Катехизис

Четверо девочек сидели за небольшим столом и писали благодарственные письма игуменье. Она, конечно же, не заслуживала ни одного приятного слова, но приказывала непременно писать по два таких послания в неделю на её имя. Анна делала большие перерывы после каждой написанной строчки. Она не видела Максима вот уже пятый день, и даже спросить, что с ним случилось за это время, было не у кого. Пусть он поступил в день их последней встречи совсем некорректно по её представлениям, беспокойство за него не оставляло девушку. — Ты явно где-то витаешь, Анна! Уж не о своём ли насильнике задумалась? — спросила Ольга, ровесница. — Он вовсе не насильник, прекрати! Нет, не о нем. — Просто так в мир не ссылают, только за непростительные вещи. А ему теперь там, нам рассказали, и учиться, и деньги зарабатывать. Нам даже приказали игнорировать его, как всех мирских, и предупредили, что спасу от него не будет иначе. Младшие девочки молча наблюдали, они тоже помнили грозный наказ матушек и игуменьи: «Ни слова демону, иначе будете прокляты!». — Так вы знаете, где он?! — Анна с надеждой оглядела всех троих собеседниц, но ни одна отвечать не собиралась. Ольга поджала губы и углубилась снова в своё письмо. Младшие последовали её примеру. Когда все уже собирались ко сну после ночной службы, Ольга всё ходила за спиной Анны, делая вид, что расправляет постельное белье. Их кровати были рядом, и проход между ними еле вмещал их обоих. Соседка, не оборачиваясь, тихо прошептала себе под нос: — И чем же именно ты его заинтересовала? Змея! Всех на уши поставили, на всё готовы ради внимания. — Вам-то что от этого? Теперь все наказания соберем мы, а не вы. — Ответила также тихо Анна. — Нам от этого ваши порции еды не достаются! — Рявкнула Ольга и наконец легла в кровать, пнув попутно соседку. Анне казалось, что каждое их слово слышно даже снаружи и вот-вот прибежит воспитательница. Она как ошпаренная замерла на месте от слов соседки. Их отношения никогда не были дружескими, но и о том, что ей желают зла девочки, Анна подумать не могла. Ей пришла в голову идея поделиться своей порцией за информацию о Максиме, но она решила не усугублять возникший конфликт между ними. Не успела она лечь, как снизу скрипнула входная дверь и послышались шаги. У всех четверых послушниц ушла душа в пятки — значит, точно их слышали! Однако, перепугались они напрасно. Сейчас воспитательница была занята вернувшимся демоном. — Пьянь поганая, грязное отродье, чтобы в полшестого встал как штык! — От резкого толчка в спину Максим не удержался на ногах и повалился с грохотом на пол своей комнаты. раздался громкий щелчок затвора. Матушка Екатерина не сомневалась, что только так с ним можно обращаться, а теперь это просто необходимо, пока он их не свёл в могилу. Воспитанницы прислушивались к каждому слову и шороху, и от того только больше боялись сделать лишний вдох. Анна улыбнулась от мысли, что Максим снова здесь. Значит, можно будет изловчиться и спросить, что же с ним сделали за ту нелепую ситуацию. Она вдруг почувствовала необходимость извиниться. Ведь если бы не её крики, может быть, ничего бы и не было. На следующий же день сведения о Максиме разошлись до каждой сестры монастыря. А самого его не узнавали не только из-за изменившегося внешнего вида. Он больше не согласен был на безмолвный и тихий образ жизни, не согласен был сидеть, как ему было указано, в одной комнате и не показываться. Довольно, думал Нилов, этого образа жизни животного в клетке, нужно восставать раз за разом против всех, и никакие наказания не должны останавливать. Так он начал безустанно выводить всех своими выходками, фантазия его не иссякала. Чаще всего его гнев обрушивался на Екатерину. Казалось, за три дня такого его поведения она постарела на несколько лет. Лицо ее осунулось ещё больше, чем прежде от постоянного недоедания и впервые потускнело. Однако, она не имела права прекращать сопротивление давлению Максима, она действовала четко согласно желаниям игуменьи. Каждый день она повторяла: «Господи, дай мужества всем женщинам в миру, воспитывающим в одиночестве сыновей, этих бесячих созданий от дьявола». Нилова, как он и зарёкся, не останавливало ничто: ни удары палками, ни отстранение от трапез, ни стояние на коленях в груде битого стекла. Он молчал только в моменты свершения наказаний, снова демонстрируя протест таким образом, но как только выходил, всё начинал снова. В съемочные дни он просыпался даже с большим энтузиазмом, чем обычно. В такие дни он всегда получал от Дениса что-то в качестве подарка. Всегда он мог рассчитывать на его личную порцию алкоголя, а по окончанию рабочего дня традицией стал ужин в каком-нибудь уютном кафе. Но даже это не унимало нисколько тоску, одолевающую Максима сразу, как только он оставался снова один. Не всегда удавалось выпить столько, чтобы по возвращению в монастырь без чувств упасть на кровать или даже рядом и не поддаваться ненависти к себе. Иногда он лежал всю ночь, широко распахнув глаза и тяжело сбивчиво дыша — его мутило, и он не мог понять, от чего больше: от количества выпитого алкоголя или от самого себя. Он незаметно для себя начал вести счёт всех, с кем ему доводилось трахаться. К этому геометрически увеличивающемуся числу он всегда добавлял в мыслях: "и плюс Дэн", но его он в счёт не брал, так как секс с ним стал уже чем-то самим собой разумеющимся. В моменты, когда обида перерождалась в злобу и она выходила за все края, он переносил её на вещи вокруг. И без того дряхлая деревянная мебель и свалявшийся матрас — всё очень скоро оказалось изрезано до неузнаваемости складным ножом, найденным когда-то на задворках. Выцветшие обои теперь обрывками свисали, а кое-где он пробил уже затупившимся лезвием и фанеру под ними, добравшись до деревянного сруба ветхого дома. Он бы принялся и за своё тело, но Денис и без того возмущался по каждому новому синяку. "Вот ведь главная проблема с вами такими из монастырей! Наташа воет от количества закупаемого тональника. А сколько раз это всё править надо!" — часто напоминал мужчина. Однажды, когда Дэн снова завёл об этом речь, Максим больше не мог этого слушать. Он вскочил с места, подошел вплотную к мужчине и заорал, что если того что-то не устраивает, пусть идёт и разберется с этим, а не уши всем полощет одним и тем же. Когда он высказался, немедленно схватился за стакан с вином и уселся снова в кресло, где Наташа продолжила молча наносить на его лицо макияж. Денис только усмехнулся очередному срыву подростка, но действительно задумался, не выставить ли игуменье монастыря условие о запрете на физические наказания относительно Максима. — Как же вы меня все раздражаете. — Продолжил уже спокойно Нилов, сделав глоток. — Не безумные мужики, так упоротые шлюхи вокруг скачут. Ненавижу вас всех. Денис уже не слушал его, он занялся дальше приготовлениями к съемочному дню. Натали же всегда пыталась успокоить Максима и унять его гнев. Она начинала говорить с ним о чем-то отвлеченном, не связанном с работой, и тогда Максима отпускало. Когда она расчесывала и укладывала его волосы, он расслаблялся еще больше. Прикосновения всегда были настолько легкими и воздушными, что он готов был от них мурлыкать. Особенно ему это было необходимо после съемок, где частенько его таскали за волосы или они оказывались намотанными на чей-то кулак. Он ненавидел это больше всего на свете, больше всего остального, что с ним делали. Если бы он имел какие-то права, он бы в первую очередь потребовал не делать этого.