Школа: территория выживания.

      — Кира, — снова зовёт Вик.         В одиночной палате светло и достаточно тихо. Кира лежит на боку, спиной к сидящему рядом с кроватью Вику, и, редко моргая, смотрит на улицу сквозь оконное стекло. На небе солнце и в кои-то веки ни одной тучи; наверное, там поют птицы, зеленятся деревья, да и вообще очень тепло. По крайней мере, теплее, чем у Киры сейчас на душе. Вик видит, как та пытается посильнее укутаться в тонкое одеяло, как сжимается в комок, притягивая к себе колени, но всё равно не может согреться. Все батареи на максимум, в помещении душно и нечем дышать, но Кира продолжает мёрзнуть и скрывать своё внутреннее состояние от брата. От этого ему откровенно не по себе.         — Я позову врача, хорошо? — осторожно оповещает Вик, протянув руку и положив её ей на бок. — Ты держись, ладно?         У Киры белая повязка на носу, края которого отекли, а под глазами синяки и кровоподтёки. Доктор сказал, что такое бывает из-за сильного удара, когда сосуды становятся ломкими и происходит кровоизлияние под кожу. Это выглядит жутко, особенно если брать во внимание факт, что Кире очень больно, хоть она и не заикнулась об этом ни разу, и что из-за отёка ей сложно дышать. Вик искренне переживает, пока шагает на пост, и мысленно уверяет себя, что Кира выкарабкается, как и всегда. А ещё страшно злится на Арта, который игнорирует и его, и Черных звонки. Где его вообще носит, когда с Кирой происходит такое?       — Извините, — Вик буквально заваливается на стойку поста, мимо которой торопливо бегает персонал отделения, и робко улыбается медсестре, тут же обратившей на него внимание. — Моя сестра, она…          — Что? — доносится со спины. — Что с вашей сестрой? — врач щёлкает ручкой, протягивает медсестре журнал и переводит заинтересованный взгляд на Вика. — Она немного поспала?         — Нет, — мотнув головой, тот поджимает губы.         — А вы?         Вик виновато смотрит ему в глаза и не знает, что и как ответить. Он просидел около Киры всю ночь, и даже если бы очень хотел уснуть, всё равно бы не получилось.       Настоящая паника — вот, что он испытал, увидев валяющуюся на земле Киру. С изувеченным лицом, со слезящимися глазами, с содранными об асфальт ногтями. Кира продолжала скрестись ими, будто не обращала внимание на боль, и была похожа на отчаявшегося человека. Человека, который всё потерял и больше не видел смысла бороться. Вик многое в жизни повидал из-за матери, но он был не готов столкнуться с подобным. С окончательно сдавшейся системе Кирой — единственной, кто мог справиться с любыми трудностями и вынести любую боль.          — Дело в том, что… — Вик неуверенно двигается в сторону палаты. — Она плакала вчера вечером. Я никогда не видел её такой, — доктор машет рукой медсестре и послушно следует за ним. — И она молчит. Она и раньше молчала, когда я говорил с ней, но сейчас как будто… не слышит никого вокруг.         — Это реакция на травму, — спокойно объясняет врач. — Я имею в виду слезящиеся глаза.          — Я думаю, ей просто больно, — не унимается Вик, растирая губы ладонью, словно они заледенели. — Кира никогда бы не призналась в этом, но…         — Вик, — тот останавливается посреди коридора и поворачивается к нему. — Филлип, — обращается более ласково. — У вашей подруги нет каких-либо серьёзных повреждений. У неё не сломана ни одна кость, у неё нет сотрясения. Да, при ушибах боль может быть сильнее, чем при переломах, но Кира — сильная Сумеречная. Пара недель, и она будет, как новенькая.         — Кира была вся в крови, когда я нашёл её. Всё лицо: её нос, губы, бровь, щёки… — шипит Фил и он готов броситься на врача.         — Бровь просто глубоко рассечена, на скулах порезы, на щеках ссадины. А нос… — чуть устало повторяет доктор теми же словами, что произносил накануне. — Это из-за нарушения слизистой оболочки. Кровотечение было длительным.         — Она дрожит, — выпаливает Вик, настойчиво смотря ему в глаза. — Киру трясёт, будто её прошибает на тысячу вольт…         — Это только из головы, — перебив, поясняет врач и едва ощутимо хлопает Вика по плечу. В его голосе нет раздражительности, разве что жалость. — Всё из головы. Страх. Тревога, — Вик, сдавшись, тяжело выдыхает и обречённо улыбается — всё понимает. — Безысходность. Идёт из головы. Обезболивающее с этим вряд ли поможет, — слышит Вик. Очевидный факт, но от его осознания не становится легче. Он с благодарностью пожимает руку врачу, выдавив из себя неискреннюю улыбку, и направляется к Кире, которая пусть и молчит об этом, но нуждается в присутствии хоть кого-то рядом.         Кира — хороший человек, несмотря на все её острые углы, несмотря на природную грубость и притворство не нуждающейся ни в ком и ни в чём. А хорошие люди не заслуживают морального разложения и уничтожения. Они не заслуживают предательства. Вик зацикливается на мысли о том, что во всём случившемся с Кирой виноват Арт. Именно о Кире они говорили тогда в столовой. После упоминания о ней тот сорвался с места и полетел прочь, как бы громко Вик ни просил его остаться на месте и не ввязываться в неприятности. Нужно быть идиотом, чтобы не догадаться, куда побежал Арт, когда услышал имена Никиты и Киры. А ещё надо бы перестать вбивать себе в голову, что Арт видел Киру и всё равно смог оставить её в таком состоянии, что не подумал даже о том, чтобы набрать Фила или хотя бы прислать сообщение. Предупредить, что Кира совсем одна, брошена на землю, искалечена и побита, и нуждается в срочной медицинской помощи. Вот только Вик не может. Не выходит думать ни о чём другом, кроме как о ноже в её спину. От Арта. Куда он делся? Почему не отвечает на звонки и бесконечные сообщения о том, что Кира в больнице и «Всё очень плохо, Арт»?         Вик аккуратно толкает дверь в палату и, переступив порог, замечает, что Кира сидит на краю кровати, свесив вниз ноги, и смотрит в пол. Её дыхание достаточно громкое и быстрое, потому что она силится дышать через рот, приоткрыв губы, покрытые корочкой подсохшей крови, и Вик не знает, стоит ли ему проходить сейчас, когда Кира выбралась из своего кокона из двух одеял, в котором безуспешно пыталась согреться. Не хотелось бы спугнуть её. Но Кира вдруг приподнимает руку, потянувшись к своему носу, и испуг накрывает Вика, заставляя рвануться к ней и не дать натворить глупостей. При таком пальпировании боль усиливается, говорил врач, лучше не трогать место ушиба. Вик не может допустить, чтобы Кире стало ещё больнее. Однако Кира не касается самого носа. Она лишь недоверчиво подцепляет край пластыря, на котором держится повязка, ногтем, отрывает марлевую салфетку одним резким движением и, отбросив её на тумбочку, устремляет взгляд на застывшего Вика.         — Прости, — хрипит, будто в бессилии. Он понимает, что она просит прощения за бессонную ночь. — И спасибо тебе, — кивает легонько, продолжая смотреть прямо в глаза. — Правда, Вик. Спасибо.         Кира пуста. У неё прозрачный взгляд, в котором нет ничего совершенно, будто внутри сломалось что-то важное. Что-то, что она долгие годы берегла всеми силами, что защищала, жертвуя многим и всем сразу. Кире холодно.       