Небесный глазок

Во Внуково-2 их уже ждали уполномоченные от Партии и экипаж спецрейса. Щербина, всё ещё пребывая в своих невесёлых мыслях, рассеянно пожал руки всем членам комиссии, не запоминая лиц и имён. Мотовилов топтался рядом, а потом передал ему и всем остальным копии докладов с места происшествия, где уже дежурили войска химзащиты во главе с генералом Пикаловым. Всё происходило стандартно – проверка багажа, паспортов, погружение в самолёт... На них выделили какой-то кукурузник на 20 мест, а человек в комиссии было и того меньше. Некоторое время Щербина изучал доклад, всё больше понимая, что он вообще мало что смыслит в этих вещах. Радиационная обстановка – 3,6 рентген, это хорошо или плохо? Число, вроде, маленькое, но Щербина был бы не Щербина, если бы не заставил себя сомневаться. Многочисленные ожоги пожарных... Что за ожоги? Они вроде в огонь не попали, тушили только снаружи... Предположительно, взрыв бака терморегуляции... А это вообще что такое?.. Щербина начал оглядывать своих спутников в поисках помощи и осознал, к своему стыду, что не запомнил ни званий, ни фамилий среди незнакомых лиц. В центре салона мужчины негромко оживлённо переговаривались, явно обсуждая тот же самый отчёт, что держал в руках Борис, а в хвосте, чуть особняком, сидел ещё один человек, в очках, с тёмными, чуть вьющимися на кончиках волосами и большими грустными глазами. Он тоже держал бумаги в руках, но его взгляд был направлен сквозь иллюминатор в никуда, и Борис, вместо того, чтобы рассердиться на эту печальную отрешённость, внезапно почувствовал какую-то общность с ним. «Тоже не в настроении совершенно, как и я, – подумал партиец. – Раздавлен этой несвоевременной аварией». Но ему, этому странному человеку, можно было и погрустить до поры до времени, а Борису Щербине требовалось собраться и руководить этим всем безобразием, а как руководить, если он даже не понимает, о чём речь? Он подозвал к себе Мотовилова и шёпотом переспросил: – Скажи-ка мне, кто из этих людей учёные и как их зовут? – Тот, что сидит прямо за Вашим креслом, физик-ядерщик, академик Сидоренко, например, а что?.. – Ладно, спасибо, – Щербина отклонился в кресле и сложил руки на подлокотники, стараясь выглядеть максимально расслабленно, и потом повернулся и окликнул властным голосом: – Товарищ Сидоренко! Сидоренко встрепенулся и расплылся в улыбке, которая показалась Щербине подобострастной. Зычный голос Бориса разнёсся по всему кукурузнику, компания в центре прекратила разговоры, заинтересованно глядя на зампреда, и только печальный незнакомец в углу продолжал находиться в состоянии полудрёмы, даже не шевельнувшись. Щербина посмотрел в упор на Сидоренко и пригласил его жестом сесть за стол, рядом с Мотовиловым и продолжил тем же звучным тоном, не выдавая своих беспокойства и слабости: – Вы можете мне помочь? – Безусловно, я здесь для этого, товарищ Заместитель Председателя, – в голосе академика мелькнули нотки гордости. – Расскажите мне, как работает ядерный реактор. – Это непростой вопрос, товарищ Заместитель Председателя. – Но ведь мы летим навстречу ядерному реактору. Я должен понимать, что я вижу и что происходит, чтобы руководить комиссией, Вы не находите? – чуть с нажимом переспросил Щербина. – Конечно-конечно. Собственно электроэнергия, которая снабжает дома и предприятия является трансформированной энергией, выделяющейся при делении ядра атома внутри обогащённого изотопами ядерного топлива на микрочастицы, которые согласно теории квантовой неопределённости в момент деления становятся так же волнами типов альфа, бета и гамма, которые различаются... Щербина кивал, пытаясь продраться через дебри из непонятных слов и при этом не ударить в грязь лицом. Он уже пару раз порывался остановить лекцию Сидоренко, чувствуя себя, несмотря на его немаленький опыт общения с учёными, несмышлённым младенцем, захлёбывающимся от ужаса собственного бессилия, что неприятным образом накладывалось на его утренние треволнения. Как он разберётся с аварией на станции, если он не в состоянии понять, как она работает не в аварийной ситуации?.. – Профессор, – внезапно раздался над ухом Бориса мягкий, чуть сипловатый голос, и Сидоренко, сидевший к нему лицом, очевидно, увидел говорившего и внезапно прервал свои утомительные объяснения. Щербина был благодарен неизвестному спасителю за то, что внезапно выдернул его из жутко неловкой ситуации, приняв «огонь» на себя. – Позвольте вмешаться. Ваши объяснения, боюсь, не помогут человеку не из области ядерной физики разобраться в причинах