Небесный глазок

Фомину надоело торчать в этом палаточном военно-полевом лагере, куда их с Брюхановым вызвали несколько часов назад и не выпускали, мол, сюда едут правительственные шишки для разбирательства. Он гулял между палаток, выкуривая сигарету за сигаретой, нервно теребя рукава, поправляя очки и стараясь не глядеть в пылающее дымное небо. Страх объял его настолько, что все чувства разом отключились, и он решительно ни о чём не мог думать, в том числе и о происходящем сейчас. Никаких эмоций не осталось. Фомин просто отказывался верить в то, что это происходит с ним. Так не бывает. В жизни обычных людей, в жизни таких, как он, ничего подобного просто не может происходить. Иногда к его блужданию присоединялся Брюханов, который твердил, как заводной болванчик, десятками раз одно и то же: это всё Дятлов и недоучки на его смене, что-то про бак терморегуляции и 3,6 рентген... И изрядно этим надоедал. Его голос отражался эхом от опустевшей черепной коробки Фомина и не добавлял спокойствия. Но что бы там внутри ни происходило, а держать лицо Фомин умел – в противном случае он никогда не смог бы добраться до своего немаленького звания. Поэтому, когда несколько машин прибыли в лагерь и сам Пикалов принял их, Фомин всего лишь ухмыльнулся и сунул в карман опустевшую пачку из-под курева, дожидаясь, пока высокопоставленные господа снизойдут до него. Он предполагал, что Пикалов порядочно накормит их байками о том, как доблестно батальон химзащиты справляется с наступившим кризисом, однако вновь прибывшие потребовали разговора с ним и Брюхановым сразу же. Ничего-ничего, сказал сам себе Фомин, глава комиссии – Щербина, он в атомной энергетике ничего не смыслит, а остальные и рта не раскроют без его разрешения. В палатке главнокомандующего было просторно, несмотря на количество народу. Щербина стоял посреди так называемого помещения, крепко сколоченный и внушительный; его помощник сидел рядом, с огромным блокнотом на коленях и готовился стенографировать грядущий разговор. Остальные члены комиссии рассосались по периметру и не отсвечивали. Фомин хмыкнул: всё так, как он и думал. Надо убедить их в том, что всё под контролем, и тогда они уберутся, и можно будет спокойно, в кругу доверенных лиц, наконец, решить, что делать дальше. – Добрый день, товарищ Заместитель Председателя, – чинно поприветствовал Фомин. Брюханова же вмиг покинуло всё его красноречие, которым он донимал своего коллегу полдня; он стоял, как восковая кукла, в полной прострации, только что глаза не закатывал. – Я так не думаю, – вместо традиционного приветствия ответил Щербина, и от его нарочито-спокойного голоса зашевелились волосы на загривке. Даже подлизывающаяся улыбка Фомина не сгладила этого. – Объясните мне, просто и понятно, что здесь происходит? – По правде говоря, ничего такого, о чём бы стоило беспокоиться... – Фомин с трудом удерживал невозмутимый облик, слова не хотели складываться в предложения, в голове было по-прежнему пусто. – Ничего такого? – ещё более ровным и оттого страшным тоном переспросил глава Кабмина. – Значит, не сто́ит беспокоиться о том, что небо горит? Что десятки человек были доставлены в больницы с ожогами и странными симптомами, в том числе работники Вашей станции? Об этом не сто́ит беспокоиться, товарищ Фомин? Брюханов судорожно вздохнул, всё больше раздражая своим поведением Фомина. – Товарищ Легасов! – окликнул Щербина, и в поле зрения начальников станции появился явно нервничающий профессор. – Может быть, Вы на своём научном языке сможете дознаться у товарищей, как они объяснят нам ситуацию? Боюсь, на русском до них уже не достучаться. Было видно, как и без того взмыленный академик стушевался ещё сильнее под двойным натиском – Щербины и Брюханова с Фоминым. – Профессор Легасов, как учёный, Вы должны были принять во внимание, что в докладе генерала Пикалова, данные для которого диктовал я, было отмечено 3,6 рентген в пределах станции – я говорю о радиационном фоне, – попытался пойти в наступление Фомин. Сейчас этот нескладный, несуразный академик с его наивными глазками ещё больше законфузится, и дело сделано. – При таком показателе ничего серьёзного не может случиться, Вы же знаете. – Да, – отозвался Легасов, чуть вскидывая голову. Щербина смотрел на курчатовского профессора, не отрываясь, ждал его реакции. – А ещё я знаю, что 3,6 – это верхняя граница показаний для дозиметров малой мощности. – Что Вы этим хотите сказать? – тут же уточнил Щербина. Легасов поднял глаза и несколько