть никаких Кира и…       — Меня пригласил Никита, — тихо проговаривает Кира. — Подошёл вчера и предложил пойти вместе.       Арт перестаёт двигаться. Это самая дебильная шутка, которую ты только могла придумать, хочется крикнуть ей в лицо. Мы вообще не обязаны идти на этот бал, особенно порознь, так какого ты мне это говоришь?       Арт думает, что Кира всё прекрасно видит по его глазам. Слишком громко Арт орёт внутрь себя и слишком очевидно. А ещё он разбит как никогда, и это тоже нельзя не заметить. Они ведь только что признались друг другу в чувствах, как она может заявлять о ком-то ещё таким невозмутимым тоном, будто все сказанные слова для неё не имеют никакого значения?       — Никита Носорогов? — бормочет тихо Арт, пытаясь собрать волю в кулак.       — Да, — Кира ослабляет хватку, видя недоумение и лёгкий шок на лице Арта. — Я согласилась.       Хуже, чем все удары элиты и Сумеречных шестёрок вместе взятые. Оглушительнее. Больнее.       Арт не может собраться и остыть, только накручивает и накручивает себя, позволяя сильному переживанию заполнить голову. В ней сейчас только подрывающее спокойствие отрицание с бесконечными «Нет, нет, нет», а ещё рассуждения о том, что всё так и должно быть. Это плата за то, что Арт ушёл тогда с ним и оставил её, Киру, валяющуюся на асфальте в собственных слезах и бессилии, не сообщив никому, что ей нужна помощь. Рано или поздно Арт должен был заплатить.       — Это… — начинает часто кивать Арт, выпуская её ладонь из своей. Его начинает потряхивать от тревоги, и он прекрасно понимает, откуда она взялась: такое всегда происходит, когда он боится потерять Киру. — Это хорошо, да?       Кира заслуживает замечательного человека. Не того, что будет бесконечно убегать, а оказавшись рядом — сомневаться или пытаться что-то доказать, а надёжного, смелого, искреннего. Кире нужен тот, кто сделает её счастливым. Но не Никита!       — Арт.       — Я понял, что Никита — прекрасный человек. Это все давно знают, — Арт давит из себя улыбку, пряча от Киры глаза, и подрывается к рюкзаку, который лежит на полу. — Он делает многие неправильные вещи, но искренне любит свою семью, свою единственную сестру. Думаю, ты отлично проведёшь с ним время, — Кира невольно сводит брови, следя за передвижениями Арта, и, кажется, хочет остановить его, но с места не двигается. — То есть… не ты. Мы. Мы отлично проведём время. Я ведь тоже там буду. С Алиной, — Арт продолжает закидывать рюкзак на плечи и поправлять съехавшую жилетку, и глупо улыбаться, будто ничего, всё в порядке, так будет лучше для всех.       — Арт, — настойчиво повторяет Кира, подходя к нему, и, схватив за плечи, разворачивает к себе лицом. — Прости. Мне правда очень жаль, — приподнимает его голову за подбородок и смотрит на него с безысходностью. — Но так и должно быть. И так оно и есть.       Кира права. Люди, которые ненавидят друг друга, не могут быть вместе.        Потому что такой союз — бедствие и катастрофа для законопослушного мира. Потому что о таких парах пишут книги и снимают психологические триллеры с элементами треша. Потому что именно такие влюблённые обычным солнечным днём приходят на учёбу с травматами и пристреливают всех, как выдр на охоте, кто над ними издевался, смеялся или хотя бы раз скосил глаза.       Арт останется с Алиной, Никита будет всегда под защитой человека, который никуда его не отпустит одного и не отдаст на растерзание дня или сумерек. Кира найдёт того, кто заставит почувствовать себя счастливой. И всем будет хорошо. Самое главное — никогда в жизни больше не позволять себе ненавидеть кого-то так же сильно. Чтобы не влюбиться так же безумно. Арт истерически смеётся про себя от собственной глупости, но виду не подаёт: не хочет, чтобы Кира увидела, какой же он на самом деле убогий человек.       — Скажи что-нибудь, — просит Кира, проводя большим пальцем по линии его битого подбородка.       Арту сказать и нечего.       «Я тебя недостоин»? «Я — худшее, что есть в твоей жизни и я утяну тебя вниз»? «Поэтому, беги с моего дна. Беги!»       Нет. Кира найдёт, чем опровергнуть, а для Арта это сейчас неприемлемо.       Он делает шаг назад, уворачиваясь от рук Киры, вновь улыбается ей, притворившись, что всё понял, и сразу направляется на выход, откуда планирует сорваться на бег и бежать очень долго. До полного изнеможения. Пока тело не рухнет на землю.       Ведь если у Киры есть хоть мизерный шанс стать счастливой, кто он такой, чтобы строить ей препятствия в виде себя и своей ненависти?..