аварии. Щербина поднял глаза и внезапно столкнулся взглядом с тем грустным мечтателем с последнего кресла. Сейчас он стоял, опираясь на спинку зампредовского кресла и чуть устало взирал на участников разговора. – Хорошо, коллега, давайте тогда послушаем Вас, – Сидоренко встал, освобождая место неожиданному спасителю, а сам опустился на своё и стал с интересом наблюдать, как его «коллега» вытащил из кармана пиджака ручку и принялся что-то чертить на обратной стороне доклада, лежавшего на столе. – В качестве топлива используется Уран-235, внутри которого образуется в результате некоторых процессов, огромное количество свободных нейтронов. Каждый нейтрон – это пуля, которая пронзает всё на своём пути – бетон, металл, плоть... В ядерном реакторе уран окружают графитом, чтобы из хаотичного движения нейтронов создать поток – мы, физики, это так называем – и движение этого потока нагревает воду в баках терморегуляции. Вода, превращаясь в пар, вращает турбину, которая генерирует электричество. Щербина только к концу речи понял, что задержал дыхание, слушая этот негромкий, размеренный, даже очаровательный голос. В глубине глаз учёного всё так же сквозила печальная усталость, но, пока он говорил, взор его заблестел, и это было видно даже сквозь толстые линзы его очков. За это политик так любил учёных всю свою сознательную жизнь, за их горение делом, за их погружённость в дело и самоотдачу. И человек, сидевший сейчас перед ним, буквально преобразился в течение своего короткого и интересного рассказа про ядерный реактор. – Спасибо, товарищ, – удовлетворённо мурлыкнул Щербина, растекаясь по креслу теперь уже не в напускной, а в абсолютно искренней расслабленности. Голос этого человека странным образом успокаивал. – Всегда рад помочь, Борис Евдокимович, – так же негромко и спокойно ответил учёный, сворачивая доклад и складывая ручку обратно в карман пиджака. В этот момент откровенной фамильярности замерло буквально всё: даже воздух, казалось, застыл, как студень. Компания в центре оторопела в ожидании реакции Щербины; Сидоренко разинул рот; Мотовилов старался сохранить невозмутимое выражение лица, и только глаза его бегали с лица Щербины на учёного и обратно. И только сам незнакомец, казалось, не заметил ничего особенного в происходящем. Борис красноречиво изогнул бровь. – А вы, собственно... – Легасов, Валерий Алексеевич. Мы с Вами виделись пару раз на заседаниях, и Вы сказали доброе слово про моё выступление... – Боюсь, я много кому говорил добрые слова про выступление, – абсолютно ледяным тоном перебил Щербина. Легасов спокойно поправил перекрученный галстук и пожал плечами. – Ну да, как правило, у учёных память лучше. А теперь он при всех назвал Заместителя Председателя тупым. И Борис должен был бы разозлиться, но отчего-то не мог. Начав нервничать с самого утра, из-за Раисы, из-за аварии, из-за отрыва от намеченных дел, Щербина, видимо, исчерпал свой запас нервов на этом человеке. На его печальные глаза и мягкий голос сердиться было решительно невозможно, особенно если учесть, что Легасов и сам не понимал, судя по всему, что перешёл сейчас все границы. Пока Щербина обдумывал, как бы ему ответить, чтобы не уронить свой авторитет и при этом показать, что он не злится, а принимает сказанное академиком, пришёл в себя Сидоренко: – Профессор Легасов, Вы не собираетесь извиниться?! – Да, профессор Сидоренко, простите, что прервал Ваши объяснения, – всё тем же абсолютно невинным тоном отозвался Легасов, поправил очки и уже встал было, чтобы вернуться к молчаливому бдению в своём дальнем углу, как его глаза расширились, он весь побледнел и снова упал в кресло рядом с Мотовиловым. Щербина едва сдержал себя, чтобы не кинуться к профессору проверять, не задыхается ли он. Только трупов им здесь не хватало! Неужели он внезапно осознал всю неловкость развернувшейся мизансцены? Мотовилов проследил направление взгляда Легасова, следом обернулся Сидоренко, и у всех в глазах застыло выражение крайнего ужаса. – Что же они, чёрт возьми, наделали?.. – прошептал Легасов, словно забыв, что находится не один. Щербина повернулся к иллюминатору, куда все уставились и не смог сдержать судорожного вздоха: там, куда они приближались, привычное серо-голубое небо было ярко-алым, подёрнутым красно-оранжевым заревом и столб светящегося дыма (разве дым может сиять?), ещё далёкий и неясный, неумолимо приближался. Все повскакивали со своих мест, Легасов подбежал к окну первый и упёрся в него ладонями и носом, продолжая повторять, как мантру: «Что они наделали?» Борис