Катехизис

      После съемок у Максима вошло в привычку сидеть наедине с собой в любо свободной гримерке, растягивая бокал вина на полчаса. За это время он успевал унять в себе все разрывающие изнутри чувства: отвращение к себе, ненависть и обиду к остальным. Он подолгу смотрел на себя в зеркало и задумывался, кого он видит в отражении. Явно не того себя, которым он был, когда впервые пришел сюда.       В очередной раз его ритуал прервал звук открывающейся двери. Максим поморщился, прикрыв глаза от накатывающего раздражения и процедил сквозь зубы:       — Моё время на уединение еще не истекло.       — А мне тебя показалось мало, — за спиной раздался незнакомый голос. Нилов резко обернулся в сторону незваного гостя, широко раскрыв глаза от возмущения. Перед ним стоял один из пятерых мужчин, с которыми только что закончились съемки.       — В смысле?       Растерянность от услышанного накрыла Максима с головой. Он никак не мог даже предположить, что столкнется и останется один на один с насилием здесь, от тех, кто уже довольствовался его телом.       — Ты меня пять минут назад трахал, обалдел?!       Когда мужчина защелкнул замок двери, Нилов уже раскрыл рот, чтобы поднять визг, каких еще даже здесь не слышали, но в тот же момент перед его лицом заблестел нож.       — Я бы не советовал... Холодная сталь коснулась щеки Максима.       — Сейчас все заняты сборами по окончанию рабочего дня, все носятся и до тебя им дела нет, — говорил мужчина, чеканя каждое слово. Он выдыхал горячий воздух в губы Макса, от чего тот всё сильнее пытался отклониться назад, пока не уперся в стену.       — Ты просто конченный кретин. — прошипел он, от чего мужчина довольно хмыкнул и развернул мальчишку лицом к стене, то и дело напоминая лезвием ножа, что лучше не сопротивляться.       От грубых и жадных рук Максима замутило. Ему подумалось, что это от большого количества выпитого алкоголя, но испытываемая боль говорила ему обратное: надо было выпить еще больше. Тогда бы он, возможно, чувствовал меньше. Толстые пальцы сжимали его ребра и плечо так, что ему казалось, вот-вот кости не выдержат и треснут. От звуков, издаваемых ненасытным животным сзади, ему становилось еще дурнее и он мечтал только чтобы всё скорее закончилось. Подавлять в себе рвущиеся наружу крики становилось сложнее с каждой секундой. Хоть он и прокусывал свои губы до крови, это не сильно отвлекало от жгучей боли, усиливающейся с каждым толчком. Он не слышал ни мерзких нашептываемых ему слов, ни рычаний противного ему человека сзади, и когда, наконец, его оставили в покое, градом хлынули слезы и раздался тихий протяжный скулёж.       — Ты можешь болтать кому угодно, никто даже пальцем не поведёт. — Перед уходом оповестил его мужчина. Все слова пронеслись словно сквозь туман до Максима. Это сон, убеждал он себя, такого ни в коем случае не может быть наяву.       Еще полчаса прошли, пока он в завываниях и удушьи сидел на полу, даже не пытаясь прийти в себя. Как это могли допустить здесь, ведь столько людей вокруг, за гипсокартонными стенами? Сколько еще подобного ждёт его впереди, и как возможно защититься, когда в горлу приставляют нож? В голове крутилась последняя брошенная насильником фраза: "Никто даже пальцем не поведёт". Эти слова словно застряли и никак не хотели стираться из памяти, хоть и слышал он их слабо за собственным воем.       Первой обнаружила Максима Наташа — она всегда помогала снять макияж, и зашла, как он и просил, спустя время. Увидев его, она замерла в дверном проеме: Максим был в крови, слезах и по телу россыпью были видны ссадины и уже проглядывали покраснения на месте будущих синяков. Сколько бы его ни спрашивали вдруг резко собравшиеся вокруг люди, что произошло, он не отвечал. В его голове всё еще не укладывалось, как могло всё это произойти под носом у такого количества народа. Он продолжал молчать и у врачей. Ему всё еще не верилось. Раньше он думал, что ничего хуже его работы и сложившихся обстоятельств быть не может, и смирился с этой мыслью, стараясь ужиться с собой. Теперь же его стало преследовать всюду напоминание: "Никто и пальцем не поведёт". В доказательство этого Дениса нигде не было видно. Как Нилову сказали, он уехал сразу после окончания съемок, он занят, и возвращаться не планировал. Звонить самому Максиму не хотелось. Да что он ему скажет? Как вообще об этом говорить, когда работаешь в такой индустрии? Кто примет, действительно, во внимание? Скажут: "Ну и что? Ты и так шлюха". Крутя в руках телефон, он пытался думать о том, как впредь защитить себя от подобных нападений, но ничего на ум не шло. Хотелось только, чтобы все перестали вокруг него суетиться и оставили его одного, но этого не происходило.       — Чего они все столпились тут из-за меня? — Спросил он у Наталии. Женщина пожала плечами.       — Я тоже удивляюсь. Если честно, многие тут явно не из-за пожелания тебе здоровья. Максим многозначительно посмотрел на неё, выпрашивая одним взглядом пояснить сказанное.       — О тебе много разговоров. Не таких, чтобы они сейчас искренне переживали, понимаешь?       Максим усмехнулся. Значит, сейчас они будут передавать эту историю одному за другим, это станет главной темой обсуждения в любой подвернувшийся момент. Они будут злорадствовать, перемалывать это до самого следующего инцидента.       Относительную тишину нарушил приезд Дениса в больницу. Все сотрудники обернулись, удивляясь, как до него дошла информация. Никто не звал его из прибывших сюда потешиться.