Двойная тьма и немного рыжего

      Люди знакомятся по-разному. Кто-то находит свою будущую любовь в университете или даже школе, кто-то заводит служебный роман. Одни встречают друг друга на концертах любимых групп, выставках современных художников или в компании общих друзей, другие же пользуются дарами цивилизации и находят вторую половинку благодаря интернету. Многие и вовсе знакомятся совершенно случайно — столкнувшись в супермаркете, спрашивая дорогу, выгуливая собаку… Знакомство Дазая и Чуи более всего вписывалось в последнюю категорию, но это была не та история, которую можно было с удовольствием пересказывать друзьям и знакомым на вечерних посиделках. Это было горестное, травмирующее событие, и, хоть сейчас они и были счастливы, язык не поворачивался сказать: «Как нам тогда повезло» или: «Это было удачное знакомство». Четыре года назад Осаму Дазай не видел смысла в своей жизни. Была ли то депрессия или таков был склад его личности — в этом он также не видел смысла разбираться, безучастно смотря на мир, мелькающий вокруг него, словно красочный фильм, в котором самому Дазаю не было места. Грудь стягивала невидимыми цепями гнетущая тоска, и состояние это было до того невыносимым, что в день совершеннолетия он решил положить своим страданиям конец. Рано утром, пока люди ещё только просыпались в своих домах, он пришёл к ближайшему железнодорожному полотну и стал ждать. Услышав стук рельс, возвещающий о приближении поезда, он улыбнулся — впервые за многие годы искренне — и лёг на путях, повернув голову в сторону стремительно приближающегося состава. Послышался громкий гудок, затем противный громкий скрежет тормозящего поезда, но Дазай знал, что остановиться вовремя он не успеет. Идеальный момент испортил раздавшийся совсем рядом громкий голос: — Ты что, идиот?! Какого ты там разлёгся?! Дазай удивлённо повернул голову на крик: и кого это принесло сюда в такую рань? И кому вообще есть дело до чужих несчастий? Он не предпринял даже попытки встать, давая понять, что ему плевать, кто там что думает. Перед ним мелькнуло что-то яркое — рыжее — и, в тот момент, когда головной вагон настиг его, с силой выпихнуло с рельс. А потом Дазай услышал громкий крик. Так он впервые и встретился с Чуей Накахарой. Дазай не был благодарен ему: в конце концов, он хотел умереть, а ему бесцеремонно помешали. Но совесть подсказывала, что будет правильно навестить в больнице парня, который из-за него лишился обеих ног. Его поступок казался безрассудным и не укладывался в мировоззрение Дазая: зачем так рисковать собой ради незнакомца? Там, на путях, Чуя быстро потерял сознание от болевого шока, ему вызвали скорую и увезли. Дазай узнал адрес больницы и, когда к пациенту разрешили визиты, явился к нему с пакетом мандаринов. Он ожидал чего угодно: ненависти во взгляде, обвинений, проклятий, но Чуя, увидев его в дверях палаты, только удивлённо приподнял бровь: «О, это ты. А я уж думал, ты повесился в тот же день с горя, что тебе не удалось эффектно размазаться по рельсам». Дазай не выдержал и рассмеялся, чувствуя, как его накрывает огромное облегчение. В тот день он около двух часов провёл в палате рыжего парня, и в его душе всколыхнулись неведомые ранее струны. Он решил, что непременно придёт навестить Чую ещё раз. Один раз перерос в два, потом в три… Когда Чую выписали из больницы, Дазай продолжил приходить к нему домой. Мир для него неожиданно заиграл яркими красками, ему впервые стало радостно просыпаться по утрам, впервые было интересно, что преподнесёт новый день. Ему впервые захотелось жить. Рыжее солнце осветило его мрачное бытие и наполнило его смыслом. Дазай полюбил Чую, и тот ответил взаимностью человеку, из-за которого его жизнь полностью перевернулась. Дазай однажды, сидя в полутёмной комнате и прижимая Чую к своей груди, спросил: — Ты злишься на меня? Чуя сразу понял, о чём его спрашивают. — Я злюсь, что ты такой непроходимый идиот, Осаму. Но не вини себя за мои ноги. В конце концов, ты не заставлял меня туда прыгать. Больше они к этой теме не возвращались. Чуя вообще не любил, когда его жалели; и, хотя Дазай окружил его заботой, делая