Жёлтый кораблик

Не буду скрывать того факта, что возможность покончить жизнь самоубийством прельщала меня. Смерть сладострастно напевала мне в уши свои баллады, влекла словно сирена. В этом ведь нет ничего сложного – одно движением лезвием по мягкой коже в ванной, пара лишних таблеток от головы, горсть антидепрессантов, запитая алкоголем из кабинета отца… Меня пугало только повешение. Мне казалось, что это так долго, так тошно, болтаться на верфи, ожидая прихода кончины, которая все не идёт. И тебя в любой момент могут снять с веревки, а потом, возможно, запрут в комнате с мягкими стенами – если ты проколешься, всю жизнь придется объяснять окружающим, что ты не псих. Это не легко, скажу я вам. Несколько раз я просыпался посреди ванной, с плотно зажатым в руке лезвием. Я резко распахивал глаза, оглядывался по сторонам и в страхе ронял то, что могло избавить меня от мучений. Я пятился по полу, пачкая кафель в кровавых разводах, прижимался спиной к деревянной двери. Поджимал колени к груди и скользил, так долго скользил ногами по влажному красному полу. Мне тогда казалось, что все здесь в крови. Как тогда, когда мы были в доме Беверли, отмывая ее ванную комнату. Я рыдал снова и снова, цепляясь пальцами за свою рубашку и пачкая ту кровавыми пятнами. Те медленно расползались, пропитывали клетчатую ткань, въедались мне под кожу. И я… срывался на крик. Мне хотелось выплеснуть все то, что душило меня изнутри, ломало мои ребра и оставляло крошево из костей. Каждый раз на такие крики прибегала мама. Я видел застывший страх в ее глазах, криком искаженные губы, но она сдерживалась. Садилась рядом, обнимала меня и что-то шептала на ухо. А ещё я чётко понимал, что не могу пойти вновь на кладбище. Не могу увидеть могилу Джорджи, его миловидное улыбающееся лицо – мама выбрала самую удачную фотографию – я просто НЕ МОГУ. Я был там только в день похорон. Сам не свой, я рвался вперёд, к могиле, просил закопать меня вместе с ним.

Я. ТАК. БОЛЬШЕ. НЕ МОГУ. Я бился в истерике, обнимал гранитную плиту. Я прирос к ней, лежал на холодной земле и все плакал и плакал, покуда мои слезы питали землю на могиле младшего брата. Я был безутешен. Трясущимися руками вдруг начал рыть влажную землю, ломал короткие ногти до крови и кричал, что вытащу его оттуда. От могилы брата меня оттащил отец, в грудь которого я колотил грязными кулаками и просил отпустить меня к Джорджи. - ЕМУ ТАМ НЕ МЕСТО! ПУСТИ МЕНЯ! ОН ЕЩЕ ЖИВ! ЖИВ! В тот день меня напоили успокоительным, уложили в спальне родителей, которые кажется и глаз не сомкнули. Но все имело свои последствия... Они контролировали каждый мой шаг, вздох, каждый неловко брошенный взгляд – они искали во мне признаки безутешного безумия. И да, я сходил с ума от горя, но все еще был почти что в своем уме. Прошло полгода с момента его похорон, и только сейчас я решился попросить родителей отвести меня на его могилу. Ноги предательски подкосились, стоило увидеть остывшую гранитную плиту и взирающие слепыми глазами на меня ярко-красные маки. Понурые цветы, уже почти иссохшие, лежали у подножия. Их мягкие когда-то лепестки уже стали пожухшей трухой. Я тронул один из них пальцами, тот рассыпался в мелкую пыль. - Стэнли,- мама стояла позади меня, ее изнеможенное лицо тронула легкая улыбка,- он приносит маки раз в неделю. Я обернулся. Посмотрел на нее в недоумении, пальцы мои скользнули по ледяной серой плитке, увязли в сырой почве. Она пожала хрупкими плечами, кутаясь в свое легкое осеннее пальто. - П-п-по ч-ч-чему? Она не знала ответа, как и я не знал. Почему каждую неделю Стэн посещал могилу моего брата, оставляя на ней живые цветы? Джорджи любил маки, он говорил, что их цвет похож на цвет плаща какого-то супер-героя. Он даже иногда приделывал лепестки мака, лепя их пластилином к фигуркам, а потом часами бегал по комнате и воображал… как … Я заплакал. Мое сердце снова болезненно сжалось, выпустило порцию крови и снова сжалось. Сдавило грудь. Я закашлялся, упал на землю. Мама подбежала ко мне, обняла и принялась поднимать. Ноги меня совсем не слушались, они были ватными и словно вовсе не моими.