тоже поднялся из кресла и подошёл посмотреть поближе: это красное сияние не было похоже на приветливый багрянец зари, оно было инфернальным, ужасающим, таящим в себе опасность. Щербина сглотнул. – Химзащита здесь не поможет, – упавшим голосом наконец резюмировал Легасов. – Как Вы думаете, что это? – напрочь забыв о субординации, спросил Мотовилов. – Похоже на... Ядерный взрыв. – Профессор, давайте не будем разводить панику, – дрожащим голосом проблеял Сидоренко. – Может, всё ещё обойдётся... – Обойдётся?! Что, если активная зона открыта? Что, если... – Легасов явно не контролировал себя, Щербина видел, как академика трясло. – Нужно понять, что там произошло, – подал голос зампред. Все обернулись на него в ожидании какого-то сиюминутного и абсолютно правильного решения, лишь Легасов продолжал стоять вполоборота и гипнотизировать устрашающий пейзаж. – Товарищ майор! – обратился Борис к пилоту. – Проведите самолёт непосредственно над источником задымления! – Нет!!! – крикнул Легасов, наконец уперевшись взглядом в Щербину. – Нет, нельзя этого делать!!! А что, если я прав, и взорвалось ядро реактора?! Ни в коем случае нельзя пролетать над ним, там страшенная радиация!!! – Право слово, Легасов, успокойтесь! – повысил голос Сидоренко. Щербина, стараясь не поддаваться общим паническим настроениям, подошёл к пилоту и снова повторил: – Проведите самолёт над источником задымления, я хочу посмотреть на то, что там творится! – Нет!!! – чёртов Легасов в мгновение ока оказался рядом. – Борис Евдокимович, нельзя этого делать, послушайте меня!!! – Я не позволял Вам называть меня по имени!!! – вскипел Щербина. – Летите, товарищ майор, или я Вас отдам под трибунал и на расстрел! – Если пролетите там, то через пару дней Вы сами будете умолять о пуле! – не унимался профессор. Пилот вопросительно посмотрел на ссорящихся, потом вернулся к штурвалу и резко вывернул его в сторону, противоположную пылающему небу. Самолёт вильнул, и Легасов, не удержавшись на ногах, повалился прямо на Бориса. Зампред среагировал мгновенно, только потом сообразив, что делает: он обхватил учёного поперёк спины и прижал на пару секунд к себе, не давая упасть, и за эти секунды он успел почувствовать тепло, мягкость и податливость его тела, и аромат его волос, и его дыхание на своей шее... Самолёт выровнялся, и Щербина отпустил строптивого профессора, глядя на него в упор. Легасов заметно покраснел и тяжело дышал. – Ну и что теперь?.. – рыкнул Щербина, отпихивая Легасова и возвращаясь в своё кресло. – Туда передвигаться лучше по земле. И надо взять мощные дозиметры, чтобы измерять радиационный фон. «Дозиметры, – подумал Щербина, наблюдая, как все рассаживаются по своим местам, а Легасов, помятый, взъерошенный и запыхавшийся, ковыляет к своему креслу. – Ещё бы неплохо знать, что это такое». *** В итоге самолёт с комиссией приземлился в Киеве, где они пересели на автомобили. Кортеж из правительственных машин направился в сторону Припяти – город в двух километрах от ЧАЭС, неподалёку от которого Пикалов со своими войсками разбил лагерь полевых работ. К комиссии в срочном порядке присоединился ещё один человек из Киевского Института с оборудованием – теми самыми дозиметрами, которые упоминал Легасов. Как оказалось, так ядерщики называют счётчик Гейгера. Щербина внезапно пожалел, что Легасов и Сидоренко ехали в другом автомобиле, а с ним – только непривычно поникший и задумчивый помощник. Борису как никогда требовался человек, который может рассказать буквально всё, что знает – или подозревает – о случившемся. Конечно, ни под какой трибунал пилота Щербина не отдаст, он не идиот и не самодур, он знает границы между авторитетом и тиранией. И Легасова он наказывать за непослушание не будет. Академик показал себя как умный, смелый, решительный человек – а Щербина привык полагаться именно на таких в любой работе, а особенно там, где риски велики. В то же время, он наивен и даже дерзок, что должно раздражать такого бывалого политика, как Борис Щербина, но вместо этого умиляло и даже забавляло, несмотря на абсурдность ситуации. Так или иначе, Щербина пришёл к выводу, что Легасову можно доверять, хотя если, не дай бог, он прав и они едут навстречу ядерному взрыву... Борис слышал о Хиросиме, и теперь меньше всего на свете он хотел верить, что нечто подобное может произойти в СССР... Так не должно быть. Но в любом случае, он сам не сможет разобраться, ему надо будет прислушиваться к мнению учёных. Работать с ними сообща. Валерий Алексеевич, так он, кажется, представился?..