всё, чтобы любимый ни в чём не нуждался, он чётко знал границы. Нельзя было заикаться о том, что Чуя, якобы, слабый, указывать на неполноценность, с грустным лицом смотреть на обрубки отнятых выше коленей ног. Можно было получить в лоб метко запущенным предметом кухонной утвари, а то и получить тычок чем потяжелее, когда Чуя, зафиксировав себя в инвалидной коляске или на жёсткой кушетке, тягал увесистые гантели. Поэтому Дазай не стеснялся шутить, бегая от него по комнате с отобранным десертом с криками «не догонишь!», шутил по поводу роста, «крошечного, просто микроскопического». Чуя раздражался и орал на него, обещал прикончить, но Дазай знал, что в этих бурных всплесках не было обиды. Будучи в хорошем настроении, Чуя даже позволял носить себя на руках, зная, что Дазай делает это исключительно из нежности и потому что «хоть Чуя и пушинка, что ветер унесёт, такие короткие маленькие ножки его не выдержат!». И всё же одной вещи Чуя поначалу стеснялся. Когда их отношения только расцвели, и парочка лежала на кровати в доме Дазая, увлечённо и самозабвенно целуясь, а накрывшая обоих страсть побуждала руки друг друга тянуться к одежде, чтобы сорвать её к чёрту, Чуя в какой-то момент остановил руку Дазая, чуть отстранил его от себя и отвернулся. — Что-то не так, Чуя? — непонимающе спросил Дазай, мягко гладя его по плечу. Чуя повернулся обратно и посмотрел испытующе. — Ты действительно хочешь меня? — А на что похоже? — Дазай чуть оттянул ворот его рубашки и оставил мягкий поцелуй на ключице. — Если ты считаешь, что мы спешим, я не… — Ты очень любишь смотреть на моё лицо, — перебил Чуя. — Говорить, что я красивее всех девчонок в округе. Но скажешь ли ты то же самое, если взглянешь вниз? Дазай понял, о чём он. В самом деле, как бы Чуя ни стремился доказать свою полноценность и самостоятельность, однако он всегда скрывал свои увечья — по крайней мере, от Дазая. На Чуе всегда были длинные брюки, раскатанные на всю длину, и только вид пустых снизу и полуобвисших штанин намекал на отсутствие половины ног. Он мог бы хотя бы дома носить лёгкие шорты — тепло ведь, но Дазай видел его только в мешковатых штанах из грубой ткани, лучше всего скрывающих злосчастные обрубки. Он только сейчас задумался о причине. Неужели Чуя стыдился… неужели боялся напугать его вот этим? — Я же говорил, что ты нравишься мне, Чуя, — мягко ответил Дазай. — Нравишься весь. Не думаю, что хоть что-то меня в тебе оттолкнет. Не закрывайся от меня. Чуя нахмурился, долго ничего не отвечал. Потом, видимо, набравшись решимости, кивнул. — Ладно. В самом деле, когда-нибудь бы всё равно до этого дошло. Дазай улыбнулся и продолжил с того, на чём его остановили — с расстёгивания рубашки. Чуя потянулся было в ответ, но Дазай мягко перехватил его руки. — Сегодня — только тебя, — Дазай хитро улыбнулся. — Раз уж сегодня ты открываешь передо мной свои новые грани, не хочу отвлекаться. Чуя только закатил глаза, но его скулы залил еле заметный румянец. Ему было приятно, что Дазай принимает его, невзирая на явные несовершенства, но такое внимание одновременно смущало. Подливал масла в огонь тот факт, что до подобной близости они дошли впервые. Дазай не спешил. Стянул рубашку и, не торопясь переходить к следующей детали гардероба, принялся выцеловывать крепкое бледное тело, скользил пальцами по рёбрам, позвонкам, гладил набухающие от возбуждения соски. Тихие вздохи и зарывшаяся в его волосы рука более чем ясно выражали одобрение партнёра. Он расстегнул молнию Чуиных джинсов и, выпрямившись, медленно стащил их вниз, не отрывая глаз. Обрубки выглядели… непривычно. В самом деле, не каждый день увидишь обнажённого человека без ног. Их отняли выше колена, но, если оценивать то, что осталось, Дазай находил их вполне привлекательными — стройные, с заметными очертаниями мышц, просто… Чуя испытующе смотрел на него. — …немного коротковаты, — озвучил Дазай окончание своих мыслей и усмехнулся, в глазах мелькнули игривые бесята. Чуя издал неопределённый шумный звук и откинул голову назад на подушки. — Какой же ты… вот договоришься, когда-нибудь я выдерну твой язык!.. Однако в голосе его слышалось