долгих мгновений удерживал взгляд зампреда, словно пытаясь понять, стоит говорить что-то или нет. – Если радиационная обстановка меньше 3 рентген, то показатель на таком дозиметре будет очень точным – там мелкая шкала измерений. Но... Если даже число рентген превышает 3,6, то стрелка всё равно упрётся в 3,6. Это максимальный показатель. Поэтому я и сказал про мощные дозиметры. Из глубины палатки вынырнул генерал Пикалов. Он явно слушал разговор внимательнее, чем хотелось бы. – Профессор Легасов, что, по-вашему, может спровоцировать некое бо́льшее число рентген? – ядовито переспросил Фомин. Главное убедить Щербину в его некомпетентности, повторял он себе. Главное убедить... Но Щербина внезапно резко двинулся на Фомина, переспрашивая так тихо и угрожающе, что, кажется, вся палатка задрожала от страха. – Я понимаю, Вы думаете, что профессор Легасов неправ. Как мы это докажем?.. В этот момент Фомин понял, что проиграл. А Легасов и Щербина, похоже, спелись. Вот чёрт. *** Это был долгий и утомительный день, полный бесконечных переживаний за всё подряд, перерастающий в такую же долгую и тяжёлую ночь. Когда Пикалов вернулся с сообщением о пятнадцати тысячах рентген, а Фомина и Брюханова повязали и отдали под следствие, Щербина понял, что, к сожалению, всё только начинается. Впервые в жизни он не представлял, что делать и был почти готов сдаться. Его успокаивало только то, что рядом были люди, готовые впрягаться вместе с ним – военные, медики и, конечно же, учёные. Врачи, оценивавшие ущерб для человеческого организма, по докладу подтвердили, что пожарные и работники станции проявляют признаки тяжелейшей лучевой болезни и жить им осталось недолго, в лучшем случае – пару недель. Доктор Ильин особенно подчеркнул то, что комиссии тоже опасно находиться здесь, на заражённой территории, потому что рентгены имеют свойство накапливаться, и Сидоренко подтвердил, что каждый накопленный бэр (биологический аналог рентгеновского излучения) сокращает жизни Заместителя Председателя и остальных его невольных коллег по несчастью. Всё вместе это делало ситуацию почти безнадёжной. Ночное заседание длилось и длилось, обсуждения ходили по кругу, конструктивного ничего толком не говорилось; в речах звучали отголоски паники, смешанные с навалившейся усталостью. Кто-то спрашивал, как надолго могут растянуться работы по ликвидации и как много человек придётся к этой самой ликвидации привлечь; кто-то срочно требовал лекарство от облучения, но в основном обсуждалось, как могло случиться, что мог взорваться ядерный реактор, предназначенный исключительно для мирных целей. В конце концов, кто-то из присутствующих заметил, что из открытой зоны до сих пор валит дым столбом и неплохо было бы её прикрыть. И тогда сквозь весь этот неразборчивый гул голосов Щербина расслышал тот самый мягкий, чуть сипловатый голос, который уже практически стал для него символом спасения. – Прежде чем что-то где-то закрывать и планировать полевые работы, которые, конечно, придётся выполнить... Но это терпит... Сначала надо выяснить, горит ли активная зона или нет, и как можно скорее. Как минимум, если открытого пожара нет и не образуются новые изотопы, есть способы остановить выброс огромного количества радиации в атмосферу, и тогда можно будет расчищать зону вокруг реактора. – Профессор Легасов, – обратился Борис, наклоняясь к столу и привлекая внимания всей комиссии. – Наконец-то речь идёт о каких-то конкретных шагах, которые нужно предпринять. Давайте поставим вопрос о наличии пожара на повестку ближайших двенадцати часов... – Это много. Шесть часов – максимум, – перебил Легасов. Ох, он ничему не учится, тактичность и понятие субординации у него явно просто отсутствуют. Но сейчас это было им на руку. – Надо снова брать дозиметр, ещё пару приборов, и отправляться в ближайшее время. – Хорошо. Кто поедет? – Щербина обвёл присутствующих тяжёлым взглядом. Все знали теперь, что чем ближе к реактору, тем опаснее. – Военные? – Военные не смогут это определить, – тут же возразил Легасов. – Поеду я. Сердце Бориса ухнуло вниз. Мало того, что умный, прямолинейный и наивный, так ещё и безрассудный. Как этот человек вообще дожил до зрелого возраста? – Исключено, – отрезал Щербина. – Там опасно. – Только учёный сможет ответить на поставленные вопросы, – парировал Легасов. – Вы никуда не поедете, Валерий Алексеевич! Они снова, уже который раз за первые сутки знакомства, смотрели друг другу в глаза, не отрываясь и почти не моргая. Ни один человек за