Вик ощущает этот холод на расстоянии, на себе: настолько это заметно по нему, сжавшемуся, но старающемуся как можно шире расправить плечи. Показаться сильным для неё. Из Киры же даже на «показаться» не хватит сил, из неё словно вырвали все светлые чувства вместе с мясом, перестреляли дробью все нервные клетки, а под пустотой оставили маленькую корявую надпись «Это сделал я». Чтобы Кира всегда помнила. Чтобы даже не смела забыть.         Вик рассуждает, что если это действительно так, то Кире вряд ли уже сможет стать хуже. Ведь хуже просто некуда.         — Ничего, сестрёнка. Прорвёмся, — он присаживается рядом, повернув голову. — Всё в порядке?         — Да, — у Киры слабо вздёргивается вверх уголок губ. — В полном.         Вик улыбается ей в ответ и, поднявшись на ноги, отворачивается к окну, из которого на подоконник проливается яркое солнце.          Кире необязательно видеть, как у Вика начинают слезиться глаза.    * * *        Арта тошнит. От столовской еды, которую он впихивает в себя насильно. От каждого звонка Вика и Фила, каждого сообщения, в котором не было ничего утешительного, Арту хотелось лезть на стену или проломить о неё свою голову. Стоила ли Кира этой круговой мясорубки, что сейчас перемалывала Арта изнутри?       Да. Она стоила всего. Заслуживала ли Кира того, что ей пришлось вынести? Нет. Этого заслуживал Арт. Он помнит то поведение: как Кира держалась, хоть и не могла, и притворялась, что всё в порядке, что боль не такая сильная. Он помнит тот взгляд: как Кира умоляла остаться, просила не совершать ошибку и не позволять играть с собой, как с какой-то вещью, которую хотят заполучить любой ценой. Арт пытается стереть эти воспоминания и прекратить мучить себя этими страшными картинками, но у него не получается. Может, оно и к лучшему, может, это — его наказание. Он обязан испытать на себе всё, что случилось с Кирой в двойном размере, потому что это его вина. Он сам позволил Кире приблизиться, сам подпустил её к себе, сам подтолкнул к выводу, что должен защищать её. И из-за него теперь Кира в больнице, из-за него морально и физически искалечена. Арт уверен, что Кира никогда не простит его. Ни один нормальный человек не простил бы. И не знает, сможет ли посмотреть ей в глаза при встрече. Наверное, проще умереть.         Еда совсем не лезет в горло в школьной столовой: всё ещё тошнит от её запахов, от обезвоживания и недосыпа. Алина, подозрительно здорово выглядящая и наблюдающая за Артом со своего стула напротив, сожалеюще сводит брови. Арт не удивлён. Слухи по школе распространяются со скоростью звука. Особенно те, что как-то связаны с Никитой.       Наверняка поэтому все так пялятся на него с утра и вежливо здороваются, проходя мимо. Даже те, с кем Арт никогда не был знаком.       Носорогов — авторитет, которому никто не смеет перечить и которого все уважают и боятся. Кроме Киры. Кира вообще смелая, и сколько Арт её знает, она никогда не прогибалась ни под кого. И плевать хотела на иерархию. Ей было важно оставаться человеком, который не станет пресмыкаться ни перед кем. Арт уважал это в ней тогда и уважает сейчас. Даже несмотря на то, что ему самому пришлось переступить через себя и отдаться во власть элите.       Это было только ради Киры, только ради её благополучия. Но грудь всё равно жутко сдавливает, будто кто-то отнимает возможность дышать, и Арт решает выйти на воздух, чтобы хотя бы попытаться привести голову в порядок. За ним вываливается Носорогов и сажает в свою машину. Почти сразу произносит:         — Я не ожидал, что ты согласишься.         