облегчение. От того, что Дазай не выказал отвращения, не скривился, глаза его были искренни, а изо рта вылетали уже привычные для них обоих шутки. — Ну-ну. Мой язык сегодня сгодится и для более приятных вещей. Чуя вновь покраснел, но тут же задушенно охнул, когда Дазай прикоснулся губами к внутренней стороне бедра и провёл мокрую дорожку языком до самого паха. Чуя уже давно был возбуждён; Дазай положил руку на высокий бугорок, поглаживая через ткань белья, упоённо наблюдая, как лицо партнёра искажается от удовольствия. А когда он, стянув последнюю деталь одежды, накрыл Чую ртом, услышал первый протяжный, сладкий стон. Чуя жадно подавался ему навстречу, отбросив, наконец, всякое стеснение и комплексы по поводу несовершенств собственного тела. Ведь для Дазая, теперь он в это верил, их не существовало. По прошествии более чём трёх лет вспоминалось это с улыбкой, даже со смехом. Иногда Чуя, напротив, весьма оригинальным образом подчёркивал свои увечья, насмешливо демонстрируя Дазаю красующиеся на них цветные ленты или кожаные ремни, наблюдая, как тот чуть ли не капает слюной на очередной эротический аксессуар. Сегодня же, когда Дазай зашёл в спальню, он увидел Чую, сидящего на кровати, в одной из своих рубашек (тот смотрелся в них чертовски сексуально), а на ногах его, соблазнительно обтягивая, красовались тонкие сетчатые чулки. Явно сшитые на заказ — они заканчивались ровно там, где нужно, подчёркивали каждое достоинство этих любимых маленьких ножек. — Ох, Чуя, — хрипло просипел Дазай, у которого в горле мгновенно пересохло. — Не думал, что когда-нибудь ты станешь надевать для меня такие вещи. — Это стоило того, чтобы увидеть выражение твоей рожи, — усмехнулся Чуя и облизал нижнюю губу розовым язычком. Дазай набросился на него едва ли не прыжком, тут же сминая разыгравшейся в нём жаркой страстью. Одним движением сорвал не застёгнутую рубашку, под которой ожидаемо не было ничего, кроме блядских чулок, и спешно избавился от одежды сам, словно Чуя мог от него куда-либо убежать. Они жарко целовались, потираясь друг о друга телами, тяжело дыша, но не в силах оторваться друг от друга дольше, чем на один живительный вдох. Дазай нащупал край сетчатого чулка, оттягивая, дразня тонкую кожу под резинкой, но снимать их он сегодня не собирался — отдельным удовольствием было смотреть на Чую в подобном белье. Он пожирал глазами тело любовника, наслаждаясь его видом; никого красивее Чуи для Дазая не существовало. Ни один человек с целыми ногами не выглядел в его глазах таким совершенным. Увечья Чуи ограничивали количество поз, в которых они могли заниматься любовью, но Чуя с лихвой компенсировал этот недостаток своим неуёмным темпераментом. Иногда Дазай брал его у стены, поддерживая под бёдра, иногда принимал его в себя, насаживаясь сверху и закидывая назад голову, пока руки Чуи сжимали его бёдра и ягодицы. Но чаще всего Чуя лежал на спине, сжимая ногами талию партнёра, пока тот вбивался в него рваными толчками, закидывал то одну, то обе ноги себе на грудь, меняя угол проникновения, доводя Чую до исступления. Ногти рыжего впивались Дазаю в плечи, в спину, но того это лишь раззадоривало; он двигался в маленьком теле ещё более неистово, пока Чуя срывал голос, восхитительно сжимаясь вокруг. Он часто кончал без помощи рук, как сейчас, и Дазай лишь улыбался про себя, довольный тем, как Чуя всегда плавится под ним, как его прекрасное лицо озаряет вспышка наслаждения. Дазай кончил спустя несколько толчков, вовремя выходя и изливаясь прямо на чёрную сетчатую ткань, а потом наклонился, чтобы слизать всё языком. Глаза неотрывно смотрящего на него Чуи настолько затуманились от этого зрелища, что, казалось, того и гляди он снова накинется, настойчиво требуя второй раунд. Дазай напоследок прикусил ткань чулка вместе с тонкой кожей и потёрся щекой, поцеловал самый конец культи. — Люблю тебя, — прошептал он. — Люблю всего. Такого, какой ты есть. Чуя приподнялся на локтях и подтянул его к себе, смотрел в обожаемые глаза с расширенными сейчас зрачками и с удовольствием тонул в них. В глазах того, перед кем он без страха может быть собой. — Я знаю, Дазай. Я знаю.