ОН УМЕР. УМЕР. УМЕР.

Не знаю сколько я рыдал вот так вот, крепко обнимая ее. Но когда я вновь взглянул на мамнины руки, те были красными от холода. На дворе глубокая осень, ветер пронизывал до костей, кружа опавшие лепестки мака и жухлые листья клёна. Я же не чувствовал холода, только снова то чувство уничтожающей меня изнутри боли. - Билли?.. Знакомый голос донёсся до меня порывом скользящего ветра. Позади матери, чуть дальше чем в метре, с раскрасневшимися щеками стоял Стэнли. Я вдруг почувствовал как сильно скучал по нему все это время. Ощутил то гнетущее чувство всеобъемлющего стыда за то, что забыл. Забыл про... наш поцелуй... Что оттолкнул его от себя в тот момент, когда сам так сильно нуждался в нем. Пшеничные кудри сбились, прикрыли его понурое лицо с сияющими глазами. Ветер был беспощаден к нему, он кусал его за руки – Стэн прятал те в карманах пальто, кусал за щеки – он натягивал выше полотно горчичного цвета шарфа. Он никогда не носил перчаток, хотя всегда жаловался на то, то у него сильно мерзнут руки. Мама наверное почувствовал как тяжело я задышал, как смотрел на Стэна не сводя взгляда. - Вам нужно поговорить,- она потрепала меня по голове, улыбнулась. – Я жду тебя в машине. Я кивнул, но так и не сделал шага в его сторону. Он также оцепенел, на лице его застыло удивление, как и в моих глазах. Неожиданно я вспомнил вкус соли на его губах, теплоту его пальцев и то как размеренно стучит сердце в его груди. - Я… ты… Он замялся. Не спешил сокращать расстояния между нами, так что мне пришлось проделать это самостоятельно. У меня тряслись колени, ладони, дребезжал кажется даже взгляд. Мне так не хватало его, как воздуха в лёгких, как влаги, которая не могла меня насытить. Я осознал, что этот маленький еврей был рядом кажется в самые поганые мгновения моей жизни. Он был рядом всегда, постоянно, всюду своей благочестивой заботой обрамлял меня, окружал словно защитным полем.