У Никиты в машине места намного больше, чем в отцовской. Арт сжимает ладони между коленями изо всех сил, опустив голову вниз, осматривает сиденье, обитое светлой кожей, и очень хочет сбежать куда подальше. Ему не хватает смелости попросить вести машину побыстрее, а Носорогов никуда не торопится, будто хочет растянуть пытку наедине, хоть и прекрасно понимает, о чём Арт думает сейчас. Как ненавидит его за то, что позволил оставить Киру, и как хочет высказать всё, что накопилось за долгие годы.         — Ты должен начать встречаться с Алиной, официально, — с утвердительной интонацией произносит Никита.         Арт прикрывает глаза. Своя жизнь кажется ему самым страшным кошмаром, который только мог с ним случиться. Арту кажется, что он сойдёт с ума, как только перешагнёт через порог своего дома, чтобы съехаться с Дневной. Хочется верить, что это — очередная проверка, которая надоест рано или поздно и которую закончат, тут же найдя тест посложнее. Арт в этот же самый миг побежал бы к Кире своими ногами, чтобы признаться ей в глаза, что вёл себя, как придурок, что всё это время он думал и не понимал, что не мог спать, есть и дышать, не воссоздавая в памяти её редкую раненую улыбку. Арт полагает, что уже свихнулся, раз мечтает о таком. Это же Кира — человек, который его ненавидит и из-за которого он сам страдает. Кира, которой всё равно и на него, и на его желания. Кира, без которой хочется удавиться насмерть, потому что жизнь, в которой её нет — не жизнь.         Арт, наверное, уже потерял все причины оправдывать свои чувства. Это помешательство — вот что Арт испытывает к ней на самом деле. Это нездоровая зависимость, которую нельзя назвать любовью. Это куда хуже и страшнее. Арт уже сломал себе весь мозг, а заодно и нервную систему, одними мыслями о ней. Об их жизни, их счастье. Целыми днями, иногда даже ночами, вместо жизненно важного сна, он думает не о своём будущем, не о работе, детях, семье и собственном доме, о Кире. Вспоминает, как она держит зажигалку небрежно, как с неприсущей ей нежностью проводит пальцем по щеке вдоль царапины, пока закрепляет полоску пластыря, как почти касается его губ своими. Понимая, что это вряд ли когда-то повторится, прокручивает эти моменты в голове снова и снова, как параноик, который не может существовать без этой адской боли. И не испытывает ни тревоги, ни паники, когда осознаёт, что Носорогов — моральный урод и садист, получающий удовольствие уже от одного вида крови.       Это будет не больно — оказаться растерзанным элитой. Больно будет никогда больше не увидеть Киру.         — Арт, — машина резко тормозит, и Арт испуганно зажмуривает глаза, слыша, как Никита разворачивается к нему. — Я… — он замолкает, а затем с психу ударяет ладонями по рулю. Арт подскакивает на месте. — Из-за тебя я стал таким. Из-за тебя у меня такая репутация, — Арт размыкает веки и, не поворачиваясь к нему, косится взглядом на его руки, которыми тот крепко сжимает руль. — Я не монстр и никогда не был им. Это ты превратил меня в психа.          — Что ты несёшь? — зло бормочет Арт, чувствуя, как бешено колотится сердце.         — Я ведь говорил тебе. Ещё тогда, в первом классе, — цедит тот сквозь зубы. — Ты — только наш. Даже нет, мой. Покровитель или преемник — не важно. Главное — ничей больше. Так какого же ты таскался за ней?         — Она — мой предназначенный человек, — Арт сам не верит в то, что нашёл в себе силы на эти слова.         Дверца открывается с подачи Никиты, и уже через несколько секунд, обойдя машину сзади, тот отворяет и возле Арта, вжавшего голову в плечи, и, взяв его за руку, тащит наружу.         — Ты ошибаешься, — мотает он головой, прижимая Арта к холодному металлу и смотря ему в глаза. — Ты очень ошибаешься, Арт. Твоя судьба — Алина.         — Я чувствую, — Арт прячет взгляд. — Между нами есть связь…         — Да кому нужны эти сказки про связь?! — Носорогов ударяет по машине рукой в паре сантиметров от головы Арта. — Послушай, — берёт его лицо в ладони и смотрит. — Я дам тебе всё, что ты захочешь. Сделаю всё, что скажешь. Я не знаю, что чувствуешь ты, но я… — Никита сжимает челюсти. — Я видел, как она с ума без тебя сходит.       — Она сходит с ума без Фила.       — Думал, уничтожу тебя, дам тебе ощутить, что у меня на душе, дам испытать ту же боль, которой её разрывает, и забуду о тебе, когда отомщу, отпущу, — Арт поднимает на него глаза и сглатывает ком в горле, чувствуя невероятной силы обиду. — Но ты как въедливый термит, Мещеряков. Жизнь этой школы без тебя — в наших рядах не продолжится, понимаешь?         — Да, — шепчет Арт. — Понимаю.       И понимает как никто. Арт тоже раньше думал, что забудет Киру, отпустит, начнёт заново. Это ведь всегда было просто — сбежать от кого-то и скрыться. Арт знает, потому, что сколько себя помнит, постоянно сбегал от всех и каждого: боялся, ощущая себя постоянной мишенью, стать для кого-то целым миром. Он и сейчас боится, правда уже, совсем другого.       Это Кира теперь, а не он. Кира стала этим целым миром. Без неё у Арта жизнь — и не жизнь, вовсе. Всё перевернулось с ног на голову, и Арт не имеет ни малейшего понятия, как справиться с этим в одиночку и что делать дальше. Вот для чего была нужна их «лодка». Понимает только теперь, что уже не сможет перестать чувствовать. Да и не хочет. Если это не сумасшествие, тогда что?         — Ты убил во мне всё хорошее. Отнял смысл, отказав моей сестре, — еле слышно говорит Никита и опускает взгляд на его губы. — А я отнял его у тебя за неё. Мы в расчёте.         Арт обхватывает пальцами его запястья, пытаясь убрать руки со своего лица.       — Я не хочу.         Прости меня, повторяет про себя, прости, прости, прости. За то, что стою здесь, зажатый им, чувствуя его буквально всем телом, за то, что дышу теперь с ним одним воздухом. За то, что даже в такой ситуации, находясь на грани, всё, о чём я могу думать, — это ты.         — Я не могу больше наблюдать за вами. Вы пытаетесь сбежать от правил.         Голос у Носорогова хриплый. У Арта бегут мурашки от шеи до кончиков пальцев. Это высшее проявление его страха.         — Я не отвечу ей, Никита.         Арта выворачивает наизнанку от безысходности.         — Будешь сопротивляться, я сломаю ей шею, — Носорогову хватает доли секунды, чтобы приблизиться и потащить его обратно в школу. Оказывается, они сделали круг. — Пошёл и быстро.         Арт, медленно прикрыв глаза, усиленно пытается представить, что его здесь нет.       Быть покровителем Носорогова — это самому оказаться под покровительством. Ильи. Для него это значит стать одной из главных проблем Киры. Встать в одном ряду с Элитой. Навсегда. Что может быть хуже? Может.       Арт целует Алину, мысленно задыхаясь. И отстраняется поскорее, чтобы дать девушке место для вдоха. Той самой, которая уже скоро кашлять начнёт то ли реальной кровью, то ли вообще швейными иглами. Арт ловит её за плечи, смотрит с сожалением и ненавидит всё, что его окружает.       Илья улыбается, глядя на них. Наконец-то. Всё по правилам. Дневные отбросы должны быть с такими же отбросами. А Кире ещё будет подобрана своя подходящая пара. Время просто не пришло. А Илья ненавидит, когда какой-нибудь индивидуал не даёт времени идти своим чередом. Зато у них в школе всё теперь, как надо. Всё, как у людей. Дневных и Сумеречных. Нет борющихся, есть страждущие. Но они всегда были и их можно пресекать ещё в очаге возгорания. Главное, чтобы не появлялось больше таких как Арт и Кира. А то какой пример Сумеречная девчонка детям системы подаёт? Непорядок.