всю жизнь Щербины, особенно при нынешнем его положении, не позволял себе так смотреть на него, открыто и без стеснения. Как на равного. И Щербина пока не мог понять, восхищает его это или злит – не было времени разбираться со своими переживаниями, когда в двух километрах отсюда развороченное жерло реактора источало невидимую смерть. – Я поеду, – почти шёпотом ответил академик, но этот шёпот прозвенел по комнате, эхом отдаваясь от стен. – Это мой долг, Борис Евдокимович. Мотовилов был готов поклясться, что Щербина – не единственный в этой комнате, от чьего тихого голоса могут встать волосы дыбом. *** Борис не знал, куда себя деть в ожидании возвращения Валерия Легасова. Остальные члены комиссии разошлись подремать – их всех отправили в гостиницу «Полесье» в Припяти и предоставили лучшие комнаты. Совещания вели в конференц-зале. Щербина отправил отдохнуть и помощника, пообещав разбудить, когда Легасов вернётся с данными, а сам не мог заставить себя даже прилечь. Что делать, если активная зона не горит? А если горит?.. Что, если завтра комиссия лишится одного из своих коллег из-за радиации? Умный идиот, неловкий в жизни и смельчак в опасных ситуациях, Легасов сейчас там, прямо там, у эпицентра взрыва, пока его коллеги мирно посапывают в своих постельках... Где-то около часу ночи к Щербине постучал Мотовилов с сообщением, что Легасов вернулся, сообщил что реактор «молчит», что его дезактивировали, осмотрели медики и подтвердили, что прямой угрозы жизни нет, и он собрал в конференц-зале только учёных и придёт к Щербине доложить результат совещания. Борис облегчённо выдохнул, сам не понимая отчего: то ли от того, что проблема начинает решаться, то ли от новости о благополучном возвращении академика. Вскоре, как и обещалось из краткого рапорта его помощника, Легасов пришёл к нему сам. Некоторое время они просто сверлили друг друга взглядами, потом профессор наконец заговорил: – Мы с коллегами посовещались, каким образом действовать дальше. Большинство проголосовало за то, чтобы засыпать активную зону смесью из свинца, песка и диоксида бора. Конечно, это повлечёт за собой другие последствия, но у нас будет окно по времени, чтобы решить, что делать дальше. – Очень хорошо, – искренне отозвался Щербина. – Но... Нам нужно по меньшей мере... Две тысячи тонн, – осторожно предупредил Легасов. – Таково значение после коллективных расчётов. И смесь придётся сбрасывать с вертолётов, начиная с краёв, много ящиков может попасть мимо цели или развеяться по ветру, потому что пролетать над открытой активной зоной нельзя ни в коем случае... Повисла тишина. Борис обдумывал сказанное. Легасов, видимо, решив, что разговор с ним окончен, повернулся к двери, когда Щербина негромко окликнул: – Валерий Алексеевич. Профессор снова повернулся к нему лицом. – Да, Борис Евдокимович?.. – Я хочу исключить Вас из состава комиссии, – тихо произнёс Щербина. Он обдумывал это с тех пор, как ему сообщили о возвращении Легасова от реактора. – Ясно. Позвольте узнать, почему? – академик оставался спокоен, но Борис успел уловить тень печали в его глазах. – Здесь Вы в опасности. – Как и Вы. Как и все остальные. – Вы уже подвергли себя бо́льшей опасности, чем все остальные, вместе взятые... – Я был в защите там... – Не перебивайте, – тихо попросил Щербина, сглотнув вязкую слюну. Он только сейчас вспомнил, что ничего не ел с самого Оренбурга. Он был ужасно вымотан, и из-за этого его хвалёный самоконтроль трещал по швам. Но его почему-то не задела мысль, что Легасов видит сейчас настоящего Бориса, без привычной маски Заместителя Председателя. – Я хочу Вас исключить из комиссии, Валерий Алексеевич, но я этого не сделаю. Я уже понял, что Вам можно доверять, а в столь серьёзной ситуации мне нужны люди, на которых я мог бы всецело положиться. Внезапно что-то случилось с невозмутимостью Легасова, этого, казалось бы, дерзкого и бестактного человека; он опустил глаза, и на щеках его вспыхнул яркий румянец. – Я... Это... Спасибо большое, Борис Евдокимович... Это... Большая честь, правда, это важно для меня. – Не подведите нас, – резюмировал Щербина. – Доброй ночи. – А... А Вы... Что будете делать? – практически заикаясь, переспросил Легасов, всё ещё отчаянно краснея. – Доставать Вам две тысячи тонн песка и бора. Ступайте, отдохните. – А... Да. Доброй ночи, – на этих словах Легасов исчез за дверью. Усаживаясь у телефона и готовясь к череде долгих и утомительных звонков, Щербина внезапно поймал себя на том, что отчего-то улыбается.