ОН. БЫЛ. РЯДОМ. ВСЕГДА. Я потянул его на себя за руку, крепко обнял, прижимая к себе вплотную. Стэн не сопротивлялся, не вырывался даже тогда, когда я машинально зарылся пальцами в его мягкие волосы. Сердце бешено заколотилось в груди, словно сплетаясь с чужими ударами в такт. - Спасибо,- я произнес это так тихо, но я знал, что он слышит. Стэн всегда слышит все. Он каждую мою эмоцию словно чувствует кожей. Я не ценил его заботы, отталкивая все это время, пятясь назад и упираясь в стену из своих обязанностей. Из дурацкой гуманности, альтруизма, из желания оберегать всех вокруг. Но что в итоге осталось от меня самого? - Я не думал, что ты здесь,- он постарался отстраниться, потому что со стороны это выглядело уже странно. Я буквально висел на нём, вдавливая того в землю под своим весом, к тому же мы стояли так, впритык к друг другу, уже минут десять. - Я р-решился п-прийти… Я отстранился всего на минуту, но тут же об этом пожалел. Встречаясь взглядом с ним я… буквально захлебнулся. Боль, неустанно скуля, принялась отползать куда-то вглубь меня, ведь ее место занимало что-то иное… Но я не знал, что это. Я все еще смутно осознавал, что испытываю. Я знал только то, что касаться его щеки было приятно. Подушечками пальцев скользнуть по скуле, замечая, как от малейшего прикосновения к его коже, он принимается дрожать. Как мелкие мурашки оседают на его шее вовсе не от холода, но он так торопливо прячет обзор за шарфом, что я не успеваю налюбоваться. - Билли… Мое имя звучит из его уст как-то по-другому. И я невольно перевожу взгляд на его поджатые и замерзшие губы, замечаю небольшой след от укуса, маленькую черточку – шероховатость от того, что он откусил небольшой кусочек кожи. Тянусь ладонью к его губам, он дёргается, краснеет, когда я все же касаюсь большим пальцем его нижней губы. Веду по всей поверхности, медленно закрываю глаза. Я хочу почувствовать. Хочу в полной мере ощутить на ощупь эти идеальной формы губы. Меня пронзает током. Между лопатками расползается сгусток тепла, мурашками скользящий вдоль всего позвоночника. Оседает где-то на пояснице, скручивает в узел желудок. А она вновь огрызается – боль ревнует меня к Стэнли, скалит свою зубастую пасть, заявляя, что я принадлежу только ей. Вонзает мне в горло острые когти, вспарывает глотку. Я захлебываюсь, словно собственная кровь наполнила сполна моей горло. Кашляю, в панике широко открываю глаза, хватая ртом воздух. Страх снова подкрадывается исподтишка, цепляется за меня, оседает липкой пеленой на глазах. Стэн тоже напуган, но делает то, что помогает мне вновь начать дышать – он набирает полные легкие и шумно выдыхает мне в губы. Я замираю. Смотрю на его красное лицо, быстро моргающие глаза и взмахи ресниц, словно в замедленной съемке. - Би.. Я не даю ему договорить. Мои губы властно накрывают его, вовлекая в поцелуй. Горячий, обжигающий и удушающий. Я хочу, чтобы боль отступила, чтобы страх отступил. Я делю через эти прикосновения все то, что не мог позволить себе разделить с ним всё это время. И он захлебывается моей болью, перенимает ее на себя, обнимая меня за шею и прикрывая глаза. От его ресниц на чертовски красивом лице оседают тени. Я все еще не знаю, что чувствую, но эти теплые эмоции заставляют меня хотеть жить снова. Он дрожит в моих руках, когда я невольно скользнул губами по его щеке к уху: - не уходи… Я нуждался в нем, все это время я не понимал, как сильно нуждался в НЕМ. - Билли… Он почти стонет. Его пальцы проникают под мое пальто, впиваются мертвой хваткой в мой свитер на талии. Это странно, очень странно ощущать глухие удары собственного сердца в груди, учащающиеся, когда касаешься своими губами чужих. Сладких, пленительных, таких мягких… - Я не уйду,- тихо произносит он, смотрит в мои глаза,- я… те.. Я хотел навестить тебя еще вчера, но… Он хотел сказать что-то другое, я вижу это по его лицу. Он освободил свои ладони из карманного плена пальто, и я перехватываю его пальцы. Растираю и грею их, невольно поднося к своим губам и целуя. Стэн одергивает ладонь. - Не.. надо... Не надо? Я смотрю на него с недоумением. Но почему? Я же хочу… касаться губами его кожи в таком невинном жесте.. Хочу начинает пульсировать перед глазами, стучать в ушах чертовым молотом по наковальне. Эгоист. Я эгоист. - И-извини… Он прячет взгляд, отходит чуть назад. И я теряю вместе с его теплом ту уверенность, что успел обрести пока он стоял рядом. Холодно. Ветер беспощадно хлещет меня по лицу словно пощечиной. И она подступает вплотную. Ехидно смеется. Крадется, вот-вот готовая напасть. Я оседаю на землю прямо тут, около могилы брата. Стэн смотрит на меня снизу вверх, тянется ладонью к моей голове, но вновь убирает руку. - Ты в порядке? Нет. Я не в порядке. Я вообще не в порядке. «Ты ему не нужен,- шепчет она мне в уши,- ты не нужен никому…» - Билли?.. «Ты эгоистичный мальчишка. Хочешь лишь получать. Отпусти его, оттолкни его. СЕЙЧАС ЖЕ!» Я вздрагиваю, когда он касается моего плеча. Шарахаюсь в сторону как от удара. Его ладонь застывает у моего плеча, но так его и не касается. Он боится. - П-п-прости! Я вскакиваю на ноги, бросаюсь к припаркованной недалеко машине матери. Она не говорит мне ничего, лишь молча кивает, сжимая мои ледяные пальцы в своей руке. Она ласково гладит меня между лопаток. Боль. Она ласкает меня по коже, засыпает со мной в обнимку. Боль повсюду. Я лежу на огромной кровати в своей комнате, а боль гладит меня по щеке. Смахивает слезы, горько целует ядовитыми губами.